Право на дерзость

Вечер в отеле «Шилла» тянулся бесконечной чередой фальшивых улыбок и ничего не значащих фраз, и Хван Хенджин в какой-то момент поймал себя на мысли, что задыхается. Буквально — воздух в банкетном зале, казалось, кончился, хотя системы вентиляции работали на полную мощность, и кондиционеры гнали прохладу, смешанную с запахом дорогих духов и мужского парфюма. Он стоял у окна с бокалом шампанского, которое не пил, и смотрел на ночной Сеул, распластавшийся внизу тысячами огней. Сорок седьмой этаж — хорошая высота, чтобы чувствовать себя выше остальных. Проблема в том, что Хенджин никогда не хотел быть выше. Он хотел быть свободным. — Хенджин-сси, вы скучаете? — проворковали за спиной, и он почувствовал знакомый аромат — сладкий, приторный, с нотами жасмина и амбры. Пак Соён, его «невеста» по воле отцов, подошла неслышно, как кошка, и теперь стояла рядом, кокетливо склонив голову. На ней было облегающее красное платье, открывающее точеные плечи, и бриллианты в ушах стоили больше, чем Хенджин зарабатывал за год, когда только начинал свой архитектурный бизнес. — Нет, просто задумался, — ответил он вежливо, но прохладно. Отношения с Соён были игрой в одни ворота: она играла в любовь, он играл в вежливость. Пока это устраивало обе стороны. — Твой отец хочет объявить о помолвке через месяц, — сказала она, беря его под руку. — Ты готов? — А надо готовиться?

Соён рассмеялась — звонко, театрально, так, чтобы окружающие обернулись. Она умела привлекать внимание, умела быть в центре, умела казаться идеальной. Идеальной невестой для идеального жениха из идеальной семьи. Только внутри у Хенджина при мысли об этой помолвке всё сжималось в тугой, болезненный узел. — Ты такой забавный, — проворковала она, прижимаясь плотнее. — Все спрашивают, когда свадьба, а он — надо ли готовиться. Хенджин посмотрел на её лицо — красивое, ухоженное, с идеальным макияжем, с идеальной кожей без единого пятнышка. Ни одной веснушки. Ни одной родинки. Идеальный фарфор. И абсолютно, до тошноты неинтересный. — Прости, мне нужно отойти, — сказал он, высвобождая руку. — Голова разболелась. — Опять мигрень? — Соён сочувственно нахмурилась, но в глазах мелькнуло раздражение. Она не любила, когда её бросали посреди вечера. — Может, вызвать врача? — Не нужно. Я просто проветрюсь. Он вышел из зала, не оглядываясь, прошел через холл, мимо портье, мимо швейцара в ливрее, и выскользнул на улицу, в душную летнюю ночь. Воздух был тяжелым, пахло асфальтом и выхлопными газами, но это был настоящий воздух, не фильтрованный, не стерильный. Хенджин глубоко вдохнул и понял, что не хочет возвращаться. — Свободен? — спросил он у водителя, который курил в стороне у служебного входа. Ким Сокджин, служивший его семье больше двадцати лет, молча кивнул, бросил окурок в урну и открыл дверцу «Maybach». — Куда едем, Хван-сси? — Просто катай, — ответил Хенджин, падая на заднее сиденье. — Без маршрута. Машина бесшумно скользнула в ночной поток, и Хенджин откинул голову на подголовник, закрывая глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Соён — идеальное, кукольное, мёртвое. Он не хотел на ней жениться. Он вообще не был уверен, что хочет жениться на женщине. Последние несколько лет он всё чаще ловил себя на том, что рассматривает мужчин, но не так, как другие мужчины рассматривают привлекательных женщин, — не с вожделением, а с эстетическим интересом. Архитектор в нём искал идеальные линии везде — в зданиях, в предметах, в людях. И находил их. Иногда — в профиле прохожего на улице. Иногда — в изгибе шеи баристы в кофейне. Иногда — в том, как падает свет на скулу незнакомца в метро. Но настоящая страсть, тайная, постыдная, о которой он не рассказывал даже дневнику, была другой. Она касалась двух вещей: мужских ягодиц идеальной формы и веснушек на лице. Хенджин вздохнул, открывая глаза. За окном проплывал Гангнам — сверкающий, богатый, фальшивый. Потом район сменился, огни стали скромнее, дома — ниже. Где-то в Ёндынпо, кажется, судя по вывескам на китайском и вьетнамском. — Останови здесь, — вдруг сказал он, заметив теплый желтый свет, пробивающийся сквозь пелену дождя, который начался незаметно. — Я выйду. — Здесь? — водитель удивился, но послушно прижался к обочине. — Хван-сси, район не самый благополучный... — Я ненадолго. Хенджин вышел под дождь, даже не накинув пиджака. Мелкая морось оседала на лице, на рубашке, в волосах. Он поднял голову, читая вывеску: «Coffee Illusion». Кофейная иллюзия. Что ж, иллюзий у него сегодня было достаточно. Хотелось настоящего кофе. Настоящего. Без прикрас. Он толкнул дверь, и внутри звякнул колокольчик.                                  *** Кофейня оказалась маленькой, тесной, но удивительно уютной. Четыре столика у окна, стойка с высокими стульями, витрина с парой сэндвичей, которые явно лежали здесь с утра, и кофемашина, гудящая ровно, профессионально. Пахло молотыми зернами, ванилью и еще чем-то — то ли корицей, то ли домом, то ли просто покоем, которого Хенджин не чувствовал уже много лет. — Заказ будете делать или так и будете стоять, портя мне воздух? Голос раздался откуда-то снизу, и Хенджин, удивленный такой встречей, перевел взгляд за стойку. Но никого не увидел. — Я здесь, — голос был низкий, хрипловатый, с нотками раздражения, и доносился из-под стойки. — Секунду, блин, я не резиновый. Из-под стойки показалась макушка — светлые, почти белые волосы, собранные в небрежный хвост, а затем и всё остальное. Парень распрямился, держа в руках бутылку сиропа, и Хенджин... Хенджин забыл, как дышать. Потому что первое, что он увидел, когда парень выпрямился во весь свой невысокий рост, была не его странная светлая макушка и не его злое, нахмуренное лицо. Первое, что увидел Хенджин, были его ягодицы, обтянутые черной тканью униформы. Парень замер вполоборота, бутылка в руке, и ткань натянулась так, что Хенджину показалось — ещё секунда, и она лопнет. Идеальная форма. У Хенджина пересохло во рту. Он не был ханжой и не был девственником — за его плечами был опыт и с мужчинами, и с женщинами. Но никогда, никогда в жизни он не видел такой совершенной, такой умопомрачительной формы. Ягодицы были не плоскими, но и не перекачанными, не расплывшимися, а именно идеальными — круглыми, упругими, налитыми силой молодого тела. Ткань униформы врезалась в ложбину между ними, создавая соблазнительную линию, по которой хотелось провести языком. Хенджин сглотнул. Пальцы, сжимающие банковскую карту, дрогнули. — Эй! — голос парня вырвал его из транса. — Ты вообще здесь? Заказ делать будешь или только пялиться? Парень повернулся, и Хенджин понял, что пропал окончательно. На него смотрело лицо, которого он не мог забыть, даже если бы прожил сто лет. Острые скулы, тонкие губы, сжатые в недовольную линию, глаза — темные, почти черные, с огоньком внутри. И веснушки. Боже, эти веснушки. Они покрывали его лицо, как звезды покрывают небо — россыпью, хаотично, но в этом хаосе чувствовалась своя, особая гармония. Они вились вокруг носа, крыльями бабочки ложились на скулы, прятались под глазами, спускались к вискам и терялись в линии роста волос. На переносице их было особенно много — целое скопление, маленькая галактика. Хенджин насчитал семь штук только на кончике носа, прежде чем понял, что пялится неприлично долго. — Американо, — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, чуждо. — Большой. И погорячее. Парень — на бейдже значилось «Ли Феликс» — закатил глаза так выразительно, что это было заметно даже при тусклом свете. — Ещё бы, — буркнул он себе под нос, но в тишине кофейни каждое слово звучало как выстрел. — У таких, как ты, всё большое, кроме мозгов и совести. Хенджин усмехнулся. Ему никогда не хамили. Никто не решался. А этот мелкий, субтильный паренек с веснушками даже не пытался скрыть презрение. Более того — он словно бросал вызов. Феликс резкими движениями поставил чашку под группу, зашумел парком. Пар окутал его лицо, на секунду скрыв веснушки, и Хенджин почувствовал почти физическую боль от этой потери. Он не сводил взгляда с рук парня — тонких, с выступающими венами, с обкусанными ногтями. Смотрел, как ходуном ходит на его шее кадык, когда он сглатывает воздух. Как напрягаются мышцы предплечий, когда он слишком сильно давит на рычаг. — Три тысячи вон, — буркнул Феликс, протягивая стакан. Он даже не смотрел на Хенджина — взгляд был устремлен куда-то в угол, на старую афишу какого-то фильма. Хенджин протянул карту — чёрную «Америкэн экспресс», которую в Корее можно было пересчитать по пальцам. Феликс, не глядя, ткнул ею в терминал, пробил чек и поставил стакан на стойку. Не на салфетку — на мокрое стекло, туда, где только что была пролитая вода. Хенджин потянулся за стаканом. Их пальцы не соприкоснулись — Феликс отдёрнул руку, как от прокажённого. Но стакан, мокрый снизу, выскользнул из пальцев Хенджина и полетел вниз, по пути опрокидываясь и выплескивая обжигающую жидкость прямо на его белую, итальянского льна рубашку от «Брунелло Кучинелли». Коричневое пятно расползлось по груди мгновенно — от шеи до солнечного сплетения, въедаясь в ткань, пропитывая насквозь, прилипая к коже. На секунду в кофейне повисла звенящая тишина. Даже кофемашина, казалось, перестала гудеть. — Ой, — протянул Феликс, и в этом «ой» не было ни капли раскаяния. Только ледяное, презрительное удовлетворение. — А нефиг пялиться. Стоял бы как нормальный человек — стоял бы сейчас сухой. Кровь ударила Хенджину в голову. Но не от злости. Нет, злости не было. Было что-то другое — что-то древнее, животное, что поднялось из самой глубины его существа и запульсировало в паху с такой силой, что на миг стало трудно дышать. Этот взгляд снизу вверх — потому что Феликс был ниже на голову, и ему приходилось задирать подбородок. Полный вызова, огня, презрения и... страха. Да, страх там тоже был — запрятанный глубоко, но Хенджин умел читать людей. Этот низкий, рычащий голос, как у щенка, который отчаянно пытается казаться волком. Эта поза — руки на пояс, отчего ткань снова натянулась на его умопомрачительных ягодицах, подчеркивая их совершенство. И эти веснушки — Боже, эти веснушки, которые, кажется, стали ещё ярче от гнева, проступили румянцем на бледных щеках. Хенджин медленно, очень медленно вытащил из кармана белоснежный носовой платок — шёлк, монограмма, подарок матери — и промокнул грудь. Бесполезно. Рубашка была убита. — Знаешь, Ли Феликс, — произнёс он, и голос звучал так спокойно, будто они обсуждали погоду. — Ты только что испортил рубашку за тысячу двести долларов. С доставкой из Милана. Феликс побледнел. Веснушки проступили ещё ярче — кофейными крапинками на белой бумаге. — Позвать менеджера? — огрызнулся он, но в голосе мелькнула неуверенность. Тысяча двести долларов для него, судя по потертым джинсам и старой толстовке, была суммой космической. — Иди, пожалуйся мамочке. Дверь вон там. — Нет, — Хенджин сделал шаг вперед, и Феликс, впервые за вечер, попятился, упершись спиной в кофемашину. Между ними оставалось не больше полуметра. Хенджин чувствовал запах парня — кофе, корица и что-то сладкое, возможно мёд или ваниль. И ещё — страх. Страх пахнет металлом и потом, и сейчас этот запах заполнил всё пространство. — Ты мне её отработаешь. — В смысле? — голос Феликса дрогнул, но дерзость никуда не делась, только стала острее. — Убираться за тобой? Полы мыть? Сорти драить? Иди ты в жопу, извращенец. — Отработаешь, — повторил Хенджин, наклоняясь ближе, вторгаясь в личное пространство. — Лично. У меня. Но об этом поговорим завтра. Во сколько заканчиваешь смену? — А если я сейчас врежу тебе и вызову полицию? — прошипел Феликс, но зрачки его были расширены, а грудь вздымалась слишком часто. — Вызывай, — пожал плечами Хенджин, поправляя манжеты мокрой рубашки. — Расскажешь, как облил клиента, который к тебе не прикасался. Как оскорблял его. У тебя ведь съёмная квартира в Ёндынпо, да? Судя по твоему виду, денег на адвоката нет. А у меня есть. И связи. Шантаж. Грязный, подлый, отвратительный. Хенджин сам себе был противен. Но мысль о том, что этот колючий ёжик сейчас уйдет и он больше никогда не увидит эти веснушки, не услышит этот хриплый голос, не представит, как эти ягодицы выглядят без дурацкой униформы, — эта мысль была невыносима. Феликс сжал кулаки так, что побелели костяшки. В глазах плескалась ненависть — чистая, концентрированная. — Ты псих, — выдохнул он. — Конченый псих. — Я реалист. Итак, во сколько? — В шесть, — выплюнул Феликс, чувствуя, как рушится его мир. — Но я никуда с тобой не пойду. — Не пойдёшь, — согласился Хенджин с пугающей улыбкой. — Я заеду. Жди. Он развернулся и пошел к выходу, но у двери остановился, обернулся. Феликс стоял, вцепившись в стойку, как утопающий. Его трясло. — И ещё, Ли Феликс, — сказал Хенджин, позволяя себе насладиться моментом. — Твои веснушки. Они потрясающие. Не прячь их. Он вышел под дождь, оставляя за спиной запах дорогого парфюма и ощущение надвигающейся катастрофы.                                   *** В машине Хенджин откинулся на сиденье и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Домой, Хван-сси? — спросил водитель. — Да. Машина тронулась, а перед глазами всё ещё стояло это лицо — злое, испуганное, прекрасное. Веснушки. Боже, эти веснушки. Хенджин провел рукой по лицу, пытаясь стереть наваждение. Не помогло. Он думал о том, что только что сделал. Шантаж. Хван Хенджин, который никогда не опускался до такого, шантажировал бедного баристу из-за своей больной фантазии. Если бы кто-то узнал... Если бы отец узнал... Но дело было не в отце. Дело было в том, что Хенджин впервые за долгое время чувствовал себя живым. Этот парень — Феликс — зажег в нем что-то, что он считал давно умершим. Интерес. Азарт. Желание. И ещё — странную, непонятную нежность. Когда он смотрел на веснушки, разбросанные по его лицу, ему хотелось не просто обладать, не просто трахать — ему хотелось целовать их. Каждую. Снова и снова. — Идиот, — сказал он себе вслух. — Простите? — переспросил водитель. — Ничего. Это я не вам. Дома Хенджин скинул испорченную рубашку прямо в прихожей, прошел в душ и стоял под горячими струями, пока вода не начала остывать. Мысли не уходили. Они крутились вокруг одного и того же: зачем он это сделал? Что он будет делать завтра? И главное — какого черта он вообще ввязался в эту историю? Ответ был прост: он не мог иначе. Когда Хенджин чего-то хотел по-настоящему, он всегда добивался этого. Любой ценой. Так было с архитектурным бизнесом, который он построил с нуля вопреки желанию отца. Так было с квартирой, которую он проектировал сам. Так будет и с этим парнем. Он лёг в кровать, но сон не шёл. В голове прокручивались снова и снова кадры: как Феликс наклоняется за сиропом, как ткань обтягивает его ягодицы, как он поворачивается и Хенджин видит эту россыпь веснушек. Как зло сверкают его глаза. Как хрипит голос. Хенджин застонал, перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. — Спятил, — прошептал он. — Совсем спятил. Но где-то глубоко внутри, под слоем стыда и самоосуждения, жило предвкушение. Завтра в шесть. Завтра он увидит его снова.                                    *** Феликс не спал всю ночь. Он лежал на узкой односпальной кровати в своей крошечной квартире-студии на четырнадцатом этаже безликой панельной многоэтажки в Ёндынпо, и смотрел в потолок, на котором желтело пятно от протечки. Квартира досталась ему от тётки, уехавшей в Канаду к детям, и была его единственным имуществом. Шесть квадратных метров, совмещенный санузел, кухня-пенал и вечный запах сырости, который не выветривался даже летом. Феликс ненавидел это место. Ненавидел плесень в углах, ненавидел дребезжащий кондиционер, ненавидел соседей, которые слушали трот допоздна. Но больше всего он ненавидел себя за то, что не может ничего изменить. За окном шумел дождь — всё тот же, что и несколько часов назад, когда он стоял в кофейне и смотрел, как дорогая рубашка впитывает кофе. Феликс перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и зарычал — глухо, зло, бессильно. Как он посмел? Как этот вылощенный хорёк посмел шантажировать его? — Урод, — прошептал Феликс в подушку. — Богатый урод. Но где-то в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, жил страх. Настоящий, липкий страх. Потому что этот человек был серьёзен. Такие, как он, не шутят. Такие, как он, всегда получают то, что хотят. Феликс вспомнил его глаза — тёмно-карие, почти янтарные, с хищным прищуром. Вспомнил, как он смотрел — не на лицо, нет, сначала на... Феликс зажмурился, чувствуя, как краснеет. Он смотрел на его задницу. Этот извращенец откровенно пялился на его задницу, а потом на веснушки, и у него был такой взгляд, словно он увидел нечто невероятное, драгоценное. — Идиот, — сказал Феликс вслух. — Он просто издевался. Он сел на кровати, запустил пятерню в спутанные волосы. Светлые, почти белые пряди упали на лицо. Ненавижу, подумал он. Ненавижу свои волосы — они слишком светлые, слишком мягкие, делают его похожим на девчонку. Ненавижу свой голос — низкий, хриплый, несоответствующий внешности. Ненавижу свой рост — сто семьдесят три сантиметра жалкого недоразумения. Ноги сами понесли его в ванную. Тесная коробка с мутным зеркалом над раковиной, в котором отражалась голая лампочка без плафона. Феликс включил свет, вгляделся в своё отражение. На него смотрело лицо, которое он ненавидел больше всего на свете. — Урод, — прошептал он, проводя пальцем по веснушке на переносице. — Корова пятнистая. Воспоминания нахлынули волной, сбивая с ног, заставляя хвататься за раковину, чтобы не упасть. Австралия. Солнце, палящее немилосердно. Школа в пригороде Сиднея, где он был единственным азиатом в классе. И эти веснушки — проклятые веснушки, которые покрывали его лицо с головой, несмотря на солнцезащитные кремы, шляпы, отчаянные попытки мамы спасти его кожу. — Freckle face! — орали мальчишки на перемене. — Freckle face! Эй, Феликс, ты чего такой пятнистый? Тебя корова лизнула? А девчонки хихикали за спиной и показывали пальцами. Даже учительница как-то сказала маме на собрании: «Может, показать его дерматологу? Это не очень эстетично». Мама плакала. Мама всегда плакала, когда речь заходила о его внешности. А Феликс ненавидел себя всё сильнее. Он пробовал лимонный сок — бабушкин рецепт. Веснушки темнели. Пробовал перекись водорода — кожа слезала, а пятна оставались. Пробовал тональный крем — тоннами, килограммами, но в австралийскую жару он стекал по лицу через час, оставляя грязные разводы. Когда мама умерла, а они с отцом переехали в Корею, Феликс думал, что здесь, среди азиатов с чистой кожей, его веснушки станут хоть какой-то изюминкой. Не тут-то было. Здесь его называли «пятнистым уродом» и «коровой». Здесь он был чужим вдвойне — и по крови, и по внешности. Феликс приблизил лицо к зеркалу, рассматривая каждое пятнышко. Нос, щёки, скулы, даже веки — везде. Не скрыться, не спрятаться. Всегда на виду, всегда как проклятие. И этот... этот Хван смотрел на них с обожанием. — Потрясающие, — прошептал Феликс, кривя губы. — Не прячь их. Он резко отвернулся от зеркала, схватил зубную щётку и начал яростно чистить зубы, пытаясь стереть не только налёт, но и воспоминания. Что ему делать? Идти в полицию? Смешно. У него нет ни денег, ни связей. А у того Хвана — есть и то, и другое. Та машина, та одежда, та уверенность — всё кричало о власти. "Отработаешь лично у меня". Что это значит? Феликс перебрал все варианты, и все были один другого паршивее. Уборка? Мытьё машин? Или... он сжался, вспомнив взгляд Хенджина. Нет, это был не взгляд насильника. В насильниках Феликс разбирался — насмотрелся в ночных клубах, куда ходил с друзьями, пока друзья ещё были. Там были другие глаза — мутные, похотливые, животные. У Хвана были глаза коллекционера. Человека, который увидел редкий экспонат и решил, что этот экспонат будет стоять у него на полке, под стеклом. И от этого становилось ещё страшнее. Феликс вернулся в комнату, рухнул на кровать и уставился в потолок. За окном светало. Серый, унылый рассвет окрасил комнату в оттенки безнадежности. Телефон зажужжал — будильник. Пять тридцать утра. Через полчаса ему выходить на работу. А в шесть вечера... Феликс зажмурился. В шесть вечера его жизнь могла измениться навсегда.                                

***

Утро в Сеуле наступает рано. Феликс вышел из подъезда в половине шестого, когда солнце только начинало золотить крыши высоток, а воздух ещё хранил ночную прохладу. Он натянул капюшон толстовки почти на самые глаза, сунул руки в карманы и быстро зашагал в сторону метро. До кофейни было двадцать минут пешком, но сегодня он решил сэкономить на проезде — лишняя тысяча вон могла пригодиться. Район Ёндынпо просыпался медленно, нехотя. Лавочки с цветами только открывались, старухи в странных пижамах уже тащили тележки с рынка, молодые мамы везли детей в садики. Обычное утро обычного района, где никто не знает, что у парня в капюшоне внутри творится ад. Феликс шёл и смотрел под ноги, на серый асфальт в трещинах. Мысли метались, как птицы в клетке: что делать? Как быть? Может, просто не прийти? Послать всё к чёрту, уволиться, уехать? Но куда? Денег нет, работы другой нет, друзей, которые помогут, — тоже нет. Он вспомнил отца, который после смерти матери запил и пропал где-то в Пусане. Вспомнил, как в семнадцать лет остался один, как бросало его по съёмным углам, по случайным подработкам, пока тётка не сжалилась и не отдала эту квартиру. Вспомнил, как ненавидел себя каждый день, каждую минуту, каждую секунду. — Ли Феликс, — прошептал он. — Ты просто неудачник. Он почти дошёл до поворота к кофейне, когда краем глаза заметил знакомый чёрный силуэт. «Мерседес» стоял у тротуара, припаркованный прямо под знаком «остановка запрещена». Нагло, уверенно, по-хозяйски. Заднее стекло бесшумно опустилось, и в проеме показался знакомый профиль — точеный, хищный, с идеальной линией челюсти. — Садись, — коротко бросил Хенджин, даже не повернув головы. На коленях у него лежал планшет с какими-то чертежами. Феликс замер на тротуаре. Дождь, начавшийся снова, стекал по капюшону, затекал за шиворот. Хотелось плюнуть на эту сверкающую машину, показать средний палец и уйти. Гордо, с высоко поднятой головой. Но ноги сами понесли его к машине. Тело предавало. Рука сама потянулась к ручке, дёрнула её с такой силой, что, наверное, вырвала бы с мясом. Феликс плюхнулся на заднее сиденье, в дорогую кожу, в запах свежести и достатка, и со всей дури захлопнул дверь. — Руки не отвалились бы открыть помягче, — спокойно заметил Хенджин, даже не вздрогнув. Он отложил планшет и, наконец, повернулся. — А уши не отвалились бы слушать мои претензии? — огрызнулся Феликс. — Куда мы едем? Что значит «отработаю»? — Ты должник, — напомнил Хенджин. — Должник не выбирает условия. Он смотрел на Феликса в упор, и этот взгляд прожигал насквозь. Медленный, изучающий, обволакивающий. Скользнул по спрятанным под капюшоном волосам, по сжатым кулакам, по напряженным плечам — и задержался на щеке, где из-под капюшона виднелся край веснушчатой скулы. — Выше нос, — вдруг сказал Хенджин. — И убери этот балахон. Ты не в лесу. — Сам убирай, — буркнул Феликс, но капюшон не снял. Хенджин вздохнул. В этом вздохе не было раздражения — только усталость и, кажется, что-то похожее на нежность. — Ты мне рубашку испортил, — сказал он. — Я хочу компенсацию. — Сколько? — Феликс сжал зубы. — Я отдам. В рассрочку. Буду переводить по десять тысяч в месяц. — Она не продаётся, — Хенджин усмехнулся. — Ты будешь должен мне услугу. Одну. — Какую? — Сначала позавтракаем. Я голоден. Феликс поперхнулся воздухом. Завтрак? Этот псих везёт его завтракать? — Слушай, — Феликс подался вперёд, вцепившись в спинку переднего сиденья, — я не знаю, какие у тебя игры, но я не игрушка. Я не буду с тобой завтракать и уж точно не лягу под тебя! — Я понял, — кивнул Хенджин. — Ты Ли Феликс. Дерзкий, хриплый, с комплексом из-за внешности. — Нет у меня комплекса! — Есть. Ты прячешь лицо, как улитка. Злишься на всех, кто смотрит. А зря. Веснушки тебе идут. Феликс замер. Машина остановилась у высотного здания в центре. — Приехали, — сказал Хенджин. Феликс посмотрел в окно на элитный жилой комплекс с консьержем в холле и пальмами в кадках, и сердце ухнуло в пятки. *** Лифт поднял их на сорок седьмой этаж. Когда двери открылись прямо в прихожую, Феликс забыл, как дышать. Он никогда не видел такой роскоши вживую. Только в фильмах, только на картинках. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на весь Сеул — река Ханган блестела в утреннем свете, мосты перекидывались с берега на берег, а на горизонте угадывались очертания башни Намсан. Минималистичная мебель — белая кожа, хром, стекло — не загромождала пространство, а подчёркивала его. На стенах висели картины — настоящие, судя по подписям. В углу стоял рояль — чёрный, лакированный, явно не для интерьера. Феликс почувствовал себя грязным пятном. Его рваные джинсы, старая толстовка, мокрые кеды — всё это выглядело чуждым, лишним, оскорбительным. — Раздевайся, проходи, — бросил Хенджин, снимая свои идеальные туфли. — Ванная там. Я на кухне. Он ушёл, оставив Феликса одного в прихожей размером с его квартиру. Феликс постоял, глядя на свои кеды, потом стащил их, поставил рядом с обувью Хенджина (они смотрелись как два бомжа на приёме у короля) и на цыпочках прошёл в гостиную. Вид из окна заворожил. Он подошёл к стеклу, прижался лбом к прохладной поверхности. Весь город лежал у ног. Машины внизу казались муравьями, люди — точками. Отсюда, с высоты, все проблемы казались маленькими. — Нравится? Феликс вздрогнул. Хенджин стоял в дверях кухни с полотенцем в руках. Он успел переодеться в домашнее — свободные брюки и белую майку, обтягивающую торс. — Нормально, — буркнул Феликс, отворачиваясь. — Только «нормально»? — Я не твои гости. — Это точно. Повисла пауза. — Иди на кухню, — сказал Хенджин. — Еда стынет. На кухне всё сияло белым мрамором и нержавейкой. На острове дымились тарелки — яичница-глазунья, бекон, тосты, джем, свежевыжатый сок. — Садись, — Хенджин кивнул на стул. Феликс сел. Есть не хотелось, но от голода сосало под ложечкой — он не ужинал вчера. Он взял вилку, отправил в рот кусок яичницы и чуть не застонал. Вкусно. До неприличия вкусно. — Вкусно, — выдавил он. — Знаю. Феликс злился, но ел. Умял всё, выпил сок и только тогда поднял глаза. — Ну и? Что дальше? — Расскажи о себе, — неожиданно попросил Хенджин. — Откуда такой голос? — Врождённое. В Австралии все удивлялись — мелкий, а басит. — Ты из Австралии? — Родился. Жил до десяти. Потом переехали сюда, к бабушке. Мама умерла, отец запил. Выживал сам. Слова вылетали легко — может, от вина, которое Хенджин налил в бокалы, может, от усталости. Феликс рассказывал о детстве, о школе, о травле, о работе. Хенджин слушал молча, не перебивая, только смотрел. — А ты? — спросил Феликс, когда рассказ иссяк. — Рассказывай. — Я архитектор, — ответил Хенджин. — Проектирую здания. Эту квартиру сам делал. Феликс огляделся по-новому. Белый минимализм обрёл смысл. — Круто, — признал он. — Хотя мне тесно было бы. Пусто слишком. — А ты любишь уют? — Люблю, чтобы тепло. Чтобы вещи, книги на полках, запах еды. А не стерильность. Хенджин задумался, глядя на него с интересом. После завтрака они переместились в гостиную. Феликс устроился на диване, поджав ноги, Хенджин сел в кресло напротив. Тишина была не напряжённой, а какой-то... уютной. — Можно вопрос? — нарушил молчание Феликс. — Да. — Зачем я тебе? Правда. Таких, как я, тысячи. Хенджин долго молчал, глядя в окно. Потом перевёл взгляд на Феликса — и тот впервые увидел в его глазах что-то уязвимое. — У меня есть... особенности, — начал Хенджин. — Меня привлекают определённые вещи. Я долго скрывал. А потом увидел тебя. — Что во мне особенного? — Веснушки, — просто сказал Хенджин. — Твои веснушки. Я никогда не видел ничего красивее. Это звучит безумно, но для меня каждая — как звезда. Я хочу смотреть на них, касаться, целовать. Феликс замер. — И ещё, — продолжил Хенджин. — Твои ягодицы. В кофейне, когда ты наклонился... я чуть сознание не потерял. Идеальная форма. — Ты серьёзно? — голос Феликса дрогнул. — Абсолютно. Феликс смотрел на него и не верил. Этот красивый, богатый мужчина признавался в том, что для других было бы стыдно. Открывал душу. — Ты псих, — сказал Феликс без злости. — Знаю. — Иди сюда, — вдруг сказал Феликс, удивляясь себе. Хенджин поднялся, медленно подошёл, опустился на диван рядом. Близко. Очень близко. — Если снова начнёшь целовать мои веснушки, я врежу, — предупредил Феликс, но рука сама потянулась к лицу Хенджина. — А если в губы? — Посмотрим. Этот поцелуй был нежным. Хенджин не набрасывался — он исследовал, пробовал на вкус, учил. Феликс отвечал — неумело, но искренне. Когда оторвались, часы показывали полночь. — Мне пора, — выдохнул Феликс. — Останься, — попросил Хенджин. — Просто останься. Не трону. Феликс колебался. Разум кричал «беги», но сердце... — Ладно. Но если что — убью. — Договорились. Ночью Феликс лежал в огромной кровати, слушал дыхание Хенджина за спиной и чувствовал себя в безопасности. Впервые за много лет.