Взаимно

      — Можно тебя поцеловать?       Янка не удержался от шумного выдоха через нос. Наверняка, это снова не та реакция, которую принято демонстрировать, когда тебя спрашивают о таком, но что поделать? Что там вообще теперь говорить? Даррет пускай и смотрел ему в глаза прямо, серьёзно, насколько мог, открыто, руки его всё равно слишком сильно сжимали покрывало. Янка сделал вывод, что тот всё ещё очень волнуется. Надо было срочно что-то сказать, но что-то ему подсказывало, что говорить надо по теме и кратко, а еще как можно скорее, потому что ещё мгновение и Даррет, ну клясться можно, не так поймёт возникшее между ними молчание, откажется от затеи и уйдёт.       Янка кивнул, потому что сделать это оказалось проще, чем снова обрести невозмутимость и сказать хоть слово. Под ними скрипнула кровать, когда Даррет придвинулся ближе к Янке и обхватил ладонями его лицо: они оказались тёплыми, с шершавыми мозолями на костяшках, но в то же время удивительно мягкими.       И снова между ними повисло молчание, нарушаемое только сбитым дыханием обоих. Даррет выглядел так, будто до сих пор сомневался, стоит ли продолжать, и это на удивление Янку задело.       — Ты будешь гипнотизировать меня также, как порог, который боялся преступить? — взгляд его невольно обратился к концу комнаты, туда, где как раз и находилась дверь в коридор. Всё волнение при том куда-то испарилось, остались только интерес и предвкушение. Стоило Янке вернулся взглядом к глазам напротив, как Даррет резко притянул его ещё ближе к себе и, наконец, поцеловал.       Раньше Янке не доводилось целоваться, и он не то, чтобы много фантазировал на этот счет, но… Всё оказалось несколько мокрее, чем описывалось в книжках. Мокрее, теплее, хаотичней, осязаемей… Это было приятно, но вызывало вопросы: как правильно реагировать? Плохо ли подстроиться? Нужно ли перехватывать инициативу? Да и как это вообще сделать, если нужно?       Руки Даррета тем временем проскользили по шее Янки ниже, распахнули высокий ворот камзола, огладили ключицы, и он едва сдержался, чтобы не выгнуться в спине — так это было щекотно и волнующе. Они целовались то медленно, то рвано и поспешно, а всё из-за Даррета, который действовал как-то отчаянно, что ли: это читалось в движении языка — тоже очень щекотном, кстати, — в нежелании оторваться от чужих губ дольше, чем на мгновение, в том, как крепко сжимал он своей ладонью ладонь Янки, куда более бледную и изящную.       Когда они немного отстранились друг от друга, чтобы перевести дыхание, Янка заметил, что от чужих губ к собственным протянулась ниточка слюны. Это навело его на странные мысли и не менее странные ощущения внизу живота, которые он испытывал в последний раз разве что в подростковом возрасте. Невольно задумавшись о своём, нет, об их телах в таком ключе, Янка почувствовал, что ещё чуть-чуть и его позорное возбуждение заметит и сам Даррет.       А Даррет как на зло медленно продолжил тянуть его дублет с плечей, оставил несколько невесомых поцелуев на шее и попутно выправил рубаху из под пояса штанов. Прикосновение кожи к коже отозвалось новым разрядом по позвоночнику и только усилило возникшее у Янки желание. Ему стало настолько неловко, что его лицо расцвело маком, а дыхание участилось. Впервые спустя, казалось, вечность, Даррет подал голос:       — Можно?       Янка не был уверен, к чему относился вопрос, но даже если б он захотел отказать, вряд ли бы смог. Ладони Даррета всё ещё касались его живота, медленно поглаживали по бокам, двигались ниже. Янка снова кивнул, надеясь, что не выглядит напуганным, и Даррет, сев на колени перед ним, принялся развязывать его штаны. Ситуация всё большое выходила из под контроля, и это осознание било под дых, но вместе с тем будоражило.       В карих глаза Даррета была странная смесь нерешительности и упоения. Сам Янка пребывал в таком же противоречивом состоянии: с одной стороны он безумно хотел продолжения, ведь сейчас с ним был человек, который правда ему нравился, с другой — чувствовал себя совсем неопытным мальчишкой, который обязательно вот-вот всё испортит. Может, ему стоит больше подстраиваться и меньше думать?       Даррет не дал Янке времени на размышления: он аккуратно приспустил с него штаны и обхватил рукой полувставший член. Боги, ощутить мягкость его кожи там стало последней каплей: Янка задержал дыхание, закрыл глаза, с силой сжал зубы — только б не застонать, только б не…       Когда Даррет первый раз провёл рукой по члену, Янка вцепился руками в покрывало кровати и резко вдохнул. Даррет сразу остановился, посмотрел на него снизу вверх, как бы проверяя, всё ли в порядке, и Янку накрыло таким невыносимым стыдом, что он еле заставил себя посмотреть ему в глаза. Вид Даррета на коленях вообще не добавлял ему здравомыслия, как и вид его руки на члене, и краснота его губ, что блестели, напоминая о поцелуях.       — Я никогда не… — Янка не смог закончить фразу, чувствуя, что горит вообще всем телом, от ушей до кончиков пальцев. А в бездну, пора уже сдаться и просто вести себя неприлично.       Даррет молчал некоторое время, будто взвешивая его слова. Наверное, ему стало легче от осознания, что не он один тут нервничает. Или не стало и он еще больше забеспокоился о том, что они вытворяют что-то не то… Янка, перестань думать!       Даррет-таки чуть-чуть улыбнулся и кивнул. И продолжил. Его рука двигалась нежно и медленно, изредка он ускорялся, но, когда Янка начинал слишком шумно и часто дышать, сбавлял темп. Янка постоянно заставлял себя смотреть: и в глаза Даррету, которому, казалось, доставляло удовольствие наблюдать за его исступленным метаниями, и на его руки на себе, и на собственный член, давно уже вставший полностью. На короткое мгновение он поверил, что душа его смирилась с действительностью, хоть малость угомонилась, но вдруг Даррет в очередной раз замедлился, потупился и открыл рот. Последнее, что подумал Янка прежде, чем снова забылся в экстазе, это то, какие необычные желания у Даррета “здесь и сейчас”.       Первый его стон прозвучал слишком жалобно и очень походил на всхлип. Тёплый, влажный язык на члене… Твою мать. Янка опять застонал и на этот раз откинулся на спину, насколько это позволяла узкая кровать. Он закрыл лицо руками и на всякий случай сказал:       — Всё хорошо.       Просто обалдеть, насколько он был неопытным в сравнении с Дарретом, который явно знал, чего хочет. И от осознания, что хочет он именно его… Было и радостно, и неловко, и казалось, что Янка со своими чувствами слишком обнажён перед ним, слишком уязвим. В какой-то момент, когда в его голове стёрлись наконец все границы приличного и неприличного, он поднялся, сел, невольно вслушался в то, как Даррет сглотнул слюну и — боги, этот чмокающий звук был отвратительно красив. Когда Даррет остановился и облизал губы, Янка решился сделать то, чего ему очень давно хотелось: он убрал прилипшие ко лбу пряди с чужого лица, огладил большими пальцами обе щеки. Всё ещё красный он поцеловал Даррета в макушку, большего поза ему не позволила. А потом он ахнул, почувствовав, что тот не собирался прекращать его сладкую пытку. Как человек вообще может так заглатывать? Янка невольно вцепился в волосы Даррета, а потом запоздало обеспокоился, что это, должно быть, больно. Но долго думать ему не пришлось, ведь почти сразу он почувствовал чужие руки у себя на бёдрах. Даррет нежно, но тем не менее явственно его… Трогал? Щупал? Где-то на краешке сознания Янка продолжал удивляться тому, что его кто-то мог настолько желать. Ему снова захотелось спрятать лицо хоть в чём-нибудь, но он только хватался за тёмные, густые и теперь растрепанные волосы Даррета.       Непонятно, сколько это всё длилось: в памяти остались лишь собственные стоны, ощущение скользкого языка на члене и пошлые звуки причмокивания. Янка не успел предупредить, что вот-вот кончит, он и сам едва ли это осознал прежде, чем всё случилось. Даррет же только нахмурился, плотнее сжал губы. Затем сглотнул. Руки с бёдер он так и не убрал.       — Что… я могу сделать для тебя? — неуверенно спросил Янка, подозревая, что за что бы он ни взялся, выйдет у него так себе, но только получать, ничего не отдавая, ощущалось неправильным.       Даррет отстранился и какое-то время молчал, а затем аккуратно перехватил его руки перед собой и вернулся на кровать. Янка придвинулся ближе — теперь в нём было куда больше решимости, чем раньше. Он, не разрывая их рук, приподнялся и навис над Дарретом, побуждая его лечь, и тот, не ожидавший такого напора, повиновался сразу.       Янка взялся за шнуровку штанов. Потом вспомнил о том, как бывают приятны прикосновения и сосредоточился на размеренных поглаживаниях ниже чужого живота, прислушался к дыханию: оно явно участилось. Янка на мгновение замер, когда не без помощи Даррета стянул с него штаны — достаточно влажные штаны — и обхватил рукой его вставший член. Ему очень сильно захотелось извиниться заранее за всё, что обязательно пойдёт не так, но тратить время на жалость к себе Янка не стал.       Он попробовал провести рукой вдоль члена и ощутил, что им не хватает естественной смазки. Решение пришло на ум само собой: Янка осторожно сплюнул себе на ладонь и продолжил уже так, в то время как вторую использовал как опору, чтобы наклониться ближе к лицу Даррета и заглянуть ему в глаза. У того подрагивали ресницы, часто вздымалась грудь, иногда напрягался живот… Янка дотянулся до его губ и поцеловал, не переставая водить рукой по члену. Наверное, так было правильно. Так хотелось.       Он полностью сосредоточился на том, как доставить Даррету удовольствие: наблюдал за выражением лица, оценивал каждый судорожный вдох, запоминал реакцию тела. А потом ему стало стыдно, что он в своем роде его изучает, вместо того, чтобы по-нормальному отдаться процессу.       Тем не менее Даррет кончил, со сжатыми зубами, тихим стоном, крепкой хваткой за плечо Янки, который порядком вымотался, но даже не думал отступать. А когда они оба отдышались, наступила непривычная, уже даже неестественная тишина. Постепенно разум возвращался к реальности, спадал флёр страсти, давала о себе знать и усталость.       Янка крепко задумался: а что же делать теперь? О чём говорить? И обо что, кхм, вытереть руку? Его размышления прервал Даррет:       — Мне надо ум-мыться, — тихо сказал он и неспешно поднялся, на ходу завязывая штаны.       Янка посмотрел на свои, которые тоже бы стоило зашнуровать, потом на кровать, подоконник, сундук… Он нигде не нашёл тряпки, о которою можно было бы вытереться, и перед ним предстал выбор: замарать одежду или выйти на поиски умывальника с развязанными штанами. Он выбрал первое и аккуратно, едва касаясь пальцами шнуров, всё-таки привёл себя в приличный вид.       — А не знаешь, где тут есть колодец… Вода… В любом виде? — спросил Янка у Даррета, который направился к двери.              Комната Даррета оказалась в противоположном конце этажа, через два длинных коридора. Небольшая и достаточно скромная, с жёсткой на вид кроватью, такой же, какие предоставили остальным, с узеньким оконцем во внутренний двор, на подоконнике которого лежала раскрытая книга. У стены платяной шкаф, на полу ветхий коврик — ничего лишнего. Тут было чисто и почти уютно — хотя, может, лишь из-за присутствия Даррета? Сами по себе голые каменные стены не походили на дом. Наверняка когда-то здесь была каморка дворецкого или вроде того.       Даррет услужливо пропустил Янку вперёд, указав рукой на умывальник в углу. Подождав его, умылся сам и прополоскал рот. Всё это они проделали молча.       — Мы ведь ещё у-увидимся?       Даррет привалился спиной к дверному косяку и сложил руки на груди, и смотрел — о, так вот, в чем было дело, — смотрел с такой надеждой во взгляде, как смотрит на прохожих чумазая дворняжка, которую подкармливают иногда, но никак не берут в дом. Янка крепко задумался:       — Почему мы не должны увидеться?       — Не знаю, — Даррет отвёл взгляд, его пальцы сильнее сжались на предплечье. — Может, ты не захочешь.       — Не понимаю, почему ты так думаешь, — Янка говорил искренне. — Я уже сказал, что ты мне нравишься. Или у людей принято целоваться просто так, даже если им друг с другом не интересно?       — Я пытаюсь сказать, что это взаимно. Я замечал, как ты смотришь на меня иногда... просто не был уверен, чего именно ты хочешь.       Янка опять задумался. Ему всё больше казалось, что Даррет умышленно не называет свое отношение к нему хоть каким-либо определённым словом. “Взаимно” и “ты хочешь”. А чего хочет он? Янка подошёл к нему ближе и спросил:       — А что именно у тебя “взаимно"?       — А какой взаимности хочешь ты? — Даррет опять ушёл от ответа.       Подступающее негодование заставило Янку сложить руки на груди и поступить подло:       — А мне казалось, рыцари не бояться быть честными… — неожиданно собственные слова прозвучали для него как-то насмешливо. По-доброму насмешливо. Он запоздало понял, что именно это называют кокетством.       Даррет тихо, протяжно выдохнул. Он выглядел так, будто его загнали в ловушку, но тем не менее ответил:       — Ты мне нравишься. Я хочу узнать тебя, хочу проводить больше времени с тобой, хочу… — он запнулся, — тебя, в конце концов…       Янка ощутил себя так, будто оказался на палящем полуденном солнце — он едва не задохнулся от смущения, а Даррет продолжил:       — …это ты хочешь услышать, да? И мне, признаться, до ужаса неловко, что твой первый опыт был со мной и так... сумбурно. Всё-таки не стоило торопиться. Если ты захочешь только дружеских отноше…       Янка закрыл ему рот. Его рука снова почувствовала теплоту губ Даррета, но сейчас он отбросил это знание в сторону, стараясь не дать тому наговорить глупостей.       Даррет глупо проморгался, явно удивлённый таким поворотом, а потом аккуратно убрал руку Янки со своего лица, улыбнулся и поцеловал её — вряд ли он догадывался, насколько при этом очаровательно выглядел.       — Теперь я больше похож на рыцаря?       Янка сглотнул и кивнул. Он посмотрел Даррету в глаза, боясь разглядеть в них подвох, но встретил только обращённую к нему нежность. Затем его взор коснулся чужих чёрных спутанных волос:       — Похож. Осталось только причесать.