Утро

      Обычно их воскресное утро начиналось с шороха газет, звона чайной ложки о чашку, тихого голоса Элиота, который комментировал очередную политическую новость, пока она пыталась досмотреть последний сон. А иногда Ричмонд ничего не говорил и не делал — просто лежал рядом, наблюдая за спящей возлюбленной.       Однако в то утро Софи проснулась одна.       Что было… непривычно. Элиот и Софи много времени уделяли работе, но дом… Дом принадлежал только им. Просыпались вместе, ели вместе, спали — во всех смыслах — вместе.       Софи села, потянулась, лямка синей кружевной ночнушки упала с плеча. Лучи солнца лились из окон, освещая комнату, золотили бледную кожу девушки и придавали нежный блеск её глазам.       Она нашла супруга на кухне и замерла в дверях.       Элиот Ричмонд стоял у плиты, одетый в свободную белую рубашку с закатанными до локтей рукавами, синий фартук, который она купила когда-то, совершенно не ожидая, что он когда-нибудь его наденет. Длинные волосы, чёрные, как ночь, обычно были распущены, но сейчас оказались собранными в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились и падали на лицо, пока Лэнни сосредоточенно переворачивал что-то на сковородке с выражением лица, что обычно приберегал для подписания важных бумаг.       Софи невольно улыбнулась, глупо, с какой-то стороны, но влюбленно. — Ты серьёзно решил приготовить завтрак? — спросила она, облокачиваясь на дверной косяк.       Элиот обернулся. На мгновение его лицо приняло виноватое выражение — как у ребёнка, которого застали за кражей печенья, — но тут же сменилось невозмутимостью. — Доброе утро. Я надеялся успеть до того, как ты проснёшься, — вернулся к сковородке. — Пришлось импровизировать. У нас закончились круассаны.       Заказать их ничего не стоило, так что то было лишь оправдание. — Круассаны? — Софи подошла ближе, заглядывая ему через плечо. На сковородке румянились пышные маленькие блинчики, на столе уже стояла тарелка с горкой свежих ягод, а в чашке — молочный улун. — Ты решил испечь блины? Сам? — Оладьи, — поправил Элиот тоном, каким обычно поправлял неправильное произношение иностранных слов. — И да.       Она улыбнулась, хихикнула. — Прости, прости. Я знаю, что ты прекрасно готовишь, просто… — погладила мужа по плечу. — Не так уж часто вижу тебя таким. — Времени нет, сама знаешь, — Элиот усмехнулся тепло, глянул ласково, затем вернулся к еде.       Софи обошла его и забралась на высокий стул у кухонной стойки, откуда открывался идеальный вид на процесс. Элиот вернулся к оладьям, и теперь она могла наблюдать за ним в полный рост. Солнце из большого окна подсвечивало его профиль, играло на скулах, на кончиках ресниц, на выбившейся пряди, которая теперь касалась щеки.       А ещё глядела на его волосы.       Она всегда их любила. В первый раз, когда увидела его на пресс-конференции — ещё совсем юной, начинающей журналисткой, — подумала, что у него волосы как у Аполлона (не то чтобы София разбиралась в Пантеоне). И сейчас, спустя несколько лет, в их общей квартире в Париже, Элиот был не менее прекрасен. Может быть, даже прекраснее. Потому что теперь эти волосы пахли её шампунем, потому что теперь она знала, как они рассыпаются по подушке, как путаются после сна, как тяжело ложатся на плечи, когда он наклоняется её поцеловать.       И вот этот небрежный пучок, этот смешной узел, открывающий шею, линию затылка, маленький завиток у виска — это было почему-то самым интимным, что она видела за последнее время. — Ты пялишься, — заметил Элиот, не оборачиваясь, но уголки его губ дрогнули. — Любуюсь, — поправила Софи, копируя его тон. — Есть разница. — Какая? — «Пялишься» — это когда смотришь на что-то обычное. «Любуюсь» — когда смотришь на что-то… Ты понял.       Элиот обернулся, приподняв бровь. В его глазах плясали смешинки. — И чем же ты любуешься? — Твоими волосами, — честно ответила Софи. — Редко их так собираешь. Тебе идёт.       Муж отвернулся, но она успела заметить, как предательски покраснели кончики его ушей. Это было одним из первых открытий за всё время их знакомства: за внешней невозмутимостью, за аристократической выдержкой, за умением держать лицо в любых обстоятельствах скрывался человек, который краснел от комплиментов жены. — Оладьи подгорят, — сказал он вместо ответа.       Софи улыбнулась и подпёрла подбородок рукой, продолжая наблюдать. Элиот ловко переворачивал оладьи деревянной лопаткой, и в этом движении тоже было нечто завораживающее. Длинные пальцы, на которых, что непривычно, не было ни одного кольца, уверенно держали ручку сковороды. Рубашка, свободная, сделанная из мягкой ткани, при каждом движении обрисовывала плечи, спину, мышцы. — Знаешь, — задумчиво протянула супруга, — когда мы только поженились, я думала, что ты никогда не спустишься на кухню. Что для тебя кухня — это место, где еду готовят другие.       Элиот хмыкнул. — Ты забываешь, дорогая, что в те времена мне не позволяли готовить самому. Работники были убеждены, что из-за моего присутствия от кухни ничего не останется. — А теперь?       Он снял сковороду с огня, переложил готовые оладьи на тарелку поверх уже готовой горки и, наконец, повернулся к любимой, облокачиваясь на стойку напротив. — Теперь я могу делать всё, что захочу. В конце концов… — Элиот чуть наклонил голову, и выбившаяся прядь упала на глаза, — …я заслужил право иногда нарушать правила.       Софи протянула руку и заправила тонкую прядь ему за ухо. Её пальцы задержались на виске, погладили, спустились к щеке. Элиот прикрыл глаза на секунду, почти незаметно подавшись в её ладонь. — Ты заслужил, — тихо сказала она. — Ты заслужил намного больше.       Лэнни спокойно улыбнулся, перехватил руку жены и поцеловал тонкие костяшки, каждый палец. — У меня уже есть всё, что нужно.       У Софи осталась незаконченная статья с горящими сроками, а у Элиота через час состоится важная деловая встреча. И всё же в данный момент у них правда было всё, что нужно для счастья. — Твой пучок всё ещё смешной, — смущение лишь украшало мелодичный голос Софи. — Ты всё ещё меня любишь. — Это разные вещи. — Сомневаюсь.