В твоём раю нет ангелов

Девушка уже смирилась с этой духотой и бесконечным спазмом в груди; с нехваткой кислорода и раздробленными ребрами. Но то, что после всего этого её еще и потащили к обрыву, казалось тошнотворно ироничным. Веки налились свинцом, а в легких, вытесняя воздух, все отчетливее ощущалась хлюпающая влага. — Думаешь, выживет? — раздался наглый голос. Хрупкое тело волокли за руки, словно мешок картошки. — Узумаки же. Живучие, твари. — Тц. Не хотелось марать рук, — послышался сухой звон выходящего из ножен клинка. В следующий миг перед закрытыми глазами полыхнула вспышка, подобная молнии. Шелест листвы и яростный порыв ветра растрепали волосы. Земля под ногами исчезла. Свободное падение. «Вот он, — мелькнула мысль, — настоящий конец». Когда глаза впервые за долгое время по-настоящему открылись, взору явилось бескрайнее голубое небо. Девушка замерла. Впервые искренне уверовав в чудо, она бежала по раскаленному песку и кричала в сторону моря. Её прошлая жизнь оборвалась на двадцатом году, во время операции. Последние два года она провела сидя, перебираясь с места на место лишь с помощью родителей и инвалидной коляски. Но сейчас, чувствуя, как песок, подобно лаве, обжигает ступни, ей хотелось выть от восторга. Выплеснуть всю боль мира в одном крике и, наконец, сделать то самое заветное колесо. Желания внутреннего ребенка всегда были в приоритете. Она крутилась, пока мир перед глазами не превратился в пестрое марево. И именно в этот момент в её личном раю появились они. Люди, на чьих лицах оскал сидел так же естественно, как ручка на кружке. — Это мой рай! Вам здесь не место! — крикнула она в пустоту и снова закружилась в танце. Было слишком хорошо стоять на собственных ногах, без опор и дикой боли в позвоночнике. Хотелось петь. — Детка, с чего ты взяла, что это рай? — мужчины подошли ближе. Один из них смотрел на неё как на товар, липким взглядом ощупывая босые ноги. — Я умерла. А значит, это мой рай, — она ссутулилась, пытаясь унять внезапную дрожь в груди. — И как же ты умерла? — спросил второй, пока первый начал обходить её по кругу, оценивающе прищурившись.

— А вы кто? Неужели ангелы? Они зашлись в хохоте — жутком, гортанном, точно демоны перед пиршеством. Внутренний голос взвыл: беги! И она сорвалась с места, сияя от счастья. Она может бежать! Чувствовать мышцы, толчки земли, натяжение связок. Если её рай полон демонов, что ж — теперь у неё есть ноги, чтобы от них скрыться. Лес принял её в объятия мгновенно. Исполинские жилистые деревья уходили в зенит, переплетаясь толстыми корнями. Перепрыгивая через препятствия, она поражалась легкости собственного тела — оно казалось невесомым, почти парящим. Обернулась: никого. Погони не было. — Это всё не по-настоящему, — прошептала она, — но, боже, как хочется остаться здесь подольше. Замедлив шаг, она вышла на поляну и замерла в восторге. Прямо перед ней, скрытый в гуще зелени, зиял обрыв. Грохот водопада, разбивающегося о камни где-то далеко внизу, пьянил. Девушка опустилась на траву, пытаясь перевести дух от головокружительного счастья. — Я хожу! Черт возьми, да! — закричала она во все горло. Всё меркло перед этим забытым чувством свободы. — Вот ты где! — сверху рухнуло тяжелое тело, придавливая её к земле. К горлу прижалось холодное лезвие. — Расскажешь, откуда ты взялась, милая? — Эт-то мой рай! — голос сорвался на хрип. — Вы не можете мне на-навредить! Острие медленно прочертило линию от шеи до солнечного сплетения. Тёплая струйка крови потекла к спине, обжигая кожу реальностью боли. — В твоем раю нет ангелов. Голова казалась набитой свинцом. Если бы не пульсирующая вена на лбу, девушка решила бы, что всё еще спит. Яркий белый свет резал зрачки, а онемевшие конечности почти не слушались. — Она будет жить, Минато-сенсей? — детский голос окончательно выдернул её из паутины бреда. — Конечно, Какаши. Мы успели вовремя. Веки медленно разошлись. Прямо перед ней сияли небесно-голубые глаза. Блондин мягко улыбнулся и положил ладонь ей на голову, едва касаясь волос. — Всё в порядке. Ты в безопасности. По телу прошла судорога. Перед ней стоял герой манги, над смертью которого она пролила столько слез. Он улыбался так тепло, так по-отцовски… — Минато! — в палату влетела красноволосая женщина. Яростно жестикулируя, она подскочила к мужчине, который уже успел подняться с края кровати в ожидании нагоняя. Но, к удивлению больной, женщина резко сменила траекторию и обхватила её ладонями за щеки. Лазурные глаза Кушины с беспокойством исследовали лицо девушки, а затем руки, бесцеремонно задирая рукава больничной робы. Внезапная судорога скрутила мышцу, и девушка, вскрикнув, подскочила на койке, вцепившись в икру. Боль была всепоглощающей, острой, но… прекрасной. — Нога! — голос прозвучал чужой, непривычно звонкий. Девушка подняла взгляд на опешивших шиноби, и её лицо расплылось в широкой улыбке. — Я стою! Вы видите? Я, черт возьми, стою! Минато обменялся коротким взглядом с Кушиной. Взор девушки опустился чуть ниже, на округлившийся живот куноичи. Мысли путались, подсовывая кадры из прочитанных глав, которые никак не могли быть реальностью. Но тепло чужой руки на плече было слишком настоящим. — Да, мы видим, — Кушина подошла ближе, и её улыбка стала мягче. — Теперь с тобой всё будет хорошо, даттебане! Осознание билось в черепной коробке испуганной птицей. Разум, воспитанный на логике её прошлого мира, отчаянно цеплялся за теорию о тяжелой травме и галлюцинациях. «Это просто шок, — твердил внутренний голос, — мозг подставил знакомые образы под лица спасителей». Но тепло ладони Кушины, всё еще тлевшее на плече, было слишком плотным, слишком осязаемым для плода воображения. Она попыталась сесть ровнее, но мир предательски качнулся. Перед глазами поплыли серые мушки, постепенно сплетаясь в сплошную пелену, закрывающую обзор. Где-то в углу палаты послышался шорох — тихий шаг Какаши или скрип двери — но повернуть голову не хватило сил. Сознание, едва коснувшись реальности, снова сорвалось в бездну. Следующие три месяца превратились в бесконечный цикл из коротких вспышек яви и глубоких, изнуряющих обмороков. Пока тело неподвижно лежало на больничной койке, внутри него разворачивалась катастрофа. Метаморфоза не спрашивала разрешения. Она началась глубоко в животе, там, где у обычных людей пустота, а у жителей этого мира — очаг. Девушка чувствовала, как внутри неё прокладываются новые русла. Это не было похоже на кровеносную систему; это были огненные нити, выжигающие свои пути сквозь мышцы и органы. В моменты особо сильных приступов её сознание превращалось в поле битвы. Сначала был огонь. Невыносимая лава текла по венам, испепеляя остатки «старого» человека. Ей казалось, что кости плавятся, превращаясь в жидкий металл, чтобы застыть в новой, более прочной форме. Затем пришел холод. Раскаленные потоки мгновенно превращались в арктический лед. Тело на койке выгибалось в бессильном припадке, пальцы судорожно сжимали простыни, пока каналы чакры — чужеродные и пугающие — врастали в нервную систему, срастаясь с ней в единое целое. Мозг, милосердно оберегая её от безумия, погружал её в метафорический сон. Она плыла по бездонному океану, чьи черные волны ласкали её волосы. Здесь не было боли, не было имен Минато или Кушины, не было прошлого. Только вязкое, серое безразличие. Но покой был иллюзией. В какой-то момент океан начал густеть. Вода становилась тяжелой, как ртуть, а затем — замерзла. Огромная ледяная глыба сковала её, запечатывая внутри обновленное естество. Волны больше не могли пробить этот панцирь. Голос, подобный скрежету металла по льду, вывел её из вязкого кошмара. Этот звук был тонким, едва уловимым, но он стал той самой трещиной, из-за которой её ледяной панцирь начал крошиться. Лед, сковавший её сознание, начал покрываться трещинами. Глухой рокот в ушах сменился мерным писком медицинских приборов и шелестом занавесок, раздуваемых ветром. Мир больше не был лавой или арктической пустыней. Он стал больничной палатой, пропахшей антисептиками и утренней свежестью Конохи. Она не открывала глаз. Сил хватило лишь на то, чтобы слегка шевельнуть кончиками пальцев. Тяжелое одеяло ощущалось как броня. Рядом кто-то был. Она чувствовала присутствие — тихое, едва уловимое дыхание и ауру спокойствия, смешанного с глубокой усталостью. Тихий шорох переворачиваемой страницы книги разрезал тишину. Горло саднило, словно она глотала битое стекло. Язык не слушался, но внутри, в самой глубине её существа, всплыл обрывок сна. Там, в океане, кто-то звал её… или она звала кого-то? Образ рассыпался, оставив после себя лишь короткий, резкий звук. — Р-рен… — сорвался с сухих губ едва слышный выдох. Но в тишине стерильной палаты этот хриплый шепот прозвучал как гром. Звук перелистываемой страницы мгновенно затих. Стул скрипнул по деревянному полу, и чья-то прохладная рука осторожно легла на её запястье, проверяя пульс. — Ты проснулась? — голос был ломающимся, подростковым, но уже непривычно серьезным для ребенка. Девушка с трудом разлепила веки. Свет больше не слепил, он мягко обволакивал фигуру мальчика. Очертания предметов стали четкими: белые стены, капельница с мутноватой жидкостью и фигура в темном жилете шиноби, застывшая совсем рядом. На краю её кровати сидел мальчик. Пепельные волосы, часть лица скрыта маской, а на лбу — протектор с символом листа. Какаши. Он выглядел старше, чем в ту их первую, бредовую встречу. Под глазами залегли тени, выдававшие долгие часы бдения. В руках он держал небольшую книгу, которую тут же отложил в сторону. — Рен? — переспросил он, внимательно вглядываясь в её глаза. — Это твоё имя? Девушка хотела ответить, что нет, что она не знает, кто это, но язык не слушался. Горло пересохло, превратившись в наждачную бумагу. Она лишь слабо кивнула, не в силах сопротивляться ярлыку, который судьба так услужливо ей подбросила. Пусть будет Рен. В этом мире у неё всё равно не было ничего своего. Какаши встал и кивнул, его движения были резкими, порывистыми, словно он пытался сбросить оцепенение. — Медики говорили, что твои каналы чакры перестраиваются и ты можешь не прийти в себя. Кушина-сан приходила каждый день… до прошлой недели. Сейчас ей тяжело ходить. Какаши подошел к окну и приоткрыл его, впуская в палату свежий ветер Конохи. — Я сообщу Минато-сенсею. Он исчез в окне так быстро, что она не успела даже моргнуть. Девушка осталась одна. Она медленно подняла руку — теперь под кожей пульсировала сила. Она не просто чувствовала руку; она ощущала каждый капилляр, каждое движение невидимой энергии, которая теперь текла по ней вместо крови. Она закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Океан внутри больше не был холодным. Теперь это была река. Мощная, необузданная и бесконечно живая. Дверь палаты тихо скрипнула, и в коридоре послышались размеренные шаги. Рен — теперь она привыкала к этому звуку своего нового имени — попыталась сглотнуть, но в горле всё еще стоял ком. В палату вошел мужчина в белом халате, с блокнотом в руках. Его взгляд, поначалу дежурный и усталый, мгновенно преобразился, когда он увидел её открытые глаза. — Невероятно… — пробормотал он, подходя ближе. — Три месяца в глубочайшем коматозном состоянии после полной перестройки очага. Вы живое чудо, молодая леди. Он осторожно посветил ей в глаза фонариком, заставляя Рен поморщиться. Его пальцы коснулись её шеи, проверяя пульс. — Чакра стабилизировалась. Каналы, которые буквально выжигали вас изнутри, теперь работают как часы. Я бы сказал, что вы здоровее многих наших ирьенинов, — врач сделал пометку в блокноте и чуть улыбнулся. — Как вы себя чувствуете… Она открыла рот, пробуя голос, который всё еще казался ей чужим. — Легко… Слишком легко. Будто я из ваты. — Это нормально. Ваша нервная система адаптируется к новой пропускной способности энергии. Постарайтесь не делать резких движений. Врач еще не успел закончить фразу, как в коридоре раздался шум — нестройный, торопливый топот и громкий, ни с чем не сравнимый голос: — С дороги! Я сказала — пропустите! Какаши сказал, что она открыла глаза! Врач едва успел отойти в сторону, как дверь буквально распахнулась. На пороге стояла Кушина. Рен невольно затаила дыхание. За те три месяца, что она провела в забытьи, красноволосая куноичи изменилась. Теперь её живот был настолько большим, что она слегка придерживала его снизу рукой, а её походка стала тяжелой, утиной, но в глазах по-прежнему полыхал тот же неукротимый огонь. — Ох, — Кушина замерла, её лицо на мгновение смягчилось, а губы задрожали. — Ох, даттебане… Ты действительно очнулась! Она подошла к кровати, и Рен почувствовала исходящее от неё тепло — оно было таким мощным, что казалось, будто рядом включили обогреватель. Это была энергия жизни, настолько плотная, что её можно было потрогать. — Мы уже начали бояться, — Кушина осторожно опустилась на край койки, тяжело вздохнув. — Минато места себе не находил, а Какаши… этот паршивец хоть и строит из себя ледяную глыбу, торчал здесь каждую свободную минуту. Я Кушина. Кушина взяла ладонь Рен в свои. Руки девушки казались крошечными и бледными на фоне живых, крепких ладоней Кушины. — Какаши сказал, тебя зовут Рен? — Кушина прищурилась, внимательно изучая лицо девушки. — Красиво. Коротко и ясно. Но, Рен, ты хоть что-то помнишь? — Девушка отрицательно качнула голвой. Прикинуться дурочкой еще никому не вредило. Кушина потянулась к тумбочке и достала небольшое ручное зеркальце. — Тогда начнем с самого начала. Взгляни. Рен дрожащими руками взяла зеркало. Ожидая увидеть бледную тень себя прежней, она замерла, не в силах отвести взгляд от незнакомки в отражении. На неё смотрела девушка с кожей цвета слоновой кости, на которой ярким всполохом выделялись волосы — густые, непокорные, цвета спелого граната. Они каскадом спадали на плечи, а несколько прядей дерзко обрамляли лицо, делая его черты более острыми и решительными. Но самым поразительным были глаза. Небесно-голубые, почти прозрачные, они сияли из-под тонких бровей, словно два чистых ледника. В них не осталось и следа от той болезненной мути, что преследовала её долгие годы — теперь в этом взгляде читалась скрытая, опасная сила. — Ох… — выдохнула Рен, касаясь кончиками пальцев своей щеки. — Видишь? — Кушина довольно прищурилась, указывая на отражение. — Настоящая красавица из нашего клана Узумаки, даттебане, — в её голосе послышалась гордость Рен рассматривала себя, подмечая детали, которые теперь станут её реальностью. На её левом плече алела татуировка — спираль клана Узумаки, символ, который теперь был выжжен не только на ткани её будущей одежды, но и в самой её сути. Она больше не была сломленной девочкой в коляске. В зеркале отражалась куноичи, чья внешность была одновременно прекрасной и пугающей. Она перевела взгляд ледяных глаз на большой живот Кушины, понимая, что время до трагедии, которую она знала по манге, стремительно сокращается. Ребенок внутри Кушины уже совсем скоро должен был появиться на свет. — Как… как вы? — Рен кивнула на её живот, стараясь перевести тему со своей внешности. Кушина рассмеялась, и этот смех заполнил всю палату. — Этот маленький лисенок пинается так, будто хочет выучить технику Летящего Бога Грома еще до рождения! Весь в отца, — она нежно погладила живот. — Скоро родится. И знаешь что? Ты обязательно должна будешь с ним познакомиться, когда окрепнешь. Рен сглотнула. Она знала, что за этим «скоро» стоит ночь, которая изменит всё. Но сейчас, глядя в счастливые глаза Кушины, она чувствовала только одно: она сделает всё, чтобы этот рай не превратился в пепел. — Когда Минато принес тебя в деревню, я не могла поверить его словам… Но когда увидела эти алые волосы, такие же родные, как мои собственные, моё сердце просто… — Кушина запнулась, её глаза мгновенно наполнились влагой. — Мне так жаль. Прости меня, Рен. — Почему ты извиняешься? — голос Рен прозвучал тише, чем ей хотелось бы. Её сознание, еще не до конца окрепшее после комы, отчаянно пыталось сопоставить картинку из манги с этой живой, страдающей женщиной. В голове всё еще крутились сухие факты сюжета, но они казались картонными на фоне той искренней боли, что исходила от Кушины. Внутри Рен ворочалось странное, тяжелое чувство — смесь вины за свое знание и непонимания такой внезапной, слепой любви. — За то, что мы не нашли тебя раньше! — Кушина всхлипнула; бушующие гормоны окончательно взяли верх над выдержкой куноичи. — Если ты была на землях Страны Огня, мы должны были первыми прийти на помощь! Столько времени… Сколько же тебе пришлось пережить? Твоя семья, дом… Мы ничего о тебе не знаем, — она шумно шмыгнула носом. — И ты! Ты ведь тоже ничего не помнишь, даттебане! — К-кушина, тише… — Рен подалась вперед и нерешительно положила ладони на плечи женщины, пытаясь унять этот стихийный порыв эмоций. Прикосновение подействовало почти мгновенно. Кушина замерла, её всхлипы затихли, и она подняла взгляд на девушку. Но стоило её рукам коснуться пальцев Рен, как она вздрогнула. — Твои руки… Боже, ты совсем замерзла? — она тут же обхватила ладони Рен своими, пытаясь согреть их лихорадочным теплом. — У моей тети всегда были такие же ледяные руки… Кушина грустно улыбнулась. На мгновение слезы в её глазах высохли, уступая место тени далеких, почти стертых воспоминаний. — Она обладала кеккей генкаем, связанным со льдом. И даже в самый жаркий полдень её кожа оставалась прохладной, как горный ручей… Кушина вдруг осеклась, плотно сжав губы. Она явно сболтнула лишнего — того, что не предназначалось для ушей девочки, только что выбравшейся из комы. Она посмотрела на Рен долгим, пронзительным взглядом, в котором читалось немое обещание защиты, а затем снова просияла своей фирменной, солнечной улыбкой. — А впрочем, забудь! Это всё мои разбушевавшиеся гормоны. Хочешь, я лучше расскажу тебе легенды нашего клана? О временах, когда лишь красный цвет волос заставлял врагов уважать нас? Рен лишь молча кивнула. Она смотрела в это доброе лицо и гнала прочь мысли о будущем, о запечатанном Лисе и о крови на улицах. Сейчас ей хотелось только одного: просто слушать этот голос, чувствовать тепло чужих ладоней и верить, что в этом мире легенды всегда заканчиваются хорошо.

***

Коноха в лучах предзакатного солнца казалась нарисованной золотой тушью. Воздух был густым, пахнущим жареным мясом из лавок и разогретой хвоей. Для Рен каждый такой выход на улицу всё еще напоминал сон — она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что её ноги не подобны бесполезному аппарату, а уверенно чеканят шаг по вымощенным дорожкам. Но прогулки становились всё короче. Кушина, чей живот теперь казался необъятным, тяжело опиралась на локоть девушки. Её походка стала медленной, а дыхание — прерывистым. — Ну же, Рен-тян, — Кушина остановилась у края моста, обмахиваясь ладонью. — Не спи на ходу! Попробуй еще раз. Просто сосредоточься на кончиках пальцев. Рен вздохнула, глядя на свои ладони. Последнюю неделю Кушина была одержима идеей пробудить в ней активную чакру. — Представь, что внутри тебя не река, а… ну, скажем, котел с кипящим супом! — Кушина энергично зажестикулировала, едва не теряя равновесие. — Тебе просто нужно зачерпнуть половником и выплеснуть это наружу. Даттебане, это же так просто! Рен послушно закрыла глаза. Она попыталась найти тот внутренний холод, который сковал её в коме. Где-то в глубине живота действительно теплился очаг, но стоило ей потянуться к нему, как энергия ускользала, словно ртуть. — Ничего не выходит, — прошептала Рен, открывая глаза. В этот момент затылок обдало знакомым холодом. Это не была её чакра — это было ощущение чужого присутствия. С тех пор как она очнулась, это чувство преследовало её постоянно. Кто-то наблюдал. Кто-то невидимый, быстрый и невероятно сосредоточенный. Она украдкой скользнула взглядом по крышам ближайших домов. Пусто. Лишь шелест черепицы да пара воробьев. Но Рен знала: за ближайшим дымоходом, в тени водостока, затаился пепельноволосый мальчик в маске. Какаши. Он не просто сопровождал их как телохранитель Кушины — он опасался, столь близкой к беременной женщине незнакомке. Рен чувствовала его подозрительность кожей. Для него она была аномалией, слишком неудачно появившейся из ниоткуда. — Ты слишком напряжена, — Кушина мягко накрыла её руку своей. — Ты всё время оглядываешься. Чувствуешь Какаши? Не обращай внимания, этот мелкий ворчун просто слишком серьезно относится к приказам Минато. Кушина заставила Рен прижать ладонь к деревянным перилам моста. — Забудь про Какаши. Забудь про меня. Почувствуй дерево. Оно живое. Попробуй передать ему хотя бы каплю своего холода. Если не научишься контролировать потоки сейчас, они сожгут тебя изнутри, когда придет время… Последние слова Кушина произнесла тише, и в её голосе Рен услышала эхо будущего, того что скоро произойдет с этой светлой девушкой и ее ребенком. Рен стиснула зубы. Она не хотела быть свидетелем этого. Она хотела просто ходить по этому мосту, жить, вдыхать воздух полной грудью. Внезапно под её ладонью дерево хрустнуло. Маленькое пятнышко инея, не больше монеты, расцвело на перилах, мгновенно побелев. Кушина ахнула, просияв от радости, а Рен снова почувствовала, как взгляд с крыши стал острее. Какаши зафиксировал результат. — Получилось! — Кушина обняла её одной рукой, прижимая к своему горячему боку. — Видишь? Ты настоящая Узумаки. Сильная, холодная и… очень упрямая. Рен смотрела на тающий под солнцем иней. Ей хотелось крикнуть Кушине, чтобы та бежала, чтобы скрылась, чтобы не доверяла этой ночи. Но вместо этого она лишь крепче прижалась к женщине, которая была так опасно добра к своему будущему палачу. — Мне нужно поговорить с Минато, — девушка осеклась поднимая голову на красноволосую, — Хокаге… — Да-да, ты торочишь мне об этом уже неделю. Сегодня он обещал вернуться к ужину, тогда и поговорите, — она ласково провела ладонью вдоль волос, — Я же надеюсь это не что-то из ряда «Я устала с вами жить!» или «Дайте мне комнату в общежитии!»? — она пародировала голос Рен добавляя обильную жестикуляцию. — Нет, я бы не посмела, — девушка закусила губу. Ей хотелось как можно скорее поговорить с Намикадзе о скорой смерти. Предупредить его и не дать этим алым волосам увязнуть в крови. — Честно говоря, я бы наоборот, никогда бы не посмела отказаться от подобного покровительства! Спасибо! Кушина хмыкнула переводя взгляд на крышу соседнего здания. — Вот! — она крикнула в пустоту. — Кто-то умеет благодарить в отличии от некоторых! Никакого ответа не последовало, впрочем женщина его и не ожидала, лишь вцепившись в локоть девушки аккуратно шагала домой. Домик Минато и Кушины был под стать своим хозяевам — уютное гнездо, спрятанное в тихом жилом квартале Конохи, где шум центральных улиц стихал, уступая место шелесту листвы. Когда они подошли к калитке, Рен невольно замедлила шаг. Это было небольшое двухэтажное здание с кремовыми стенами и пологой черепичной крышей, типичное для деревни, но согретое какой-то особенной, домашней аурой. По обе стороны от крыльца Кушина разбила небольшой сад — там уже вовсю цвели яркие астры, а у самого входа в горшках ютились пряные травы, аромат которых смешивался с запахом влажной земли. — Проходи, Рен-тян, не стой на пороге, — Кушина подтолкнула её в спину, заходя внутрь. Внутри дом казался еще более живым. В прихожей Рен аккуратно поставила свои сандалии рядом с массивными ботинками Минато и аккуратными сменными тапочками. Центральное место на первом этаже занимала просторная гостиная, объединенная с кухней. Здесь всё дышало ожиданием новой жизни. В углу стояла наполовину собранная детская кроватка из светлого дерева, а рядом — плетёная корзина, забитая мягкими пеленками и крошечными вещами. На стенах висели фотографии в рамках: молодая Кушина с пышным букетом, Минато в плаще Хокаге и их совместный снимок на фоне монумента, где они оба выглядели неприлично счастливыми. А кухня была заставлена баночками со специями, где на большом деревянном столе уже ждала заготовленная посуда к ужину. Поднявшись на второй этаж, Кушина указала на комнату Рен, расположенную прямо напротив их спальни. — Отдыхай пока, а я начну готовить. Если Минато опоздает хоть на минуту — я заставлю его съесть весь имбирь в доме в одиночку! — Кушина шутливо погрозила кулаком в потолок, явно обращаясь к невидимому мужу, и уплыла на кухню, напевая какой-то незамысловатый мотив. Рен зашла в свою комнату. Она была небольшой, но светлой, с окном, выходящим на задний двор. Здесь пахло свежим деревом и чистым постельным бельем. На письменном столе стояла пустая чернильница и стопка чистой бумаги — безмолвный призыв Минато записывать всё, что она вспомнит. Девушка подошла к окну и прислонилась лбом к прохладному стеклу. Отсюда была видна верхушка Скалы Хокаге. Где-то там сейчас был Намикадзе, решающий судьбы тысяч людей, пока его жена здесь, внизу, напевала песни и гладила живот. Рен чувствовала, как внутри неё, под ребрами, снова шевельнулся тот самый холод. Он требовал выхода. Она посмотрела на свои руки и сжала их в кулаки. Ей нужно было не просто поговорить с Минато. Ей нужно было заставить его поверить. Поверить девчонке с амнезией, которая знает слишком много о скорой крови. Её взгляд снова метнулся к календарю над кроватью. Взгляд зацепился за обведенную дату — 10 октября. Оставались считанные дни до этого кровавого пиршества демонов, и Рен как никогда остро ощутила: она не хочет снова остаться одна. Не в этом мире. Тени по стенам удлинялись, сплетаясь в причудливые узлы, и Рен не смогла сопротивляться внезапному, тяжелому позыву уснуть. Стоило голове коснуться подушки, как реальность померкла, уступая место вязкой, липкой пустоте. Она снова оказалась на том пляже. Но небо больше не было лазурным, а воздух не пах солью. Вместо песка под ногами хлюпнула жидкая лава, мгновенно вгрызаясь в кожу до самых костей. Рен задохнулась от смрада паленой плоти и гнили. Глаза жгло, мир заливало багровым цветом. Она посмотрела вниз и захлебнулась криком. В кипящей магме, переплетаясь конечностями, плавали тела. Шиноби в разорванных жилетах, гражданские, дети… И среди них — они. Кушина и Минато. Их мертвые, остекленевшие глаза были направлены прямо на неё. Тела, пробитые насквозь огромным когтем, обнажали истерзанное нутро. Рен замерла. Кровь в её жилах не просто остыла — она превратилась в лед, разрывающий сосуды. Трясущимися руками она пыталась зажать рот, заглушить скулящий стон, который тонул в яростном, сводящем с ума вое Девятихвостого, сотрясающем самые основы мироздания. — Ты нас убила, — сухой, лишенный жизни голос сорвался с окровавленных губ Кушины. — Ты могла это остановить, — вторил ей Минато. Его стеклянный взгляд прошивал Рен насквозь, лишая права на оправдание. Рен закричала. В этот миг она с ужасом осознала: её прошлая жизнь, лица родителей, запахи родного дома — всё испарилось. Память о двадцати годах в другом мире стерлась, оставив лишь этот кровоточащий шрам — знание будущего. Будущего, которое она не в силах изменить.

***

— Старейшины настаивают, чтобы на родах присутствовала Рен, — Минато поджал губы, намеренно избегая прямого взгляда. Но он кожей чувствовал, как голубые глаза жены начинают искриться праведным гневом. — Если что-то пойдет не так… мне нужен будет новый сосуд, чтобы запечатать Кьюби. — Минато, она ребенок! — вскрикнула Кушина, и этот звук эхом отозвался в гостиной. — Она даже не из Конохи! — Ты тоже была ребенком, когда унаследовала Лиса, — он наконец развернулся к окну, вглядываясь в догорающий за горизонтом закат. Силуэт Хокаге казался непривычно жестким. — Если всё пойдет по этому сценарию… ты, наконец, будешь свободна от этого бремени. — А ты спросил, нужна ли мне такая свобода?! — её голос сорвался на крик. — То, что она Узумаки, не делает её тело стальным! Она едва научилась дышать в этом мире, она чакрой пользоваться толком не умеет! Ты хочешь обречь её на то же проклятие, что несла я? — Поэтому мы будем рядом. Мы сделаем это вместе, — Минато потер переносицу, перед глазами всё еще стояли лица старейшин и их холодные, расчетливые доводы. — Никто не узнает о её происхождении. Мы объявим её твоей дальней родственницей, спрячем под крылом Хокаге… — Она человек, Минато. Не запасной инструмент! — голос Кушины дрогнул, в нем прорезались слезы. — Ты разве не помнишь её глаза? Когда она впервые их открыла, она смотрела на нас так, будто мы дикие волки, готовые её растерзать. А теперь ты предлагаешь оправдать её страхи? Предлагаешь использовать её как контейнер? — Мы проверили её систему каналов, Кушина, — голос Минато стал пугающе спокойным, профессиональным. — Как сосуд, она обладает потенциалом, который не уступает твоим показателям в её возрасте. Это факт. Кушина замолчала, и эта тишина была тяжелее любого крика. — Значит, ты уже всё решил за меня. — Это лишь на случай, если ситуация выйдет из-под контроля, — мужчина резко обернулся и подошел к ней. Он осторожно коснулся её локтей, пытаясь поймать её взгляд, найти в нем хоть каплю понимания. Его тяготило бессилие перед волей Совета. — Я тебя услышала, — она отвернулась, всматриваясь в алый, как кровь, закат за стеклом. — Только в самом крайнем случае. Слышишь? — Да. Если печать не выдержит… я не смогу позволить тебе занять место джинчуурики снова. Ты слишком слаба после родов. Ты точно… — Я знаю. — …погибнешь при повторном запечатывании, — выдохнул Хокаге на одном дыхании, видя, как ярость буквально кипит в теле жены. — Я. Знаю. Отчеканив каждое слово, Кушина резко сбросила его руки и отошла к противоположной стене, отделяя себя от него невидимой, но ледяной преградой. Она ушла на кухню не желая слышать слов мужа, которые слишком правильно резали ее душу. — Минато… — Рен почти бежала по лестнице, на ходу лихорадочно соображая, как ей стоит к нему обращаться. В этом мире вежливость была сродни броне, а суффиксы — её креплениями. Но разве можно называть господином того, чьи внутренности ты только что видела в кошмаре? — Просто Минато, — мужчина чуть повернул голову, сидя за столом. Он пожал плечами, заметив её замешательство. Рен лишь рвано кивнула. Осадок сна всё еще стоял в горле горьким комом, мешая смотреть им в глаза. Ей казалось, что если она задержит взгляд на их животах, то увидит там дыры от когтей. Кушина стояла у плиты, усердно помешивая что-то в котелке. Она даже не обернулась на громкий топот босых ног по деревянным ступеням, сосредоточенно сражаясь с ужином. — Мне нужно поговорить с тобой, Минато. Это очень важно. — Только после ужина! — Кушина с грохотом водрузила котелок в центр стола. От него поднимался неимоверно вкусный пар, пахнущий пряностями и домашним уютом, но голос женщины не предвещал ничего доброго. Хозяйка дома явно была в дурном расположении духа. Рен, решив не искушать судьбу, послушно принялась повторять за Хокаге: насыпала себе порцию под тяжелым, испытующим взглядом красноволосой куноичи. Кушина присела на стул, демонстративно придвинув его поближе к Рен и так же подчеркнуто отвернувшись от мужа. — Фто-то слуфилось? — Рен рискнула спросить с набитым ртом, пытаясь как-то разрядить эту почти осязаемую темную ауру, зависшую над столом. — Ничего важного, — отрезала Кушина. — Гормоны, все дела… — Минато виновато улыбнулся и тут же уткнулся носом в тарелку, стоило жене лишь повести бровью в его сторону. — Молчать, Намикадзе! — Есть, мэм! — Минато вытянулся в струнку, не выпуская палочек из рук. Рен невольно улыбнулась. Ситуация была до нелепости комичной — великий Четвертый Хокаге, Желтая Молния Конохи, пасовал перед беременной женой. Именно такой она представляла себе жизнь Наруто, если бы канон не был так беспощаден. В гармонии, шуме и безусловной любви. Но улыбка быстро растаяла. Рен почувствовала, как под столом её колени начинают мелко дрожать. В этой идиллии она видела хрупкое стекло, которое разобьется всего через несколько дней. — Минато, — она отложила палочки, и звук дерева о керамику прозвучал слишком резко. Двери резко распахнулись и в проеме появился шиноби в белой лисичей маске. Его отдышка и ссутуленный вид выдавал как наскоро он сюда добирался. Минато подорвался, на ходу забирая с крючка свой плащ Хокаге. У двери он обернулся и едва громко произнес: — Мы обязательно поговорим позже.