Батюшка, я согрешила

Вечер в монастырской гостинице было тихим и благостным. За окном шелестел листвой сад, где братия выращивала овощи к столу, а из-за двери трапезной доносилось негромкое пение младших послушников. Отец Хаск, здоровенный мужчина с суровыми складками у рта и руками, привыкшими скорее к тяжелой работе, чем к четкам, перебирал бумаги при свете настольной лампы. Монотонность его занятия нарушил звук шагов — легких, цокающих, явно принадлежащих кому-то, кто в этих стенах выглядел бы неуместно, даже будучи одетым в мешковатую рясу. Дверь скрипнула, и в келью просочилась Анжела. На ней было то самое платье, которое, по мнению Хаска, стоило бы сжечь во дворе монастыря еще при входе, — ярко-розовое, блестящее и неприлично короткое. В руках она с самым невинным видом вертела яблоко, сорванное, судя по всему, с того самого монастырского дерева. — Папочка, — протянула она, облокачиваясь бедром о дверной косяк и стреляя глазками из-под длиннющих ресниц. — Я тут это… скучаю. Хаск даже не поднял головы, продолжая водить карандашом по строчкам. Анжела, ничуть не смутившись, проплыла к столу. Она грациозно, по-кошачьи, опустилась на край, положив ногу на ногу так, что розовая туфелька оказалась в опасной близости от его бумаг. Яблоко перекочевало в другую руку. — Папочка, я была плохой девочкой… — промурлыкала она, закусывая губу и подаваясь вперед. Тонкая ладонь с идеальным маникюром легла прямо на широкую грудь Хаска, поверх грубой домотканой рубахи. — Накажешь? Хаск замер. Медленно, очень медленно он поднял на нее тяжелый взгляд желтых глаз. В них не было ни капли смущения или похоти — только бездна ледяного терпения, которое, казалось, вот-вот лопнет. Он шумно выдохнул носом и, не сбрасывая ее руки, пробасил так, что задребезжало стекло в оконной раме: — Сколько можно повторять?! Правильно говорить: «Батюшка, я согрешила». Рука Анжелы дрогнула. Улыбка сползла с лица, сменившись искренним недоумением. Она хлопнула ресницами, пытаясь переварить услышанное, и уставилась на свою ладонь, все еще лежащую на его груди, как на предательницу. — Чего? — выдохнула она, растеряв весь свой сценический образ. — Того, — отрезал Хаск, убирая ее руку со своей груди так же бесцеремонно, как отодвинул бы со стола надоевшую муху. Он взял яблоко, которое она все еще сжимала в другой руке, и положил его на стол перед собой. — Яблоко — в трапезную, завтра на пирог. Язык — за зубы, пока не научишься обращаться к священнику. Свободна. Анжела так и осталась сидеть на краю стола, открыв рот. Хаск же вновь уткнулся в свои бумаги, давая понять, что аудиенция окончена, а его душевное равновесие ничуть не пострадало от этого вторжения.