В твоём раю нет ангелов

Какаши поймал её бережно, бесшумно опустившись вместе с ней на колени прямо на холодный пол. Левая ладонь Рен всё еще слабо кровоточила от порезов льда. Он долго сидел так в темноте, баюкая её на своих груди, слушая её рваное, но постепенное выравнивающееся дыхание. Он не спал всю ночь. Призвав Кацую через специальный медицинский свиток, который ему когда-то оставила Цунаде для экстренных случаев, Какаши заставил крошечный слизень обработать её изрезанные ладони и запястья. Кацуя лишь печально вздохнула, признавая глубокое ментальное истощение Узумаки, и поделилась мягкой успокаивающей чакрой, погружая девушку в глубокий лечебный сон без сновидений. Когда первые робкие лучи зимнего солнца пробились сквозь заснеженные ставни, Рен медленно открыла глаза. Голова была тяжелой, во рту пересохло, но того удушливого безумия, что накрыло её ночью, больше не было. Она обнаружила себя лежащей на чистом, теплом футоне, укрытой тяжелым одеялом до самого подбородка. Её ладони были аккуратно, профессионально забинтованы чистой белой марлей. В комнате пахло… лекарствами и свежим бульоном. Рен повернула голову. Какаши сидел рядом на полу, прислонившись спиной к стене. На нем снова была его привычная черная маска, но протектор был сдвинут вверх, обнажая оба глаза. Вокруг его серого глаза залегли глубокие темные тени — свидетельство абсолютно бессонной ночи. В руках он держал небольшую пиалу с горячим, дымящимся лечебным отваром. Заметив, что она проснулась, Какаши шевельнулся. Его взгляд был мягким, лишенным той пугающей ночной одержимости, но в нем читалась железобетонная, вековая решимость. — Доброе утро, жена, — тихо произнес он, протягивая ей пиалу. — Пей. Я делал строго по инструкции, но всё равно не уверен во вкусе. Рен попыталась приподняться на локтях, но забинтованные ладони отозвались тупой болью. Какаши тут же перехватил её под спину, помогая сесть и подкладывая подушку. — Извини за то, что устроила ночью, — прошептала она, глядя на свои белые бинты. — Я вела себя как… — Ты вела себя как человек, которому больно, — перебил её Какаши, поднося край пиалы к её губам. — И ты спросила, как я это пережил. Я отвечу тебе теперь, когда ты способна слышать. Я никак это не пережил, Рен. Просто пусто жил. Запер эту боль глубоко внутри, под тремя слоями масок и сотен миссий, надеясь, что оно сожрет меня раньше, чем я успею сойти с ума. Но у тебя есть то, чего не было у меня. Он отставил пиалу и осторожно коснулся ладонью её забинтованной руки. — У тебя есть я. И я не дам тебе запереть эту тьму в себе. Мы будем разламывать её вместе. Трещина за трещиной, шрам за шрамом. Рен посмотрела в его преданные серые глаза и сделала первый глоток. Горькая трава обожгла язык, но в груди впервые за долгое время стало по-настоящему спокойно. Они действительно были двумя монстрами, но они были вместе. — Я же говорил, что помогу тебе встать? — он наклонился ближе и невесомо поцеловал её в лоб. — Уже однажды помог. А теперь… теперь я чувствую себя обузой, — Рен опустила глаза, не смея видеть в его взгляде отражение собственной слабости. — Знаешь, какие клятвы дают муж и жена? — на его уставшем лице появилась легкая, теплая улыбка. — И в горе, и в здравии, Рен. Твоя боль — наша. Просто доверься мне. Мы научимся с этим жить. Оба. — А если я не справлюсь? — она начала нервно теребить края бинтов на запястьях. — Я… я стала такой слабой. Мелкие дорожки слез снова поползли по её подбородку, капая прямо на марлю. — Рен, — Какаши обнял её, бережно прижимая к себе и позволяя уткнуться ему в шею. Он придвинул её ближе к своему сердцу, чтобы она физически слышала стук того, чему сама была виной. Она была его смыслом жизни, и мужчина отчаянно пытался доказать ей это без лишних слов. Его голос моментально стал убаюкивающим шепотом: — Ты самая сильная девушка из всех, кого я знаю. Ты выжила после всего этого ада. Ни лед, ни молнии тебя не убили. Не смей говорить, что проиграешь самой себе. Ты же не умеешь сдаваться, Узумаки. Ты просто не знаешь этого слова. На её лице сквозь слезы наконец расцвела робкая улыбка. И впрямь, много ли ей было надо для счастья? Просто привыкнуть. Адаптироваться к мирной жизни, как к очередной затяжной миссии, и всё станет проще. Либо… можно воспользоваться самым проверенным способом шиноби: маска. Безразличный вид. Если это помогло Какаши выжить, то поможет и ей. — Даже не думай, — его внезапно строгий голос моментально вывел Рен из собственных мыслей. — Что? — Даже не думай прятать эту боль. Мне от этого проще не будет, Рен. В этом случае моя любимая тактика «лучше просить прощения, чем разрешения» не работает. — Я бы просто… примерила образ обычного, счастливого человека. — А ты обычный человек? — Какаши изогнул бровь, и в его глазах промелькнуло горькое понимание. — Это будет долго, Рен. Пока ты войдешь в эту роль, пока разочаруешься в ней, а потом в самой себе, и в конце концов начнешь по-настоящему слушать свое нутро — пройдет целая вечность. Я знаю, о чем говорю. Я сам это проходил. Он опять поцеловал её в макушку и плавно поднялся на ноги. — Я сэкономлю тебе это время. И… нам нужно быть у Цунаде к полудню. Пей отвар, а я попробую найти тебе какие-нибудь теплые вещи. — У меня в сумке есть… — Рен, я видел твою сумку. Там одни шелковые кимоно из Страны Земли. Ты же не собираешься ходить в наш мороз с открытыми лодыжками? — Какаши целеустремленно направился к большому встроенному шкафу. Этот шкаф больше напоминал глубокую кладовую, в которой одиноко горела тусклая лампочка под потолком. — И что ты там ищешь? Вещи своих бывших любовниц? — от внезапной мысли о других женщинах в окружении Хатаке Рен пробила крупная, ревнивая дрожь. Она знала, что не имеет права злиться после пяти лет разлуки, но чувства после вчерашнего всплеска продолжали рваться наружу. — Не верю, что ты мог сохранить мои вещи пятилетней давности. — Ха-а-а-а… — мужчина протяжно, устало выдохнул, но в этом звуке слышалось облегчение. Наконец он достал из глубины полок плотно скрученный запечатывающий свиток. Быстрым, отточенным движением Хатаке раскрыл его прямо на полу перед девушкой, сложил печать и развеял технику. С легким хлопком дыма на татами материализовалась аккуратная стопка. Вещи Рен Узумаки, которой она когда-то являлась. Майки, топы, короткие шорты, которые сейчас едва ли можно было назвать одеждой, легкие платья, когда-то одолженные у Куренай, и многое другое из её бурной юности. — Ты… всё это сохранил? Зачем? — она взметнула на него потрясенный взгляд исподлобья. Мысль, что Какаши мог бы использовать ее вещи для других дам, ее огорчала. — Память, Рен. Просто память, — он слегка смущенно взъерошил свои серебристые волосы, выуживая из стопки плотные теплые штаны и голубой вязаный свитер крупной вязки. — Думаю, когда мы зайдем в твою старую квартиру… ты будешь удивлена не меньше. Он мечтательно улыбнулся, глядя куда-то в потолок, и протянул ей теплые вещи. Полуденное солнце Конохи слепило глаза, отражаясь от свежих сугробов, когда Какаши и Рен подошли к резиденции Хокаге. В кабинете у Цунаде не осталось и следа от вчерашнего хмельного хаоса. Пятая Хокаге сидела за своим монументальным столом, заваленным свитками, идеально трезвая, собранная и пугающе суровая. Шизуне стояла чуть позади, прижимая к груди Тон-Тон, и ободряюще улыбнулась вошедшим. Какаши и Рен синхронно остановились перед столом, вытянувшись по струнке, как и подобает шиноби перед лицом своего лидера. — Докладывай, Хатаке, — голос Цунаде прозвучал сухо, без единой лишней эмоции. Какаши сделал шаг вперед и положил на край стола запечатанный свиток с официальным рапортом о завершении миссии в Стране Земли. — Заключение с семьей Исикава достигнуто. Караваны провизии доставлены в деревню. Вместе с вещами был найден живым товарищ, считавшимся мертвым. Доставлен в деревню. Физическое состояние удовлетворительное, каналы чакры Хитона стабильны, — отчеканил он, вернув себе привычный тон командира АНБУ. — Физическое, говоришь, удовлетворительное? — тихо повторила Сенджу, и от этого тона по спине Рен пробежал знакомый холодок. Хокаге открыла нижний ящик стола, достала оттуда чистый бланк и быстрым, размашистым почерком заполнила его, с размаху припечатав сверху личную печать. — Поздравляю, Рен Узумаки. С этого момента ты официально восстановлена в реестре шиноби Скрытого Листа. Твой статус джонина возвращен, все права и доступы к архивам восстановлены. Рен облегченно выдохнула, собираясь поблагодарить наставницу, но Цунаде резким жестом подняла руку, призывая к тишине. — А теперь о главном. Этим же указом, джонин Рен, я отправляю тебя в бессрочный отпуск. На неопределенный срок. Без права выполнения каких-либо миссий. Даже D-ранга. Полномочия шиноби для тебя временно заморожены. В кабинете повисла оглушительная тишина. Какаши едва заметно вздрогнул, но промолчал, а Рен потрясенно сделала шаг вперед, опираясь забинтованными руками о край стола. — Цунаде-сама! Но почему?! Мой Хитон… я тренировалась на берегу, я контролирую лед! Мои мышцы придут в норму за пару месяцев тренировок, я могу быть полезна архиву, я… — Замолчи, Рен! — рявкнула Цунаде так, что Шизуне за её спиной вздрогнула. Пятая поднялась со своего кресла, опираясь ладонями о стол и нависая над ученицей. Глаза великого медика горели суровым, непреклонным огнем. — Ты думала, что сможешь обвести меня вокруг пальца? Забыла, кто тебя учил? Ночью Какаши призвал Кацую через экстренный свиток. Мой личный призыв, Рен. И Кацуя докладывает мне абсолютно обо всем, что касается моих учеников. Цунаде обошла стол и остановилась вплотную к девушке, требовательно перехватывая её за бинты на запястьях. — Она рассказала мне про твое ментальное состояние. Рассказала про истощение духа, про панические атаки и про то, как именно ты пытаешься вернуть себе контроль наяву. Ты сыплешься, Рен. Твой разум изломан пятилетним изгнанием и чувством вины так сильно, что ты готова вогнать лезвие себе в грудь прямо перед мужем, лишь бы заглушить внутреннюю боль! Какаши прикусил язык. Не стоило ему вдаваться в подробности слизню. Он хотел выговориться, но тем самым подставил Рен перед Сенджу. Рен судорожно сглотнула, чувствуя, как краска стыда и беспомощности заливает лицо. Ей хотелось провалиться сквозь землю. — Я Хокаге, — отрезала Сенджу, возвращаясь на свое место, и в её голосе снова звякнула непоколебимая сталь лидера нации. — И я запрещаю тебе любые миссии и любую работу до тех пор, пока я лично, на основе регулярных осмотров, не буду уверена, что с твоей головой всё в порядке. Мне не нужен на поле боя джонин, который в любой момент от чувства вины может воткнуть в себя лезвие. Мне нужна живая и здоровая ученица. Рен медленно опустила голову, признавая свое поражение. Страх и злость уступили место глухой, давящей усталости. — Я поняла, Цунаде-сама… — тихо прошептала она. — Вот и чудно, — Цунаде смягчила тон, усаживаясь в кресло и устало массируя виски. — Какаши. Твой официальный отпуск по уходу за… по семейным обстоятельствам продлен еще на две недели. Твоя единственная миссия на этот период — следить за тем, чтобы она вовремя пила отвары, спала и не приближалась к острым предметам. Свободны. Оба. Хатаке коротко поклонился, его серый глаз выражал молчаливую, глубокую благодарность Хокаге. Её приказ стал для него идеальным легальным щитом. Он осторожно взял Рен за локоть и увлек за собой к выходу из кабинета. Когда тяжелая дверь резиденции закрылась за ними, морозный воздух Конохи снова ударил в лицо. Рен шла молча, глядя под ноги на примятый снег, чувствуя себя запертой в тисках всеобщей заботы. — Ну и что теперь? — глухо спросила она, не глядя на мужа. — Цунаде отобрала у меня кунай раньше, чем я успела его почистить. Теперь ты доволен, Хатаке? Твой «рай без ангелов» утвержден официальным приказом Хокаге. Какаши остановился посреди заснеженной тропы, заставляя её обернуться. Он мягко переплел свои пальцы с её забинтованной ладонью и тепло, открыто улыбнулся под маской. — Я доволен тем, что ты дома, Рен. А теперь… идем. Нам нужно навестить твою старую квартиру. Пора возвращать долги прошлому.

***

— Как она вообще могла уцелеть после нападения Орочимару? — Рен болезненно поморщилась, когда они проходили мимо заснеженной детской площадки. Коноха оправлялась от катастрофы. На фоне разрушений, обгоревших остовов зданий и руин, оставленных здесь всего пару месяцев назад, вовсю кипела жизнь. Бегали закутанные в шарфы дети, неторопливо гуляли старики, расчищая дорожки. Колючий зимний воздух не пугал людей, которые только что пережили ад. — Разве это не хорошо? — Какаши умело орудовал ключами в замочной скважине старой двери. Под его маской грелась слабая, мягкая улыбка. Он был искренне, по-детски рад вернуться в этот дом вместе с Рен. — Хоть что-то в этой жизни осталось неизменным. — Лучше бы она лежала в руинах. Как и её хозяйка, — Рен переступила порог, заходя на кухню, и медленно провела ладонью вдоль столешницы. Воспоминания нахлынули удушливой волной. Вот здесь они когда-то вместе обедали. На этом самом столе она заставляла его помогать ей с архивными отчетами, и прямо на нем же они частенько грешили, напрочь забывая о субординации. — Так было бы проще… — тихо добавила она, сжимая пальцы. — Начать всё с самого начала. С чистого листа. — Брось, даже так, это лучшее место на земле, — Хатаке подошел со спины, обнимая её за талию и крепко прижимая к своей груди, пытаясь согреть её своим теплом. — Даже вид за окном изменился, а здесь… здесь всё тот же застоявшийся воздух пятилетней давности, — Рен смешно сморщила нос, прикидывая, сколько уборки ей предстоит, чтобы вытравить запах одиночества из этих стен. — Зато теперь за стенкой живут лишь глуховатые старики, у которых не такой чуткий слух, — Какаши едва заметно усмехнулся, утыкаясь носом в женскую шею и оставляя там короткий поцелуй. Саске. Имя всплыло в сознании Рен внезапно, утягивая её в глухую пучину прошлого. Она невольно позволила памяти унести себя в те далекие ночи, когда часами успокаивала этого колючего, замкнутого мальчишку после очередного кошмара о резне клана. В те дни, когда он приходил к ним в квартиру «исключительно по делу», отчаянно стесняясь признать, как сильно ему одиноко в пустой квартире. Внутри что-то жалобно, по-волчьи заскулило от мысли: каково было ребенку, потерявшему абсолютно всё, потерять еще и её? — Саске… Он как? — Пережил. Сарутоби приказал клану Яманака полазить в его голове, — голос Какаши стал суше. Он чуть крепче сжал объятия, чувствуя, как её тело мгновенно превратилось в струну. — Не знаю, что именно они сделали, но мальчишка больше не упоминал тебя. — Понятно. Девушка судорожно поджала губы, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый, удушливый ком. Обито стер Рен Узумаки с лица земли для всего мира, а Хирузен Сарутоби методично выжег память о ней из головы Саске Учихи. Прекрасно. Просто восхитительно. — Зато Наруто постоянно спрашивал о тебе, — продолжил Хатаке, пытаясь исправить ситуацию. — Постоянно твердил, что найдет тебя, чего бы ему это ни стоило… Я даже не пытался его переубедить. Знаешь, я просто не мог уверенно заявить мальчишке, что у него ничего не выйдет. Потому что сам… сам отчаянно надеялся, что вся эта реальность — просто затянувшийся кошмар, от которого я однажды проснусь. — Значит, страдал опять один Наруто, — она горько кивнула своим мыслям и, резко высвободившись из его объятий, сделала несколько шагов вперед. Глубже в комнату. В самые тернии своего потерянного, разрушенного счастья. — И я. — Да… — Рен резко обернулась к нему лицом, в упор заглядывая в его серый глаз. — Как ты можешь… Скажи мне, Хатаке, ты правда любил меня всё это время? Спустя пять лет полной тишины… Неужели твои чувства действительно остались прежними? Или ты… боишься? Изломанный разум слишком быстро, лихорадочно генерировал новые, уродливые догадки, которые по живому резали её сердце. Люди ведь меняются. Разве нормальный человек не остыл бы, не перегорел за столько времени? Как он может вести себя так, словно пяти лет разлуки и не было? Будто еще вчера они планировали свадьбу на крыше дома, а сегодня буднично продумывают обустройство дома. Если она сама и могла так сделать — легко вычеркнуть эти пять лет, — то лишь потому, что её память была чиста от него. Но он? Он ведь знал всё. Он помнил каждый день. Как он мог не сломаться и не возненавидеть её? — Боишься сказать мне, что всё изменилось?! Боишься моей реакции, если признаешься, что я больше для тебя никто?! — голос Рен сорвался на крик, она отчаянно пыталась заглушить им собственную панику. — Поэтому ты не хотел забирать меня из семьи Исикава?! Боялся признаться, что я… что я осталась в твоем прошлом?! В голове невыносимо загудело, перед глазами всё предательски закружилось и зарябило. Отсутствие свежего воздуха давало о себе знать. Рен пошатнулась и тяжело облокотилась спиной о стену, когда Какаши сделал решительный шаг вперед. — Не подходи! Признайся, Хатаке! — по её лицу медленными, горячими дорожками потекли слезы. Она прижала свободную, забинтованную руку к виску, шумно хватая ртом воздух. — Просто признайся, что я — твоя кровоточащая, гнойная рана, которую ты никогда в жизни не хотел вскрывать снова! Но я это сделала. Пришла и уничтожила твой выстраданный покой. Уничтожила твою иллюзию идеального, холодного ниндзя! — Рен! — мужчина не выдержал. Он рванулся вперед, сокращая расстояние между ними, и намертво вцепился пальцами в её хрупкие предплечья. Хатаке с силой встряхнул её несколько раз, заставляя замолчать и смотреть только на него. — Да! Мне тяжело! Мне чертовски страшно, Рен! — рявкнул он, и его маска спокойствия окончательно слетела. В сером глазу плескалась дикая, первобытная боль. — Я панически боюсь, что так, как раньше, уже никогда не будет! Мы оба совершили слишком много непоправимых ошибок, но мы несем эту ответственность до самого конца! И уж за свои чувства к тебе я буду решать сам! — Разве может человек спустя пять лет чувствовать то же самое?! — Рен исступленно буйствовала, извиваясь и отчаянно пытаясь вырваться из его стальной, тисочной хватки. — Неужели ты ни разу не думал о том, что проще всё бросить?! Пойти в клан Яманака и просто начисто удалить меня из своей памяти?! — Конечно думал! Миллион раз думал! — закричал Какаши прямо ей в лицо, и его пальцы сжались на её плечах еще сильнее. — Я каждую гребаную ночь представлял, насколько мне станет проще жить, если я забуду твое имя! Но ты! Ты снилась мне почти каждую ночь, Рен! Стоило мне только закрыть глаза без этих чертовых транквилизаторов! Я подсел на них хуже, чем на наркотики, я забывал о нормальном сне на недели, лишь бы не видеть твое лицо! И да… я боюсь. Боюсь того, какое будущее нас ждет! Его ноздри тяжело раздувались в такт бешеному ритму сердца. В ушах у обоих заложило от оглушительного пульса и ярости. Злости на неё. На самого себя. На этот несправедливый мир. Хатаке Какаши был всего лишь человеком — точно таким же изломанным и живым, как и она сама. Он просто отчаянно пытался не думать лишний раз. Пытался концентрировать все свои скудные ментальные силы на одном-единственном факте: Рен жива, и она рядом. Он просто пытался адаптироваться. Нацепить на себя новую, непривычную маску — примерного мужа и семьянина. Хотя сам судорожно, до дрожи в коленях боялся, что Рен нацепит свою маску. Они оба рисковали утонуть в этом идеальном театре, если прямо сейчас позволят друг с другу эти маски. После этого крика воздух в спальне, казалось, окончательно закончился. Хватка Какаши медленно ослабла, но он не убрал рук, переведя ладони на её щеки, бережно стирая слезы большими пальцами. Рен тяжело дышала, упираясь лбом в его грудь, чувствуя, как ярость уходит, оставляя после себя лишь звенящую, абсолютную пустоту. — Мы не Яманака, Рен, — тихо, истощенно выдохнул он ей в макушку. — Мы не умеем стирать то, что выжжено на сердце. Придется учиться жить с этим. Нам обоим. Она не ответила, лишь крепче ухватилась пальцами за ткань его жилета, безмолвно признавая свою неправоту. Квартира пятилетней давности приняла их обратно, но теперь они точно знали: старой Рен и старого Какаши больше нет. Есть только эти двое — выжившие в персональных преисподних и готовые строить свой новый, пугающий мир на обломках старого. Какаши не отпустил её плеч, но его хватка стала мягче. Напряжение, только что звеневшее в его пальцах готовым сорваться Чидори, медленно уступило место глухой, защищающей тяжести. Он заметил, что комната успела превратиться в ледяной склеп: из-за бесконтрольно фонящего Хитона Рен стекла до самого верха покрылись толстым, хищным узором инея, а воздух стал настолько плотным и удушливым, что дышать в этом замкнутом пространстве их общего безумия становилось физически невозможно. Он молча отступил на шаг, подошел к окну и одним резким, сильным толчком настежь распахнул тяжелые ставни. Холод снаружи широкой волной хлынул в спальню, разбиваясь о невидимые ледяные контуры Хитона, и в комнате отчетливо зазвучало мерное, тихое шуршание падающего на подоконник снега. Отрезвляющий сквозняк заставил Рен наконец-то разомкнуть веки, стирая остатки истерического тумана и лихорадочного жара слез. Окутанная морозным вихрем, она наконец разжала судорожно сжатые легкие и сделала первый за долгое время нормальный, глубокий вдох. Реальность возвращалась к ней вместе с запахом хвои и свежего снега. Она сползала вниз медленно, лопатками считая шероховатые выступы стены, пока не коснулась бедрами холодного пола. Какаши опустился следом практически синхронно, без единого звука. Его движения больше не были резкими или угрожающими — в них осталась только глухая, защищающая монументальность шиноби, готового вечность сидеть в засаде, карауля чужую боль. Какаши молча потянул к себе её левую, забинтованную руку. Его пальцы, огрубевшие от постоянного ношения оружия, легли на бледную кожу чуть выше марлевого узла, прямо туда, где под тонкой кожей судорожно и часто колотился пульс. Какаши начал аккуратно, с едва заметным нажимом вести подушечкой большого пальца вдоль её запястья. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Монотонно, до автоматизма ровно, как будто он отсчитывал секунды до начала сложной совместной операции. Этот внутренний ритм Хатаке, выверенный сотнями смертоносных миссий и часами молчаливого стояния у мемориального камня, действовал гипнотически. Он буквально заставлял её сердце замедлять свой бешеный бег, подстраиваясь под его собственный, ровный шаг. Они сидели прямо на полу в сером полумраке спальни, плотно, до боли прижавшись плечами друг к другу. Рен чувствовала жесткую ткань его жилета, а Какаши — мягкую вязку её голубого свитера. Они молчали, пока их рваное, свистящее дыхание полностью не выровнялось, постепенно становясь единым целым со звенящей, заснеженной тишиной зимней Конохи. — Я люблю тебя, Рен, — негромко, но поразительно отчетливо выдохнул Какаши в эту тишину. Его голос чуть дрогнул. Он тайно надеялся, что она вновь не начнет свой болезненный, разрушительный монолог о том, что его чувства должны были давно иссякнуть или превратиться в пепел за эти пять лет разлуки. В этих четырех словах сейчас была вся его правда — обнаженная, лишенная масок и АНБУ-инструкций. — И я тебя люблю, Какаши… — её голос надломился. Рен судорожно всхлипнула, утирая забинтованными руками новые, теперь уже совсем другие, горькие и очищающие слезы. Защитная ледяная стена, которую она так отчаянно пыталась воздвигнуть между ними, с тихим треском рассыпалась в пыль. — Прости меня! Ками, Какаши, прости меня… — шептала она, захлебываясь в собственном признании. — Я такая глупая… Какая же я глупая! Она зарыдала — навзрыд, искренне, словно маленький испуганный ребенок, у которого наконец-то закончились силы притворяться сильным шиноби. Рен рванулась вперед, всем телом прижимаясь к его крепкой груди, пряча лицо у него на шее и отчаянно цепляясь пальцами за его плечи. Какаши лишь крепче сомкнул руки у неё на талии, практически вжимая её в себя. Он уткнулся носом в её пахнущие лимоном и метелью алые волосы и начал методично, успокаивающе поглаживать её родную, вздрагивающую от рыданий спину, баюкая её в своих объятиях и заземляя в этой новой, безопасной реальности. — Глупая, — тихо, с бесконечной, щемящей нежностью согласился он, целуя её в висок. — Глупая… но моя. Чш-ш-ш, я держу тебя. Всё закончилось. Мы дома. Через несколько минут буря окончательно стихла. Горькие, удушающие слезы Рен уступают место редкому, тихому всхлипыванию, а затем и вовсе сошли на нет. Ментальное и физическое истощение пяти лет изгнания, ночной срыв, тяжелый разговор с Цунаде и этот финальный, сокрушительный выплеск эмоций берут свое — её веки тяжелеют, и она просто засыпает прямо у него на груди, уткнувшись носом в изгиб шеи. Какаши не шевелится. Он сидит неподвижно, баюкая её в своих объятиях и прислушиваясь к тому, как её дыхание становится глубоким, ровным и спокойным. Они сидят так на полу в обнимку довольно долго, пока комната окончательно не вымерзает от настежь открытого окна. Ледяной ветер Скрытого Листа успевает намести на подоконник приличный пушистый сугроб, а мороз начинает пробираться даже сквозь плотную вязку голубого свитера Рен. Хрупкие пальцы девушки, все еще покрытые белыми марлевыми бинтами, становятся совсем ледяными. Это заставляет Какаши ворчливо, едва слышно вздохнуть. Очень аккуратно, стараясь не нарушить её хрупкий сон, он подхватывает Рен на руки, переносит на кровать и укрывает тяжелым, теплым одеялом до самого подбородка. После этого он бесшумно подходит к окну и с глухим стуком закрывает ставни, отсекая Коноху с её метелью от их маленького, только что выстраданного мира. Хатаке бросает короткий взгляд на обстановку дома, а затем переводит взор на спящую жену. На её лице больше нет маски, нет той безумной улыбки, что пугала его ночью — только усталость и едва заметное, утреннее спокойствие. Он тихо направился на кухню. Сейчас, когда шторм позади, лучшее, что он может сделать — это приготовить для неё крепкий, горячий чай с лечебными травами, чтобы к моменту, когда она откроет глаза, комната пахла не воспоминаниями, а домашним теплом.

***

Когда Рен снова открывает глаза, комната уже залита мягким, рассеянным дневным светом. Голова больше не гудит, а удушливая тяжесть, которая недавно казалась неподъемным валуном, наконец-то отпустила. На смену ментальному шторму пришла странная, чистая легкость — тело всё еще ощущается уставшим, но внутри впервые за долгое время спокойно. Первое, что улавливает её обоняние — густой, терпкий аромат свежезаваренного чая с нотками чабреца и мяты, который струится из кухни. Она приподнялась на кровати, с удивлением замечая, что забинтованные ладони почти не болят, а лед на окнах полностью растаял. За ставнями по-прежнему шумит зимняя Коноха, но в этой маленькой квартире наконец-то воцарился штиль. Какаши появляется в дверях спальни без лишнего шума. На нем простая домашняя одежда, маска привычно натянута до носа, а в руках — две дымящиеся пиалы. Заметив, что Рен не просто проснулась, а выглядит намного лучше, его серые глаза довольно щуратся. — Вовремя. Как раз успел немного остыть, — он опускается рядом на запыленный татами и протягивает ей горячую пиалу. Рен принимает чай, согревая пальцы о глиняные бока, и делает долгий глоток. Горечь трав приятно обжигает горло, окончательно возвращая её в реальность. Она смотрит на мужа исподлобья и тихо произносит: — Спасибо. И… за то, что караулил мой сон, тоже. — Это моя официальная обязанность на ближайшие две недели, — капельку лениво напоминает Хатаке, забирая у неё пустую чашку, как только она допивает. — А теперь, пора заняться нашим будущим. АНБУ-методика «рутинной разгрузки» вступает в силу без лишних предисловий. Недавнее напряжение нужно было окончательно вымыть из этих стен, и они без слов приступают к генеральной уборке. Какаши берет на себя самую тяжелую и «мокрую» часть работы, чтобы поберечь её забинтованные ладони: таскает ведра, шумно выжимает тряпки и оттирает застарелую пыль с верхних полок. Рен забирается на широкий подоконник в спальне. Вооружившись сухой хлопковой тканью, она начинает тщательно намывать окна, стирая со стекол разводы от растаявшего ночного инея. Через чистое, прозрачное стекло заснеженные улицы Конохи кажутся почти сказочными, а бегающие внизу дети больше не вызывают удушливого чувства вины. Пока Рен увлеченно полирует стекло, Какаши возвращается в комнату, волоча за собой несколько увесистых свитков. — Что это? — Рен оборачивается через плечо, приподнимая бровь. — Наше прошлое. И немного настоящего, — Хатаке активирует печати призыва прямо на полу. С коротким хлопком дыма посреди спальни материализуются две аккуратные, но внушительные стопки. В первой — те самые её девичьи вещи, яркие топы и платья, которые он сохранил в тайном свитке. А во второй — его собственные жилеты, водолазки, футболки, куча сменных черных масок и кунаи, требующие заточки. — Раз уж Цунаде лишила нас миссий, придется разбирать этот склад, — ворчит Какаши, усаживаясь на пол и принимаясь методично сортировать свои подсумки. — Твоя задача — решить, что из этого ты еще согласна носить, а что мы выбросим, чтобы освободить место в шкафу. — Большинство я даже ни разу не примерила! — Рен всплеснула руками, когда Хатаке выудил из стопки и с сомнением поднял на свет ярко-голубой сетчатый топ, который едва ли мог прикрыть хоть что-то. — В этом топе твоя грудь стала бы причиной смерти номер один среди мужского населения Конохи, — Какаши лениво окинул жену оценивающим взглядом, многозначительно задержавшись на её груди, скрытой под безразмерным свитером. — Даже хорошо, что ты ни разу не надела это в свет. Не хочешь примерить его для меня? Его лукавый, откровенно издевательский взгляд заставил Рен мгновенно вспыхнуть густым румянцем. Она моментально выронила тряпку прямо на подоконник, в пару шагов подбежала к Хатаке и с силой вырвала тонкую, полупрозрачную ткань из его рук. — Я… я подумаю! — буркнула она, пряча вещь за спину. — Буду надеяться, — он картинно подмигнул и плавно перешел к следующей вещице, притаившейся в глубине вороха. Это оказалось короткое красное атласное платье на опасно тонких бретельках. — А его? Какаши слегка закусил губу под маской, на секунду представляя, как идеально и вызывающе этот алый шелк сидел бы на повзрослевшей Рен, подчеркивая каждый изгиб её тела. Ему до безумия нравилось, как легко и очаровательно девушка краснела от одного лишь намека на её привлекательность. — Хатаке! Хватит лазить в моих вещах! — Рен решительно упала на колени прямо перед ним и обняла всю стопку одежды, буквально закрывая собой оставшиеся наряды, которые мужчина так медленно и изощренно превращал в сплошную похабщину. — Эх, Рен… ты просто не видишь, насколько ты прекрасна, когда так злишься и краснеешь, — наигранно вздохнул Копирующий ниндзя, подпирая подбородок рукой и с явным удовольствием любуясь её возмущением. — Д-да ну тебя! Хватит меня подначивать! — Рен сердито пихнула его локтем в бок, но сдержать глупую, счастливую улыбку уже не могла. Какаши послушно поднял руки вверх, сдаваясь, но в его серых глазах продолжали плясать смешинки. — Ладно-ладно, признаю поражение. Оставим твои сокровища в покое, — он мягко потянул её за край бинта на запястье, заставляя расслабиться и выпустить одежду из оборонительного захвата. — Давай помогу разложить это в шкаф. Цунаде дала нам отпуск не для того, чтобы мы устроили в спальне склад. Они принялись раскладывать вещи уже вместе, без прежней неловкости. Голубой свитер то и дело сползал с плеча Рен, открывая ключицу, и Хатаке каждый раз заботливо и неторопливо поправлял его, задерживая пальцы на её коже чуть дольше, чем требовалось. Старые вещи Рен занимали свободные полки, постепенно вытесняя из квартиры тот самый холодный, стерильный порядок, который царил здесь последние годы. Дом медленно, но верно наполнялся её присутствием. Когда со свитками было покончено, Какаши убрал пустые заготовки в подсумок, а Рен сделала последний штрих — аккуратно поставила на прикроватную тумбу ту самую рамку с фотографией команды №7, предварительно бережно стерев с нее пальцем всю пыль. На этот раз, глядя на улыбающихся Минато, Рин и Обито, её сердце больше не сжималось от удушающего спазма вины. Прошлое оставалось прошлым, но прямо сейчас за её спиной стояло её настоящее. Хатаке подошел сзади, мягко уложил подбородок ей на плечо и обхватил руками за талию, утягивая в ленивые, сонные объятия. В комнате пахло чистотой, морозным ветром из приоткрытого окна и мятным чаем. — Ну вот, — тихо прошептал он ей в шею, согревая своим дыханием. — Лотос вернулся в пруд. Миссия по очистке территории официально завершена, джонин Рен. — Дурак ты, Хатаке, — Рен откинула голову назад, прижимаясь к его щеке и прикрывая глаза от накатившего умиротворения. — Но, кажется, самый лучший дурак в этом мире. За окном спальни солнце уже начало медленно клониться к закату, окрашивая сугробы Конохи в золотистые тона. — У меня есть еще один снимок, — мужчина вдруг отстранился, быстро удалился в коридор и через пару секунд вернулся, держа в руках вторую рамку. На этой фотографии были запечатлены Наруто, Саске, Сакура и сам Какаши. Словно горькое и одновременно прекрасное напоминание о цикличности жизни, новое поколение выражало абсолютно те же эмоции и стояло точно в такой же позе, как когда-то они сами. Рен осторожно погладила прозрачное стекло пальцами и поставила рамку рядом с портретом команды Минато. Их прошлое, так тесно переплетенное шрамами и потерями, имело полное право находиться здесь, бок о бок на этой тумбе. — А еще я бы очень хотел нашу общую фотографию, — Какаши снова обвил руками её талию, прижимая к себе еще крепче, чувствуя, как его собственное сердце готово выпрыгнуть из груди от переполняющего тепла. — Желательно, втроем. — Или вчетвером… — мечтательно протянула Рен, внимательно осматривая новое фото и с грустной улыбкой отмечая про себя, как же сильно успел вырасти Наруто. — Будь моя воля, я бы решился и на пятерых, — Какаши едва заметно улыбнулся краешками губ под маской, утыкаясь носом в её алые волосы. — Зачем в команде пять человек? — девушка удивленно извернулась в его руках, разворачиваясь лицом и заглядывая мужу прямо в глаза. — Три ученика и один наставник — этого более чем достаточно по уставу. И не нужно думать, Хатаке, что я не смогу выдержать троих генинов! Я справлюсь! — Ха-а-а… — Хатаке шумно, сокрушенно выдохнул, поражаясь её профессиональной деформации, и резко вовлек жену в глубокий, собственнический поцелуй, зарываясь пальцами в её густые волосы. — Погоди… — Рен кое-как выставила руки вперед, упираясь ладонями в его грудь и отталкивая мужа на несколько сантиметров, чтобы перевести дыхание. — Мы ведь сейчас говорим о том, что я буду хорошим наставником для новой команды Конохи? Верно? — Рен… — в серых глазах Хатаке блеснуло такое откровенное, насмешливое лукавство, что у девушки перехватило горло. Узумаки моментально залилась густой краской, лихорадочно прокручивая их недавний диалог в голове еще раз. До её затуманенного уборкой мозга наконец-то дошло. Пока она увлеченно рассматривала фотографии учеников и фантазировала о распределении генинов, Хатаке говорил вовсе не об учебных отрядах шиноби… а о детях. Их собственных детях. — Ты ведешь себя так, словно понятия не имеешь, откуда вообще появляются дети, — Какаши осторожно перехватил девичий подбородок двумя пальцами, приподнимая его и заставляя её смотреть прямо на себя. — Напомнить теорию, Рен? Или сразу перейдем к практике? — Н-не нужно! — Рен в панике оттолкнула этого невыносимого, слишком довольного своей шуткой мужчину и быстрым, сбивчивым шагом буквально катапультировалась в ванную, спасая свои пылающие щеки.

***

Следующее утро встретило квартиру непривычной, мягкой тишиной. Солнечные лучи бережно подсвечивали идеально чистые полы и начищенные до блеска окна, из которых больше не сквозило ледяным отчаянием. Рен сидела на кухне, кутаясь в сиреневый вязаный свитер, и неторопливо допивала остатки утреннего чая, когда в тишину прихожей ворвался робкий, едва слышный стук в деревянную дверь. Этот звук не был похож на долгожданный и бесцеремонный визит Гая или требовательный стук курьеров АНБУ. Кто-то за дверью сомневался, словно боялся побеспокоить призраков. Какаши, только что собиравшийся убрать чайник, замер на мгновение, а затем молча направился в коридор. Рен поднялась вслед за ним, ведомая глухим, интуитивным предчувствием. Щелкнул дверной замок. Тяжелая створка медленно подалась назад, впуская в прихожую легкий морозный воздух и знакомый, едва уловимый аромат вечерних цветов. На пороге стояла Куренай. Её легендарные алые глаза, обычно такие уверенные и проницательные, сейчас были подернуты влажной пеленой и удивлением. Юхи замерла у входной двери, не решаясь сделать даже шаг на коврик, её руки в теплых перчатках судорожно сжимали полы зимнего плаща. Рен остановилась напротив неё в глубине коридора. Время словно остановилось, растягиваясь в целую бесконечность. Они просто смотрели друг на друга сквозь тусклый свет прихожей: Куренай — бледная, затаившая дыхание, и Рен — в безразмерном мужском свитере, с забинтованными запястьями, но такая до боли живая. Пять лет разлуки, официальные похоронные списки, выжженная земля Страны Воды и траур — всё это сейчас стояло между ними невидимой стеной. Юхи всматривалась в черты лица Узумаки, словно отчаянно пыталась убедиться, что перед ней не очередная изощренная гендзюцу-иллюзия. Спустя эту глухую, звенящую вечность Куренай резко выдохнула, и её защита рухнула. Сбросив с плеч всю напускную строгость элитного джонина, она буквально кинулась вперед, преодолевая разделявшее их расстояние, и с размаху смяла Рен в отчаянные, крепкие объятия. Рен едва успела охнуть, как уткнулась носом в мягкое плечо подруги. Они обе заплакали одновременно — навзрыд, выпуская наружу всю ту боль и недосказанность, что копились годами. Куренай судорожно сжимала пальцами ткань сиреневого свитера на её спине, словно проверяя, не растает ли Рен ледяной крошкой прямо сейчас, а Рен в ответ утыкалась ей в шею, чувствуя, как по её собственным щекам снова ползет исцеляющее тепло. — Живая… Ками, ты живая, — шептала Куренай, и её голос дрожал от слез. — Рен… Какаши молча наблюдал за этой картиной со стороны. Его серый глаз потеплел, лишаясь привычной командирской отстраненности. Он перевел взгляд на забинтованные руки жены, которые сейчас крепко обнимали Юхи, и понял: это именно то, что нужно Рен для окончательного выздоровления. Ей нужно было вернуть свою женскую, мирную часть жизни. А мужчинам в этом процессе делать было совершенно нечего. Хатаке принял решение мгновенно. Он бесшумно перешагнул порог, выходя на лестничную клетку, и очень тихо, бережно прикрыл за собой входную дверь, оставляя девчат наедине с их слезами, объятиями и общим, вновь обретенным прошлым. У него еще оставались дела в резиденции, а у них — целая вечность, чтобы наговориться. Рен осторожно потянула Куренай вглубь квартиры, к теплой кухне, где всё еще слабо пахло мятным чаем. Юхи упрямо не выпускала её ладонь, словно боялась, что если ослабит хватку, Рен снова растворится в воздухе, оставив после себя лишь строчку в реестре погибших. Они сели по креслам, и Куренай, наконец избавившись от мокрого от снега плаща, потянулась, чтобы согреть руки о пиалу. — Когда Какаши вернулся и сказал, что ты… погибла, — Юхи осторожно окинула её внимательным взглядом, проверяя, не ранят ли подругу эти слова, — никто не мог в это поверить. Ваша свадьба, свадебное кимоно, забронированный банкет… Всё тогда навалилось снежным комом. Я сама занималась отменой всех приготовлений. Это было самое малое, что я могла сделать для него… для вас обоих. — Спасибо, — Рен почтительно кивнула, выражая безмерное уважение подруге. — Я искренне благодарна тебе за это. Ты… ты знаешь, как именно это произошло? — Какаши говорил лишь, что сам стал причиной твоей гибели. Но он никогда, ни разу не вдавался в подробности. — Я подставилась, — девушка бессильно опустила голову, чувствуя, как новые, обжигающие слезы снова поползли по щекам. — Что…? — Куренай замерла с пиалой у губ. — Я сама подставилась под его технику! — Узумаки вскинула голову, и её взгляд, полный застарелого раскаяния, столкнулся с абсолютным, парализующим удивлением на лице Юхи. Куренай лишь крепче сжала чашу, не смея перебивать это горькое, выстраданное признание. — Чакра… Инородная чакра биджу внутри меня норовила вырваться наружу, подчинить меня, и я просто… я просто… — Чего? Какая еще чакра… биджу? — Куренай потрясенно подалась вперед. Рен зажмурилась, внезапно осознав, что ей никак не удастся обойтись без упоминания Обито, но выдать его личность она не имела права. — Один из членов Акацуки… Он затащил меня в свое измерение. И насильно вселил в меня чакру черепахи, — девушка разрыдалась взахлеб, внезапно почувствовав себя абсолютной, жалкой предательницей. Она предала Какаши, когда добровольно шагнула под его карающую руку. Она предает Куренай прямо сейчас, не договаривая всей правды об Учихе в маске. Но хуже всего — она была предательницей для самой себя, ведь до сих пор не могла признаться вслух, что на самом деле не справляется. Что ей элементарно, до дрожи в коленях нужна помощь. Она ломалась, рассыпалась на куски, и ни одна медицинская техника не могла это остановить. Какаши… Какаши лишь бережно поддерживал эти хрупкие льдинки, чтобы её израненное сердце не развалилось окончательно. В то время как сама Рен всем сердцем желала сбежать от мыслей в изнуряющие тренировки. Закалить тело, а следом за ним — и дух. Ей наивно казалось, что вся проблема кроется в её физической слабости. Ведь она никогда в жизни не чувствовала себя такой беспомощной: ни тогда, когда после ранений не могла подняться на ноги, ни после попыток Данзо убить ее. Сейчас она не чувствовала себя даже льдинкой. Жалкая снежинка, вся ценность которой заключалась в изобилии её мимолетной красоты. Максимум, на который она теперь была способна по указу Хокаге — быть чудным, хрупким украшением, пылящимся на полке дома Хатаке. Но она не хотела быть просто украшением. Если её пределом было поломаться на скользком льду — она примет эту волю и разобьется в бою быстрее, чем согласится медленно гнить и стареть в четырех стенах. — Что… что было дальше? — шатенка тяжело поджала губы, аккуратно пытаясь вывести подругу из глухих, опасных раздумий. Она нежно накрыла своими руками ее. — Ты ведь знаешь историю Рин Нохара?.. — Рен, нет… Ты не могла… — Куренай бледнела на глазах. — Могла! — вскрикнула Узумаки и, словно обжегшись об огонь, резко вырвала свои ладони из её рук. Нарастающий гул в ушах снова стал заполнять разум теми мыслями, которые она так отчаянно желала заглушить. Ей хотелось уничтожить, сжечь дотла те воспоминания, которые она годами считала правильными, но которые оказались чудовищной ошибкой. Пересоздать, переписать себя заново — ведь так было гораздо проще. Проще забыться, чем принимать последствия собственных решений. А последствий было слишком много. На целых пять лет чужого ада. — Могла! И сделала абсолютно то же самое, что и она! — Какаши… он сам тебе рассказал? Рен, это не шутки! — Куренай вскочила с места. — Какаши всю жизнь, каждую секунду ненавидел себя за смерть Рин! Если бы покойный Четвертый Хокаге в свое время не рассказал нам, его друзьям, эту историю, Какаши бы никогда в жизни сам не признался! А ты… — Да! Да, Куренай! Ненавидь меня за это, ведь так намного проще! Плевать, потому что я сама ненавижу себя сильнее всех вас! — Узумаки больше не чувствовала себя слабой, в её груди яростным, первобытным буром закипала злость. Праведная, слепая ярость на саму себя и на этот несправедливый мир. — Рен… Куренай наконец взяла себя в руки. Шагнув вперед, она предельно быстро, не давая Узумаки опомниться, заключила её в самые крепкие, удушающие объятия, на какие только была способна. Внутри самой Юхи в этот момент что-то с треском ломалось. И не от вида чужой истерики, а от удушающего осознания: как бы сильно она ни дорожила Какаши, Рен была абсолютно не властна над той ситуацией. Она просто не могла подставить под удар деревню — точно так же, как когда-то Рин. У них обеих была одна трагедия на двоих — незнание будущего и панический страх перед последствиями. Только Рин отделалась проще, оставшись лежать на поле боя. А Рен теперь вынуждена пожинать горькие плоды в виде своей выжившей беспомощности. — Прости… Прости меня, я не имею никакого права судить тебя, — слезы теперь лились непрерывным потоком и из глаз Юхи. Ей было до ужаса страшно даже просто представить себя на месте Узумаки. Свадьба, любимый человек и… осознанная смерть от его руки. Куренай понимала, что сама ни за что на свете не причинила бы вреда Асуме. И случись с ней такое — она, скорее всего, поступила бы точно так же. Так же подло и жестоко по отношению к чувствам Асумы, но так великодушно по отношению к спасению своей совести. — Я сознательно позволила ему себя убить, Куренай, — едва можно было разобрать глухие слова, которые Рен пыталась выговорить внятно, утыкаясь в её плечо. Липкий страх сковывал ноги, пока внутренний Хитон уже мысленно выстраивал ледяной кол, готовый оборвать её страдания. — Теперь я знаю. Чш-ш-ш… теперь знаю, — Куренай нежно, убаюкивающе поглаживала её по алой макушке. Воспоминания о мучениях Какаши пронеслись перед глазами. Они страдали одинаково. И все из-за чертового слова — любовь. Спустя, казалось, целую вечность, они наконец смогли переместиться в гостиную на мягкий диван, где Рен немного успокоилась. Юхи заботливо укрыла её теплым пледом, согревая замерзшие, подрагивающие конечности. Именно в этот момент её профессиональный, цепкий взгляд джонинового внимания зацепился за белые полосы марли, плотно облегающие запястья Узумаки. — Рен… — Куренай нахмурилась, осторожно перехватывая её руку и бережно переворачивая ладонью вверх. — Что это? Последствия какого-то лечения…? — Догадка болезненно ударила в виски, но Юхи отчаянно, упрямо пыталась проигнорировать очевидный, пугающий факт. Рен глубоко вздохнула, глядя на забинтованную ткань. Внутри больше не клокотала ярость, не хотелось кричать или швыряться Хитоном. На смену шторму пришел чистый, ледниковый штиль, от которого больше не хотелось трусливо прятаться. Хотелось просто признаться. Обернуться чистой водой из горного ледника и наконец-то отмыть свою душу. — Не совсем, — тихо ответила Рен, качнув головкой. — Юхи… есть еще кое-что, о чем я обязана тебе рассказать. Пять лет назад, когда меня нашли… я ничего не помнила. Куренай замерла, её алые глаза потрясенно округлились. — Потерю памяти? То есть ты… ты не была в плену всё это время? Не лежала в коме? — Я не помнила Коноху. Не помнила АНБУ, Кушину, Минато. И… я совершенно не помнила Какаши, — Рен горько, вымученно улыбнулась, глядя, как легкий пар поднимается над предложенным Юхи чаем. — Я жила в Стране Земли, в чужой семье, под вымышленным именем. Моё сознание просто заблокировало всё, что могло причинить боль. А сейчас, когда я перешла границу Страны Огня, всё это прошлое решило вернуться. Разом. Словно ураган. Она осторожно коснулась пальцами краев бинта на левой руке. — Мой мозг просто не справляется с таким колоссальным объемом чужих и одновременно родных картинок. Прошлой ночью меня так накрыло… Мне казалось, что я окончательно схожу с ума. А бинты… — Рен опустила взгляд, чувствуя, как щеки снова начинает опалять стыд, а на губах вопреки всему расцветает предательская, горькая улыбка. — Физическая боль. Когда я это делаю, мне кажется, что я контролирую хотя бы это. В отличие от того хаоса, что творится у меня в голове… Она на мгновение замолчала. Одинокие дорожки слез вновь стекли по её подбородку, а голос ощутимо задрожал: — Я чувствую себя такой слабой, Куренай. Прежняя Рен из АНБУ никогда бы так не раскисла. Тишина в гостиной стала мягкой, обволакивающей и безопасной. Куренай не отпрянула, не посмотрела на неё с брезгливой жалостью или испугом. Вместо этого она аккуратно накрыла забинтованные ладони Рен своими, делясь собственным теплом. — Прежней Рен больше нет, и слава Ками, — твердо и непоколебимо произнесла Юхи, заставляя Узумаки поднять на неё глаза. — Рен, ты пять лет жила как совсем другая личность, а теперь твой разум пытается склеить осколки обратно. Ты имеешь полное, абсолютное право на эту слабость. Ты не железный кунай, ты живая женщина. Куренай чуть подалась вперед, и в её глазах блеснула та самая мягкая, но несокрушимая женская сила. Она не могла на неё злиться. Никто в этом мире не имел права на неё злиться. — То, что ты делаешь с… с собой — это просто отчаянная попытка вынырнуть на поверхность, когда ты тонешь. Но теперь тебе больше не нужно терзать себя, чтобы почувствовать реальность. Слышишь меня? Какаши здесь. Я здесь. Цунаде-сама… да она зубами перегрызет горло любому твоему демону. Потеря памяти — это страшный кошмар, но ты уже проснулась. Воспоминания, как бы тяжело ни было, вернутся, уложатся на свои полки, и ты научишься с ними жить. Юхи ласково улыбнулась, слегка сжав её пальцы. — А насчет контроля… Если тебе снова станет страшно или невыносимо больно — просто приди ко мне. Я мастер гендзюцу, Рен. Я знаю, как утихомирить чужой разум и как заставить мысли замолчать без единого нового шрама на теле. Мы справимся с этим. Я рядом, слышишь? Тебе больше не нужно выживать в одиночку. Оставив остывающие пиалы с чаем на тумбе, девушки переместились в спальню. Узумаки больше всего на свете хотела переодеться. Рен всё еще чувствовала легкую слабость в ногах после долгого плача, и уютная, залитая мягким дневным светом комната казалась сейчас самым безопасным местом на земле. Стопки одежды, которые Какаши вчера бережно материализовал из запечатывающего свитка, по-прежнему возвышались на татами у раскрытого шкафа. Куренай с любопытством опустилась на колени прямо перед вещами, и её взгляд тут же зацепился за знакомый алый лоскут ткани, торчащий из самой середины вороха. — Погоди-ка, это что?… — Юхи ловко выудила вещь наружу, и в её руках послушно расправилось то самое короткое красное атласное платье на тонких, почти невидимых бретельках. Глаза Куренай моментально блеснули узнаванием, и она раскатисто, искренне рассмеялась, нарушая застоявшуюся тишину. — Ками, Рен! Я и забыла, что оно уцелело! Помнишь, как мы три часа торчали в лавке тканей на главной улице, потому что ты никак не могла решиться на такую длину? Рен замерла, глядя на то, как весело переливается благородный атлас в руках подруги. В ту же секунду в её голове, словно сквозь чистую воду, проступил четкий, яркий кадр из прошлого: душный летний вечер, примерочная, восторженные возгласы Куренай и её собственный испуганный, смущенный взгляд в зеркало. Воспоминание вернулось без боли — оно пришло мягко, обдавая щеки привычным девичьим теплом. — Ты тогда буквально силой заставила меня его купить, — сипло, но уже с улыбкой отозвалась Узумаки, присаживаясь рядом на ковер. — Сказала, что джонин архива просто обязан иметь в гардеробе оружие массового поражения, не связанное с чакрой. — Конечно! — Куренай шутливо приложила платье к себе, а затем перевела лукавый взгляд на Рен. — И судя по тому, что Какаши хранил его пять лет, моё пророчество сработало на полную мощность. Он, небось, пылинки с него сдувал. Ты его хоть раз надевала для него? — Куренай! — Рен вспыхнула точь-в-точь как этот алый шелк, мгновенно закрывая лицо ладонями, прямо как перед мужем. — Вы с Хатаке определенно сговорились. Он вчера завел точно такой же разговор! Комнату наконец-то заполнил легкий, хрустальный девичий смех — первый настоящий смех Рен в этих стенах за последние несколько дней. Юхи мягко отложила платье в сторону и придвинулась ближе, шутливо пихая подругу плечом. — Ну вот, краска на лице появилась, а то ходишь бледная, как госпитальная простыня, — Куренай тепло улыбнулась, наблюдая, как Рен бережно укладывает красное платье на верхнюю полку шкафа. — Видишь? Твоя память — это не только кошмары и война. В ней полно вот таких глупостей. Ткани, примерки, наши посиделки… Позволь этим моментам вытеснить темноту. Они заслужили право вернуться первыми.