Классно перепихнулись, детка

Самолет гудит ровно, монотонно, и этот звук въедается в голову, смешиваясь с бешеным стуком сердца. Я сижу у окна, сжимаю подлокотники, стараюсь дышать ровно. Джек рядом, на соседнем месте. Красивый, слишком красивый, с этими светлыми глазами, от которых по коже бегут мурашки. Я знаю, кто он. Я знаю, что он задумал. И я должна что-то сделать. — Мне нужно в туалет. — первое, что приходит в голову. Я смотрю на него с мольбой, голос дрожит от страха и предвкушения его реакции. — Я позвоню в отель, когда это будет возможно. А сейчас отпустите меня. Мне очень нужно.  Его взгляд не описать словами. Уверенный в скором исполнении плана, но вместе с тем высмеивающий мои возможные попытки решиться противостоять.  — Ладно. Я тебе верю.  Я поднимаюсь. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Иду по узкому проходу самолета, подмечая каждую деталь, способную помочь мне в будущем. Простояв в очереди, наконец оказываюсь внутри. Туалетная кабинка маленькая, тесная, пахнет дезинфекцией и пластиком. Закрываю дверь, прислоняюсь лбом к холодной поверхности, пытаюсь успокоить дрожь в теле. Не выходит. Вместо долгожданного спокойствия и уединения меня накрывает истерика. Ноги больше не слушаются, и я медленно сползаю на пол. Вдруг накрывает тошнота, и, откинув крышку унитаза, меня скручивает спазм. Ничего не выходит, я лишь отодвигаюсь подальше.  — Хватит. Вставай. - опираясь на раковину, поднимаюсь. Надо умыться, прийти в себя. Время ограничено.  Выжимаю мыло, растираю по рукам, и тут приходит осознание. Надо оставить знак. Взгляд падает сначала на мыльные ладони, а после поднимается выше, на зеркало. Это мой шанс.  Пальцы не слушаются, но я вывожу на зеркале: «18F has bomb». Криво, торопливо, но разборчиво. Его место. Они должны это увидеть, должны понять. Вытираю руки, поправляю юбку. Глубокий вдох. Я справлюсь. Я всегда справлялась. Открываю дверь. Он стоит прямо напротив, прислонившись плечом к стене узкого прохода, быстро поворачивает голову к зеркалу. Смотрит на надпись. Я вижу его лицо  — ни злости, ни удивления. Только уголок губ чуть дрогнул, после чего он толкает меня внутрь обратно, влетая следом. Я пячусь, но некуда. Кабинка проглатывает нас обоих. Щелчок замка. И тишина, разрываемая только гулом двигателей. Он зажимает мне рот, не давая издать и звука.  — Не рыпайся. У него бомба? — читает он вслух. — Сколько творческих ухищрений… Ты перевозбудилась?  Я пытаюсь кричать, смотрю на него. В его глазах — лед и безумие. Джек прижимает меня к противоположной стенке, его ладонь больше не закрывает мне рот.  — Остановите того у папиного дома, пожалуйста! — Я уже делал это дважды, перехватывая твои послания! — произносит со всей злостью. — Попадись они на глаза педантичной стюардессе, она доложила бы пилоту, и мы бы сидели в другом месте… Если это произойдет, человек в BMW узнает об этом, так что сделай папе одолжение — перестань уже играть с его жизнью! Наши взгляды пересекаются, его — взбешенный, как у дикого зверя, и мой — загнанный и испуганный.  — Можно обойтись без этого… — с выдохом, полушепотом, прошу я. — Без всего этого. — Знаешь, что я думаю? — резко отшвыривает меня в сторону зеркала, тут же обхватывая за шею, прижимая к стене. — Знаешь, что я думаю? Что ты не очень честный человек, Лиза!  Он продолжал что-то говорить, но я уже не могу слушать. Мужские руки крепко обхватывали мою шею, в глазах начинает темнеть. Ноги еле еле находят опору. Стало катастрофически не хватать кислорода.  — Не… Не могу дышать! — последнее, что я могла сказать, перед тем как чуть не отключилась.  Помогло. Он отпустил меня. Я стала судорожно вдыхать так необходимый мне воздух.  Он достает салфетки, открывает кран, начинает стирать. Буквы тают одна за другой, и вместе с ними тает моя надежда. — Знаешь, сколько у нас времени? — спрашивает он спокойно. — Десять минут. Потом стюардессы начнут разносить напитки. Десять минут, Лиза. Последняя буква исчезает. Он выбрасывает салфетки в раковину, выпрямляется, поворачивается ко мне. Подходит вплотную. Я чувствую запах его одеколона — свежий, ледяной и чужой. И под ним — что-то металлическое, опасное. Он поворачивается ко мне. В глазах — лёд. Спокойный, холодный, абсолютный. — А теперь ты будешь платить, — говорит тихо. — Ты проиграла, Лиза. Теперь плати. — вновь повторяет приговор.  Я не понимаю. Ещё не понимаю. Думаю — деньги, услуги, что-то такое, с чем я умею работать. Я менеджер отеля, я решаю проблемы, я всегда нахожу выход. Он делает шаг ко мне. Я вжимаюсь в стену. Он берёт меня за подбородок, пальцы холодные, сильные. И тут до меня доходит. Не сразу, каким-то внутренним холодом, который разливается откуда-то из живота. Я смотрю в его глаза и вижу там не просто злость — там голод. Там намерение. Там то, что он собирается со мной сделать. Меня пробирает ужас. Он накатывает волной — от пяток до макушки, парализуя, выбивая воздух из лёгких. Я перестаю дышать. Смотрю на него и вижу, как его зрачки расширяются, как он смотрит на мои губы, на шею, ниже. И я понимаю — это не про деньги. Это про меня. Про моё тело. — Нет, — выдыхаю я. Голос чужой, жалкий, не мой. — Нет, нет... Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко. Его рука сжимает мои запястья, прижимает к стене над головой. Я бью ногами, пытаюсь лягнуть его, но он только прижимается ближе, фиксируя меня бедром. — Не надо, — кричу я. — Не надо, пожалуйста, не надо! — Поздно. Он рвёт мою блузку. Пуговицы летят, я слышу, как они стучат по полу, и этот звук — как похоронный звон. Холодный воздух касается кожи, и меня трясёт — от страха, от холода, от ужаса. Я смотрю на него. На его лицо — красивое, спокойное, безучастное. Он смотрит на мою грудь, на кружево бюстгальтера, и я вижу, как меняется его взгляд. Он смотрит на меня как на вещь. Как на кусок мяса. — Бантики, — замечает он. — Мило. Меня выворачивает от этого слова. От того, как он это говорит — спокойно, почти ласково. Я дёргаюсь снова, бью его кулаками по груди, но это как бить стену. — Отпусти! — ору я. — Отпусти меня, ублюдок! Он отодвигает чашечку пальцем. Я чувствую его руку на своей груди — чужую, горячую, и меня пронзает такой ужас, что я перестаю дышать. Он сжимает. Смотрит на моё лицо. Ему нравится, что мне страшно. — Не трогай меня, — шепчу я. Голос сел. — Пожалуйста, не трогай... Он расстёгивает бюстгальтер, стягивает лямки. Я стою перед ним обнажённая выше пояса, и мне хочется провалиться сквозь пол, исчезнуть, умереть. Он смотрит на меня — долго, изучающе. На грудь, на шрам под ключицей. И в этом взгляде нет ничего человеческого. — Дрянь, — говорит он. — Но красивая. Это не комплимент. Это констатация. Как будто он рассматривает товар перед покупкой. — Пожалуйста... — выдыхаю я. — Пожалуйста, не надо... я сделаю всё, что скажешь... — Сделаешь, Лиза. Ты и так всё сделаешь. Он разворачивает меня лицом к зеркалу. Я упираюсь, но он сильнее, намного сильнее. Прижимает меня грудью к холодной раковине, и этот холод проникает в каждую клетку. Я чувствую, как мои соски касаются гладкой поверхности, и меня трясёт от омерзения. — Руки на раковину, — командует он. Я не слушаюсь. Тогда он заламывает мне руку за спину — короткая вспышка боли, и я упираюсь ладонями в пластик. Смотрю в зеркало и вижу себя: растрёпанную, полуголую, с глазами, полными ужаса. И его сзади — спокойного, красивого, в идеальном пиджаке. Он задирает мою юбку. Я чувствую, как ткань собирается на талии, как холодный воздух касается ног. Пытаюсь свести их, но он раздвигает коленом. — Не надо... — шепчу я. — Пожалуйста, не надо... я...  — Молчи. Чувствую его руку на своих ягодицах. Он сжимает, и меня выворачивает от этого прикосновения. Через зеркало вижу, как его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя следы. — Не надо, — повторяю вновь. Слёзы текут по щекам, капают на раковину. — Пожалуйста, не надо... — Поздно. Он расстёгивает брюки. Я слышу металлический щелчок ремня, и этот звук пронзает меня насквозь. В зеркале я вижу, как он достаёт член. Я зажмуриваюсь. — Смотри, — командует он. — Нет! Он берёт меня за волосы, заставляет поднять голову. Я открываю глаза. В зеркале — двое: я, согнутая, с задранной юбкой, с обнажённой грудью, и он сзади, готовый войти в меня. — Смотри, — повторяет он. — Смотри, что я с тобой делаю. Смотри, сука, чего могло не быть, если бы не твои глупости.  Он приставляет член к моему входу. Я чувствую его — чужой, твёрдый, упирающийся в меня. Меня пробирает такая дрожь, что зубы стучат. — Зачем? — шепчу я. — Зачем тебе это? — Чтобы ты запомнила своё место. — Я запомню... я и так запомню... умоляю... Он входит. Резко. Грубо. На всю длину. Я вскрикиваю. Дико, пронзительно, не сдерживаясь. Боль разрывает меня изнутри — острая, невыносимая, ослепляющая. Я чувствую, как рвётся ткань, как чужеродная плоть врывается туда, куда никто никогда не входил. Крови почти нет, но боль — адская. Больно. Это первое, что приходит в голову. Не мысль даже — вспышка, взрыв, ослепляющая белая боль, которая разрывает меня изнутри. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда не знала, что тело может так кричать. Он вошёл. Он правда вошёл в меня. Я смотрю в зеркало и вижу свои глаза — огромные, пустые, непонимающие. Как будто это не я. Как будто это с кем-то другим. Со мной такого не может быть. Я же Лиза. Я всегда всё контролирую. В голове проносится калейдоскоп — лица, годы, моменты. Школа, институт, работа. Бесконечные ночи за учебниками, потому что я должна быть лучшей. Стажировки, отчёты, презентации. Повышение. Ещё повышение. Ещё. Сколько раз я говорила «нет»? Сколько раз мальчики в институте звали меня на свидания, а я отмахивалась — учёба, диплом, мне некогда? Сколько раз коллеги и зажиточные гости отеля намекали на ужин, а я вежливо улыбалась и говорила: «Извините, я сейчас полностью сосредоточена на карьере»? Сколько раз подруги выходили замуж, рожали детей, а я сидела в офисе допоздна, потому что мне нужно было доказать, что я чего-то стою? «Ещё не время», — говорила я себе. «Вот получу эту должность, тогда можно будет подумать о личном». «Вот закончу этот проект, тогда появится время на отношения». «Вот перееду в новый офис, тогда...» Я ждала. Я всегда ждала правильного момента. Правильного человека. Правильных обстоятельств. Чтобы свечи, чтобы нежность, чтобы он спрашивал: «Тебе не больно? Ты хочешь?» Чтобы я была готова. Чтобы я выбрала сама. Я думала, у меня есть время. А теперь... Он двигается во мне. Грубо, жёстко, не спрашивая. И я понимаю, что всё, что я берегла, всё, что копила, всё, чего ждала — это просто... забирают. Как будто у меня нет права голоса. Как будто я не человек, а вещь. Моя первая ночь. Моя первая близость. В туалете самолёта. С террористом, который только что стёр мою надежду с зеркала. Который держит моего отца под прицелом. Я чувствую, как по бедру течёт кровь. Моя кровь. Моя девственность, которую я так долго хранила. Просто стекает по ноге, смешиваясь с его смазкой. Смотрю в зеркало на его лицо — красивое, спокойное, равнодушное. Он просто берёт. Ему неважно, сколько ночей я не спала за отчётами. Неважно, сколько раз я отказывала парням, которые могли бы сделать это красиво. Неважно, что я думала: «Подожду, будет время, встречу того самого». Времени нет. Оно кончилось. И тот самый — не тот, кто пришёл с цветами и стихами. Тот самый — стоит сзади, в идеальном пиджаке, и трахает меня, потому что может. Я смотрю на его отражение. На красивое лицо, на эти, леденящие душу, голубые глаза, в которых нет ничего. И понимаю, что запомню это лицо навсегда. Не того, кого ждала. А того, кто просто вошёл и взял. Потому что захотел. Потому что я проиграла. — Открой глаза, — командует он. Я открываю. Вижу себя: согнутую, с обнаженной спиной, с выступающими позвонками. Я всегда была стройной, но сейчас это выглядит особенно жалко. И он сзади — в идеальном пиджаке, спокойный, красивый, чудовищный. Джек входит жестко. Ритмично. Каждый толчок — до упора, каждый толчок — новая вспышка боли. Я мычу сквозь зубы, вцепившись в раковину. Пальцы скользят по пластику, я едва держусь. — Больно... — выдыхаю я. Голос срывается. — Больно... пожалуйста... медленнее... — Нет. Он ускоряется. Глубже. Сильнее. Я чувствую каждое движение — член трется о разорванные стенки, причиняя новую боль. В зеркале вижу свое лицо — мокрое от слез, с разбитой губой. Вижу свою грудь, которая тяжело колышется при каждом толчке, соски трутся о холодный пластик. Вижу его — спокойного, сосредоточенного, красивого. — Ты думала, что умнее всех, — говорит он в ритм движениям. — Думала, написав на зеркале, спасёшь мир. А теперь стоишь здесь, с голой задницей, и принимаешь меня. — Ненавижу... — шепчу я. — Хорошо. Ненавидь. — он наклоняется, прикусывает мочку моего уха. Я вздрагиваю, стону громче. В зеркале мы пересекаемся взглядами. Мои заплаканные глаза выражают лишь один вопрос: Зачем?  — Потому что ты красивая, — шепчет он, прочитав вопрос. — Потому что приятно смотреть, как ты ломаешься. Потому что внутри у тебя тепло и узко, и это сводит с ума. Я молчу, уводя взгляд. Тишину прерывают лишь звуки шлепков тела о тело и мои редкие хриплые всхлипы от особенно глубоких толчков. Он двигается жестко, грубо, не церемонясь. Каждый толчок — как удар. Я уже не стою — вишу на его руках, вцепившись в раковину. — Скажи что-нибудь, — командует он. — Что? — выдыхаю. — Скажи, что ненавидишь меня. — Ненавижу. — Ещё. — Ненавижу тебя, ублюдок. — Хорошо. Ещё. — Ненавижу... ненавижу... ненавижу... —каждое слово — с толчком, повторяю, как мантру. Чувствую, как внутри нарастает пульсация. Он близко. Но не сбавляет темп. Что-то подсказывает мне, что он и не собирается останавливаться. — Не надо внутрь, — говорю вдруг. Голос тихий, почти мёртвый. — Ты получил, что хотел. Не надо внутрь. — Почему? — Потому что я сделаю всё, что скажешь. И без этого. — Я смотрю на него в зеркало. В глазах — боль, пустота и что-то ещё. Гордость? Достоинство? — Ты знаешь, что на этот раз я сдержу слово. — Знаю. — Тогда зачем? — Чтобы ты помнила. — Я и так не забуду. — Этого мало. Он кончает. Глубоко, толчками, прижимаясь ко мне всем телом. Я чувствую, как наполняюсь — горячо, чуждо, унизительно. Стону — глухо, обречённо. И замираю. Потом он отстраняется. Я не двигаюсь. Стою, согнувшись, упираясь лбом в зеркало. Руки безвольно повисли. Ноги дрожат, подкашиваются. Внизу, по бедру, течёт тёплое — смесь крови и его спермы. Пытаюсь сделать шаг и падаю. Просто оседаю на пол, ударяясь коленями о пластик. Сижу и смотрю в одну точку. Дышу часто, поверхностно. В глазах — ничего. Абсолютная пустота. Он смотрит на меня сверху вниз. На мою обнажённую грудь, на задранную юбку, на то, как розовая струйка медленно течёт по бедру. Я не пытаюсь прикрыться, не плачу, не двигаюсь. Просто сижу. — Вставай, — говорит он. Я не реагирую. Тогда он наклоняется, берёт меня под мышки, поднимает. Я вишу на нём, как тряпичная кукла. Ноги не держат. Хрупкая, лёгкая — он почти не чувствует веса. Он прислоняет меня к стене. Я стою, но только потому, что он держит. Смотрю на него. В моём взгляде — пустота. Ни страха, ни ненависти, ни боли. Только пустота. Мне уже всё равно. — Красиво, — говорит он. Я молчу. Только смотрю. Он открывает кран. Вода холодная. Берёт меня за затылок, заталкивает под струю. Я не сопротивляюсь — просто позволяю. Вода течёт по лицу, смешиваясь со слезами. Он умывает меня. Быстро, грубо. Причёсывает пальцами. Стирает разводы туши под глазами. Я стою, покачиваясь. Дрожу — не от холода, от шока. Ноги ватные, я едва держусь. — Держись, — говорит он. — Не могу, — шепчу. — Можешь. Он снимает пиджак, надевает на меня. Запахивает, застёгивает пуговицы. Пиджак большой, скрывает всё. Я в нём как ребёнок в отцовской одежде. Хрупкая, маленькая, сломленная. — Юбку поправь. Я смотрю на него пустыми глазами. Потом медленно, дрожащими руками, поправляю юбку. Юбка на месте, но под ней ничего нет. Я чувствую, как вытекает. Мне уже всё равно. Он берет мое лицо в свою ладонь, разглядывая, наверное, качество выполненной работы. Готова ли я выйти в люди. — Хочу тебе сообщить, телефоны снова работают. Больше осечек не будет? — выжидает положительный ответ. — Да… — все, что я сейчас способна ответить.  — Прелестно. Он оставляет меня, заглядывая в зеркало. Поправляет сначала штаны, потом прическу.  — Что ж, классно перепихнулись… — снова заглядывая мне в лицо, похлопывает по щеке, намереваясь меня растормошить. — …детка.