Двадцать девятое

День рождения Дэя наступал раз в четыре года, и каждый раз кто-то уходил. В детстве он думал, что это совпадение. Потом — что проклятие. Теперь, в двадцать четыре (или шесть, если считать по-настоящему), он просто принял это как факт. Бабушка — 29 февраля. Отец — 29 февраля. Мать, когда ему исполнилось шестнадцать по паспорту и четыре по факту — тоже 29 февраля. Единственный, кто остался, был Озон — младший брат с диагнозом, который Дэй даже не мог выговорить правильно, но который делал Озона самым честным человеком из всех, кого он знал. Озон не понимал смерти. Он понимал расписание, запах овсяного печенья по утрам и то, что Дэй всегда должен быть дома к восьми. Озон не задавал вопросов, почему брат не празднует дни рождения. Он просто рисовал круги — бесконечные круги, потому что они не заканчивались, в отличие от всего остального. В этом году Дэй решил не испытывать судьбу. Двадцать восьмого февраля он заперся в квартире, заклеил щели в дверях скотчем (Озон любил, когда скотч блестит) и выключил телефон. Никто не умрёт, если ни с кем не общаться. — Круги, — сказал Озон, тыкая пальцем в альбом. — Смотри, Дэй. Круги. — Вижу, малыш. Очень красиво. В дверь позвонили. Дэй замер. Озон замер тоже, потому что брат замер, а Озон всегда копировал брата, когда не понимал, что происходит. — Не открывай, — прошептал Дэй, хотя Озон и не собирался. Звонок повторился. Потом ещё. Потом в дверь начали бить ногой. — Эй! — раздалось с той стороны. Голос был грубый, хриплый, явно принадлежащий человеку, который не привык, чтобы ему не открывали. — Я знаю, ты там! У тебя вода потолок мне залила, придурок! Дэй моргнул. Вода? У них уже месяц как трубы текли, но управляющая компания игнорировала заявки, потому что кто будет чинить что-то в доме, где живут такие, как Дэй? Такие, как Дэй, не жаловались. Такие, как Дэй, просто собирали воду в тазы и ждали, пока всё само рассосётся. — Круги, — повторил Озон громче. — Тише, — шикнул Дэй. — Я СЛЫШАЛ, ТАМ РЕБЁНОК! ОТКРЫВАЙ, ИЛИ Я ВЫЗЫВАЮ ПОЛИЦИЮ! Дэй вздохнул. Полиция в их районе — это не решение, это проблема. Он открыл дверь ровно настолько, чтобы увидеть щель. На пороге стоял парень примерно его возраста, одетый в пальто, которое стоило больше, чем Дэй зарабатывал за полгода. Волосы растрёпаны, под глазами синяки, а взгляд такой, будто он сейчас кого-то убьёт. — Ты. — парень ткнул пальцем в Дэя. — У тебя течёт. Ко мне. В гостиную. Потолок. — Я не виноват. — Мне плевать, кто виноват. Мои вещи мокнут. Там дизайнерский ковёр, который мать из Италии притащила, чтобы доказать, что у неё есть вкус. Хотя у неё нет вкуса, и ковёр уродский, но он стоит как твоя квартира. — У меня нет денег. — А у меня есть, но это не значит, что я должен тратить их на твои трубы! — парень сделал шаг вперёд, и Дэй инстинктивно закрыл собой проход, потому что за спиной стоял Озон. — Не заходи. — Чего? — Не заходи в квартиру. Пожалуйста. Что-то в голосе Дэя заставило парня остановиться. Он посмотрел на Дэя — на его бледное лицо, на затравленный взгляд, на руки, которыми он вцепился в дверной косяк так, будто от этого зависела его жизнь. — Ты больной? — Нет. — Денег нет, видок как у трупа, за дверью кто-то есть, но ты не пускаешь. — парень закатил глаза. — Ладно. Вызывай сантехников. Я заплачу. Только прекрати топить мою квартиру, потому что у меня там бар, а вино не любит влажность. Дэй хотел сказать, что сантехники не приходят по вызову из такой квартиры, но парень уже развернулся и ушёл, даже не представившись. Через два часа Озон дёрнул Дэя за рукав. — Дядя. — Какой дядя? Озон показывал в окно. Во дворе стоял тот самый парень в пальто, а рядом с ним — мужчина в комбинезоне с ящиком инструментов. — Ты открывать будешь или мне ломать? — крикнул парень, увидев Дэя в окне. Это была их первая встреча. Дизель ненавидел свою семью. Отца — за то, что тот строил карьеру на чужих спинах и называл это политикой. Мать — за то, что она годами делала вид, что у них идеальная семья, пока отец тратил её деньги на любовниц. Сестру — за то, что она сбежала в другую страну и даже не позвонила, когда мать попала в больницу. Мать попала в больницу двадцать девятого февраля. Дизель тогда даже не знал, что такая дата существует. Ему было двенадцать, он ждал, что ему подарят что-то крутое на день рождения (он родился первого марта, но в тот год был високосный, и все вдруг решили, что можно праздновать двадцать девятого), а вместо этого оказался в коридоре больницы с отцом, который говорил по телефону о каких-то выборах. — С ней всё будет в порядке, — сказал отец, даже не глядя на сына. Мать не умерла. Но что-то умерло в самом Дизеле. С тех пор он ненавидел двадцать девятое февраля. И вообще все даты, которые заставляли его чувствовать. Он не знал, зачем каждый год двадцать восьмого февраля напивался до чёртиков и шёл будить соседей. Просто так было легче. Проще злиться на них, чем на себя. Сосед с верхнего этажа попался странный. Дизель думал, что там живёт обычный неудачник, которых полно в этом районе. Но неудачники не смотрят так, будто уже умерли. Неудачники не защищают дверь своим телом, потому что за ней кто-то есть. Неудачники не говорят «пожалуйста» так, что хочется сделать, как они просят, просто чтобы этот голос замолчал. — Его зовут Дэй, — сказал сантехник, когда они поднимались по лестнице. — Я тут работал года два назад. У него брат-аутист, вон, глянь. Они проходили мимо двери, которая была приоткрыта. Внутри на полу сидел парень в наушниках и рисовал круги. Те самые, из-за которых орал Дэй, когда Дизель ломился. — Озон, — прочитал Дизель имя на табличке, приклеенной скотчем к двери. — Бля. Озон, как газ. — Ага. Дэй говорит, это потому что он редкий и защищает планету. Или что-то такое. Дизель хмыкнул. Защищает планету. Интересно, кто защищает самого Дэя? Сантехник ушёл через час, пообещав, что теперь топить не будет. Дизель стоял на пороге своей квартиры и смотрел, как с потолка в прихожей всё ещё капает вода. — Эй, — крикнул он наверх. — Сосед! Тишина. — Я знаю, что ты там! Выходи, смотреть на ущерб! Дверь наверху открылась. Дэй выглянул, осторожно, как зверёк из норы. — Я заплачу. — Ты говорил, у тебя нет денег. — Нет. Но я заплачу. — Чем? Дэй молчал. Дизель хотел съязвить что-то ещё, но вдруг заметил, как трясутся руки у соседа. И как он сжимает край двери так, будто она единственное, что держит его в вертикальном положении. — Сегодня двадцать девятое, — вдруг сказал Дэй. — Я не должен выходить. — Чего? — Двадцать девятое февраля. — И что? — Ничего. — Дэй дёрнулся, будто проговорился. — Извини за потоп. Я что-нибудь придумаю. Дверь закрылась. Дизель смотрел на неё долго. Потом полез в телефон. Двадцать девятое февраля. Дата, которую он ненавидел. Дата, когда мать попала в больницу. Дата, которую его сосед, судя по всему, тоже не любил. — Бред, — сказал он вслух. Но в три часа ночи, когда он не мог уснуть из-за того, что вода продолжала капать где-то в стене, он поднялся наверх и постучал. Дэй открыл не сразу. Он был в той же одежде, что и днём, и выглядел так, будто не спал неделю. — Что? — спросил он безжизненно. — У тебя есть выпить? — Что? — Выпить. Бухло. Алкоголь. Я не могу уснуть, а в моём баре теперь всё мокрое. — Я не пью. — А что ты делаешь двадцать девятого февраля? Дэй замер. Глаза у него стали такие, будто Дизель ударил его по лицу. — Откуда ты... — Ты сам сказал днём. — Дизель прислонился плечом к косяку. — Слушай, я не знаю, что у тебя за трагедия, но если ты не дашь мне выпить, я сойду с ума. А если я сойду с ума, я буду ломиться к тебе каждую ночь. Тебе это надо? — Мне ничего не надо. — Это я уже понял. Они смотрели друг на друга в полумраке лестничной клетки. Где-то в квартире за спиной Дэя шуршал Озон — наверное, рисовал свои круги. — Заходи, — вдруг сказал Дэй. — Но тихо. Озон спит чутко. Дизель зашёл. Квартира была маленькой, бедной, но чистой. На стенах — рисунки. Круги, круги, круги. На подоконнике — засохший цветок в горшке. — Это роза, — сказал Дэй, проследив за его взглядом. — Подарили в июне. — Красивая. Мёртвая, но красивая. — Как я. Дизель усмехнулся. Садизм — не лучшая защита, но другой у него не было. — Ладно, садись. Рассказывай, почему ты ненавидишь сегодняшний день. — А ты? — Я первый спросил. Дэй сел на пол, прислонившись спиной к стене. Дизель устроился напротив, даже не спросив разрешения. — Сегодня мой день рождения, — тихо сказал Дэй. — Раз в четыре года. И каждый раз, в этот день, кто-то из моих близких умирает. Дизель хотел пошутить, но осекся. Потому что Дэй не шутил. — Все? — спросил он. — Все, кто был. Остался только Озон. — И ты боишься, что он... — Я боюсь дышать в этот день. Я боюсь жить. Я боюсь, что если я хоть что-то сделаю, мир решит, что мне слишком хорошо, и заберёт последнее. Дизель молчал. Потом достал из кармана фляжку. — Виски. Не промок, потому что я носил его с собой. — Я не пью. — Сегодня можно. Дэй взял фляжку. Сделал глоток, закашлялся. Дизель смотрел на него и впервые за долгое время не чувствовал злости. Только странную, тянущую пустоту внутри. — Моя мать попала в больницу двадцать девятого февраля, — сказал он. — Мне было двенадцать. Я думал, она умрёт. Она не умерла, но после этого всё стало... другим. Она ушла в работу, отец в политику, а я остался один. С деньгами, но один. — Деньги не греют. — Не греют, — согласился Дизель. — Но они позволяют покупать хороший виски и не думать о том, что завтра будет. — А что будет завтра? — Первое марта. Твой день рождения по документам? — Наверное. — Значит, завтра ты можешь жить. Дэй посмотрел на него. Впервые за вечер в его глазах появилось что-то, кроме пустоты. — А ты? — А что я? — Ты будешь жить завтра? Дизель не знал, что ответить. Он не думал о жизни. Он думал о том, как дожить до вечера, не убив никого. — Не знаю, — честно сказал он. — Но сегодня я здесь. С тобой. И никто не умер. — Ещё нет. — Не каркай. Они сидели на полу в бедной квартире, пили виски из фляжки и слушали, как за стеной тихо дышит Озон. В шесть утра Дэй вздрогнул и схватил телефон. — Проверяешь? — спросил Дизель. — Да. — И? — Озон спит. — Значит, никто не умер. — Значит, никто не умер, — повторил Дэй, и голос у него дрогнул. Дизель протянул руку и сжал его плечо. Просто так. Потому что надо было что-то сделать. — Спасибо, — сказал Дэй. — За что? — За то, что был здесь. Я думал, что сойду с ума этой ночью. Но ты был здесь. Дизель хмыкнул. — Я был здесь, потому что у меня потолок тек. — Нет, — Дэй покачал головой. — Ты был здесь, потому что тоже боялся этой ночи. Дизель отдёрнул руку. — С чего ты взял? — Я вижу. Ты злишься на всех, потому что боишься, что если перестанешь злиться, то придётся чувствовать. А чувствовать больно. — Ты психолог? — Нет. Я просто знаю, что такое терять. Они помолчали. — Ладно, — Дизель встал, разминая затёкшие ноги. — Мне пора. У меня там ковёр мокрый, надо с ним что-то делать. — Сожги, — посоветовал Дэй. — Что? — Ты сказал, он уродский. Сожги. Будет красиво. Дизель засмеялся. Впервые за долгое время — искренне. — Ты странный, сосед. — Ты тоже. — Увидимся первого марта. — Увидимся. Дизель ушёл. Дэй смотрел на дверь и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Круги, — сказал Озон, выходя из комнаты. — Дэй, смотри, круги. — Вижу, малыш. Очень красиво. — Дядя ушёл? — Ушёл. — Он придёт ещё? Дэй подумал. Первого марта. Завтра. — Наверное, да. Озон кивнул и вернулся рисовать. А Дэй впервые за много лет не боялся того, что будет дальше. Потом было первое марта. Дизель пришёл с пиццей (потому что у Озона в расписании была пицца по пятницам, а пятница была сегодня) и с новой розой в горшке. — Это вместо той, мёртвой, — сказал он, сунув цветок Дэю в руки. — Живая. Не засуши. — Я не умею ухаживать за цветами. — Научишься. Озон смотрел на розу большими глазами. — Красный, — сказал он. — Мой любимый. — Твой любимый синий, — поправил Дэй. — Сегодня красный. Дизель засмеялся. — Он прав. Сегодня красный. Они ели пиццу, сидя на полу. Озон рисовал круги, Дэй смотрел на розу, а Дизель рассказывал про свою мать-дизайнера, которая ненавидела всё, что он делал. — Она сказала, что мой вкус — это отсутствие вкуса, — говорил он. — А я сказал, что её вкус — это отсутствие мозгов. — Мило. — Мы друг друга ненавидим. Это семейная традиция. — А отец? — Отец делает вид, что мы не существуем, пока не надо сфоткаться для предвыборной кампании. Тогда мы вдруг идеальная семья. Дэй слушал и кивал. Он знал, что такое быть невидимым для тех, кто должен любить. — У меня никого не было, кроме Озона, — сказал он тихо. — Я думал, что так и будет всегда. — А теперь? — А теперь есть ты. Дизель поперхнулся пиццей. — Я не... слушай, я не умею быть... ну, кем-то. — Я тоже не умею. Но, может, научимся? Они смотрели друг на друга. Озон рисовал круги. Роза стояла на подоконнике, живая и красная. — Научимся, — сказал Дизель. И это было обещание. Дни шли. Дизель появлялся всё чаще. Сначала под предлогом "проверить трубы", потом "принести еду", потом просто так. Озон привык к нему и даже разрешал смотреть, как он рисует. — Ты рисуешь только круги? — спросил как-то Дизель. — Круги никогда не заканчиваются, — ответил Озон. — Они всегда возвращаются. Дизель долго смотрел на него, а потом сказал Дэю: — Твой брат гений. — Я знаю. Они сидели на кухне, пили чай. За окном был обычный вторник, и ничего не предвещало беды. — У моего отца скоро выборы, — сказал Дизель. — Он хочет, чтобы я пришёл на мероприятие. Семейное фото. — Ты пойдёшь? — Не хочу. — Но? — Но если не пойду, он устроит скандал. А мне это не надо. — Тогда иди. — С тобой? Дэй поперхнулся чаем. — Что? — Пойдём со мной. Ты и Озон. Как мои... ну, друзья. — Ты хочешь, чтобы мы пошли в дом твоего отца-политика с кучей богатых людей? — Да. — Ты с ума сошёл? — Возможно. — Дизель улыбнулся, но улыбка была нервной. — Просто... я не хочу быть там один. А с вами будет легче. Дэй молчал долго. Потом посмотрел на Озона, который рисовал круги и не обращал на них внимания. — Озон не любит толпу. — Я договорюсь, чтобы мы были в отдельной комнате. — Там будут важные люди. — Там будут мудаки. Разница небольшая. Дэй вздохнул. — Ты уверен? — Нет. Но я хочу, чтобы вы были рядом. И они пошли. Мероприятие было в огромном доме, который Дэй видел только в кино. Озон держался за его руку и смотрел по сторонам круглыми глазами. — Много людей, — сказал он тихо. — Я знаю, малыш. Мы скоро уйдём. Дизель вёл их через толпу, не обращая внимания на взгляды. На них смотрели — на дешёвую одежду Дэя, на странное поведение Озона, на то, что сам Дизель, который обычно всех посылал, вдруг вёл себя почти нормально. — Сын, — раздался голос. Перед ними стоял мужчина в дорогом костюме, с идеальной улыбкой и холодными глазами. Отец Дизеля. — Это твои... друзья? — Да, — Дизель выпрямился. — Это Дэй и его брат Озон. — Приятно познакомиться, — голос отца звучал вежливо, но взгляд ощупывал их, как товар. — Вы давно знакомы с моим сыном? — Достаточно, — ответил Дэй, чувствуя, как Озон сильнее сжимает его руку. — Дэй живёт надо мной, — вставил Дизель. — У него были проблемы с трубами. Я помог. — Помог, — отец усмехнулся. — Мой сын помогает людям? Надо записать эту дату. — Запиши. Двадцать девятое февраля. Повисла тишина. Отец побледнел, но быстро взял себя в руки. — Мы поговорим позже. А пока — фото. Ты нужен. Дизель посмотрел на Дэя. — Я быстро. Посидите вон там, в углу. Я вернусь. — Мы будем здесь. Дизель ушёл. Дэй с Озоном сели на диван в углу, и Озон сразу достал блокнот. — Круги, — сказал он. — Здесь тоже круги. — Где? — На полу. Смотри. Дэй посмотрел. На паркете действительно был узор из кругов. — Ты прав, малыш. Круги везде. — Дядя Дизель тоже круг, — вдруг сказал Озон. — Он приходит и уходит, но возвращается. Как круги. Дэй замер. — Ты прав, — сказал он тихо. — Он возвращается. Через час, когда фотосессия закончилась, Дизель нашёл их спящими на диване. Озон положил голову на плечо Дэя, блокнот с кругами лежал на полу. Дизель постоял, глядя на них. Потом сел рядом и закрыл глаза. — Я вернулся, — прошептал он. Озон, не открывая глаз, улыбнулся. Прошло четыре года. Двадцать восьмое февраля снова наступило. Дэй сидел на полу в своей квартире и смотрел на розу. Она была жива. Он научился ухаживать за цветами. — Завтра, — сказал Озон, садясь рядом. — Завтра двадцать девятое. — Знаю. — Дядя Дизель придёт? — Не знаю. Он говорил, что уезжает к матери. — Мама дяди Дизеля злая? — Нет, малыш. Она просто устала. Озон кивнул, принимая это объяснение. Потом ткнул пальцем в розу. — Она не умрёт? — Не умрёт. — И дядя Дизель не умрёт? Дэй посмотрел на брата. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что ты боишься. Я вижу. Дэй обнял его. — Да, малыш. Я боюсь. Но в этот раз... в этот раз, кажется, всё будет по-другому. В дверь постучали. Дизель стоял на пороге с двумя фляжками в руках. — Мать сказала, что я мудак, и чтобы я катился к тем, кто меня терпит. — Он пожал плечами. — Я покатился к вам. — Ты пришёл. — Я всегда прихожу. — Дизель шагнул внутрь. — Особенно двадцать девятого. — Но сегодня ещё двадцать восьмое. — А я пораньше. Чтобы ты не успел испугаться. Озон захлопал в ладоши. — Дядя Дизель! Рисовать! — Иду, маленький газ. Дизель прошёл в комнату, сел на пол рядом с Озоном и взял карандаш. — Круги? — спросил он. — Круги, — подтвердил Озон. Дэй смотрел на них и чувствовал, как тяжесть, которая жила в груди много лет, начинает таять. — Эй, — позвал он. Дизель поднял голову. — Спасибо. — За что? — За то, что вернулся. Дизель улыбнулся. Не той злой, кривой улыбкой, которой он улыбался раньше, а настоящей. — Я всегда буду возвращаться. Это теперь моя работа. — Работа? — Да. Быть тем, кто приходит двадцать девятого. Озон нарисовал ещё один круг и ткнул в него карандашом. — Смотрите. Круг замкнулся. Дэй и Дизель посмотрели на рисунок. Потом друг на друга. — Замкнулся, — сказал Дэй. И впервые за много лет он не боялся завтрашнего дня.