смотреть можно, трогать нельзя

— Мы готовы уступить еще три процента, мистер Пиастри. Больше — значит пустить компанию по миру. Голос переговорщика, напряженно сжавшегося в глубоком кресле напротив, предательски дрогнул и сорвался на унизительный сип. Мужчина в дорогом костюме-тройке нервно промокнул блестящий от пота лоб шелковым платком. Оскар, не торопясь, перевел взгляд от тлеющей сигары на этого трясущегося клерка. Дельцы, сгрудившиеся в сдвинутых тесным полукругом кожаных креслах, синхронно затаили дыхание, боясь даже скрипнуть дорогой обивкой. Фамилия Пиастри открывала двери в любые правительственные кабинеты континента и с такой же пугающей легкостью заколачивала крышки гробов зарвавшихся конкурентов. Но в лицо его знали единицы. Тень, подкрепленная миллиардным капиталом и полным отсутствием жалости к чужим ошибкам. Он так сильно ненавидел эти личные встречи. Если бы прямо сейчас у него был выбор, он бы ни секунды не раздумывал. Вдавил бы тугую педаль газа в пол на своем матово-черном McLaren, безжалостно разрывая глухую темноту пустого загородного шоссе ослепительным светом фар. В мире высоких кабинетов и многомиллиардных сделок всё строилось на фальшивых улыбках, подковерных интригах и тщательно упакованных в вежливость угрозах. Оскара до тошноты утомляла эта предсказуемая, выверенная ложь. А там, на скорости далеко за двести, когда стрелка тахометра истерично бьется в красной зоне, а форсированный двигатель ревет так, что вибрируют все внутри — оглохшие от корпоративного шума познают настоящую, жесткую правду. Оскар был одержим этим первозданным чувством контроля над хаосом. Ему жизненно необходимо было ощущать под ладонями не гладкую, натертую до блеска кожу клубных подлокотников, а шероховатый карбон руля, обтянутый алькантарой. Короткий, резкий щелчок лепестка коробки передач — и машина агрессивно рвет вперед, с силой вдавливая позвоночник в жесткий анатомический ковш сиденья. В этом грубом механическом насилии, в едком запахе стирающейся резины и высокооктановом топливе было в тысячу раз больше смысла, чем в пустых словах переговорщиков напротив. На пустом ночном серпантине всё честно. Либо ты удерживаешь ревущую, срывающуюся в занос машину на влажном асфальте, ювелирно ловя баланс на самом краю катастрофы, либо улетаешь в темный кювет, превращая эксклюзивный кузов в искореженную груду дымящегося металла. Третьего не дано. Скорость не умеет плести интриги. Машина не просит премий, не льстит в глаза и не предает ради выгоды. Она просто сдирает с тебя всю шелуху, оставляя лишь голые, обнаженные рефлексы и звенящую тишину в голове. Но холодного, честного асфальта под колесами не было. Вместо запаха жженой резины легкие заполнял удушливый аромат селективного парфюма и дорогого сигарного дыма. Оскар сидел в глубоком кожаном кресле приватного зала «Галереи живых Искусств» — элитного, закрытого клуба для тех, кто уже купил всё остальное. Сюда приходили не только сбрасывать напряжение. Сюда приходили еще и тешить эго. Здесь приходилось часами выслушивать чужую, неумело замаскированную панику, терпеть заискивающие взгляды делегации напротив и делать вид, что этот корпоративный спектакль имеет для него хоть какое-то значение. Оскар молча раздавил сигару в хрустальной пепельнице, стоящей на низком мраморном столике, разделявшем их. Сделка была пустой, раздражающей, почти физически болезненной тратой его времени. Они находились в одной из самых дорогих приватных комнат клуба — просторном помещении, где массивные, обволакивающие кожаные диваны и кресла сегодня были сдвинуты в плотную группу, надежно скрытую от посторонних глаз тяжелыми дубовыми панелями. Всю правую стену здесь занимало огромное панорамное смарт-стекло, выходящее прямо на индивидуальный вращающийся подиум. В обычные вечера витрины «Галереи» работали на полную двустороннюю прозрачность: гости и экспонаты прекрасно видели друг друга, превращая процесс в извращенную, тягучую игру взглядов и немых обещаний. Но сегодня здесь проходили конфиденциальные переговоры корпорации Пиастри. По жесткому протоколу его личной службы безопасности смарт-панель была переведена в зеркальный режим со стороны сцены. Для парня на подиуме окно превратилось в глухую, непроницаемую отражающую поверхность. Он понятия не имел, кто и в каком количестве сидит прямо сейчас в полумраке комнаты. Зато для Оскара преграда оставалась кристально прозрачной. Делегация напротив откровенно не справлялась. Переговорщики, вынужденные некомфортно ютиться в сдвинутых креслах, продолжали обильно потеть, запинаться и жонглировать невыгодными процентами, пытаясь удержать внимание Пиастри. Но они даже не догадывались, что потеряли его внимание. Если в первые сорок минут Оскар еще вслушивался в их жалкий лепет, лишь изредка бросая равнодушные взгляды на стеклянную стену, то последние десять минут он не слышал ни единого их слова. Его взгляд, минуя лысеющие макушки и дорогие серые костюмы партнеров, был намертво, словно стальным тросом, прикован к тому, что происходило за стеклом. В начале часа парень на подиуме двигался дежурно. Красивый, фактурный, смуглый, но зажатый в рамки своего рабочего времени. Он просто отрабатывал смену. Оскар скользил по нему глазами с холодным, отстраненным любопытством: просто забавная эстетичная игрушка в нелепых ушках, созданная для того, чтобы богатые идиоты пускали слюни на стекло. Но чем дольше длилась эта невыносимая корпоративная пытка в переговорах, тем сильнее менялась атмосфера в витрине. Котенок разогревался. Зеркальная гладь стекла делала свое дело, медленно стирая для него реальность внешнего мира и оставляя наедине с самым преданным зрителем — собственным отражением. Там, в залитой интимным, обволакивающим светом софитов витрине, творилось нечто, ломающее все привычные рамки. Оскар неотрывно смотрел на вращающийся подиум, и голоса клерков вокруг него окончательно превратились в ничего не значащий белый шум. Пространство сузилось до размеров этой освещенной клетки. Свет жадно скользил по золотисто-смуглой, покрытой легкой испариной коже. Парень за стеклом был сложен безупречно, с той сухой, хищной эстетикой, которую невозможно купить ни за какие деньги: широкие плечи, резкие тени между кубиками пресса, точеные, выступающие ключицы и пугающе узкая, рельефная талия. Но главное — на нем не было одежды в привычном, скучном понимании. Весь его торс оплетала сложная, агрессивная паутина черных кожаных стрепов. Тонкие, жесткие ремни перекрещивались на груди, стягивались к металлическим кольцам на солнечном сплетении и расходились вниз, безжалостно врезаясь в горячую смуглую кожу. Этот сумасшедший контраст — сильное, тренированное тело, добровольно закованное в БДСМ-эстетику — бил по оголенным нервам. Ремешки следовали за каждым движением мышц, натягиваясь при вдохе и подчеркивая грубую силу парня. А ниже агрессивная геометрия кожаных ремней сменялась откровенной насмешкой над любой стыдливостью. На сильных, смуглых бедрах идеально сидели крошечные трусики из черного кружева. Их тонкие боковые лямки были натянуты до предела, хищно врезаясь в кожу на выступающих тазовых косточках и приковывая взгляд к глубокой V-образной линии низа живота. Тончайшая, невесомая ткань вообще ничего не скрывала — она только изощренно дразнила. Сквозь темную паутинку шелка бесстыдно проступали очертания невероятно изящного, потрясающе красивого члена. В его аккуратной миниатюрности крылась какая-то пронзительная, щемящая уязвимость. На фоне жесткого мышечного рельефа, грубых кожаных стрепов и хищной звериной пластики парня эта почти античная компактность в самом интимном месте выглядела сводящим с ума откровением. Оскара прошило током от этого сумасшедшего визуального диссонанса. Этот дерзкий, агрессивно сложенный парень «добровольно» выставил напоказ такую деликатную, хрупкую деталь. Эта крошечная кружевная преграда кричала о грязном, животном пороке, но при этом парадоксально обезоруживала парня, делая его беззащитным перед чужим пожирающим взглядом. Видеть, как грубые полоски стрепов спускаются к шелку, бережно обхватывающему эту миниатюрную нежность, было для Оскара чистой пыткой. Вниз по мускулистым ногам спускались такие же узкие ремни подвязок. Их холодные металлические застежки с усилием цепляли плотное черное кружево шелковых чулок, обтягивающих сильные икры. А на ногах — громоздкие армейские ботинки. Каждый его шаг по платформе отдавал жесткой властью, которая феноменально, до дрожи сочеталась с тончайшим шелком на бедрах. Венцом этого безумия, в густой копне очаровательных, влажных от пота русых кудряшек издевательски торчали аккуратные бархатные кошачьи ушки. Сам дьявол, решивший поиграть в домашнего питомца. Парень двигался с тяжелой, тягучей грацией. С каждой минутой скованность окончательно покидала его тело. Он становился раскрепощеннее, игривее, словно дикий зверь, почуявший полную свободу в своей блестящей клетке. Запертый в своей зеркальной витрине, искренне уверенный, что на него никто не смотрит, он кайфовал от себя. Его ладони плавно и с показательной чувственностью скользили по собственным ребрам, следуя за геометрией стрепов. Длинные, изящные пальцы неторопливо цепляли кожаный ремешок на груди, с ленивой грацией оттягивали его от тела и отпускали. Кожа с тихим, сухим хлопком била по смуглому рельефу. От этого бесстыдного жеста внутри у Оскара всё стянуло тугим узлом, а дыхание на секунду застряло в горле. Котенок чуть склонял голову, позволяя непослушным кудряшкам упасть на лоб. Он приоткрывал влажные, припухшие губы и с откровенным, почти гипнотическим обожанием пялился в свое отражение, смотря прямо в те невидимые, потемневшие от голода глаза, что прямо сейчас пожирали его из темноты. Он медленно выгибал спину, перенося вес на одну ногу и ломая линию талии с кошачьей гибкостью, от которой у Оскара пересыхало в горле. А когда он плавно поворачивал корпус, софиты жадно выхватывали из полумрака витрины круглые, налитые силой ягодицы, безжалостно рассеченные пополам лишь невидимой нитью трусиков-стринг. Смуглая кожа влажно поблескивала — то ли от легкой испарины, то ли от масла, которым было покрыто тело танцора. Две совершенные, упругие половинки двигались в гипнотическом ритме, откровенно напрашиваясь на грубый, собственнический шлепок, способный оставить на этой коже багровый след. Оскар поймал себя на том, что яростно вбивает пальцы в подлокотник кресла, заставляя толстую обивку трещать и рваться по швам под его ногтями. Затем парень вдруг дерзко вскинул подбородок и неспешно, с нажимом провел коротким ногтем по собственной шее, опускаясь к ключице и оставляя за собой едва заметный бледный след на загаре. В этих жестах было столько высокомерного блядства, что Оскар в очередной раз забывал дышать. Смотреть, как этот смуглый дьяволенок откровенно ласкает себя взглядом, упиваясь собственной властью, — было равносильно физическому удару. Собственнический инстинкт, который Пиастри всегда держал на коротком, строгом поводке, сорвался с цепи и вцепился ему в глотку. Желание пробить это пуленепробиваемое стекло, ворваться туда, вцепиться пальцами в эти черные ремешки, почувствовать обжигающий жар смуглой кожи и подчинить эту ядовитую гордость себе — накрыло Оскара с головой. Оно выжгло дотла любые мысли о сделках, графиках и жалких процентах. Присутствие клерков в одной комнате с этим зрелищем вдруг стало невыносимым. Он больше не мог делить это зрелище с посторонними. Спертый воздух, запах чужого страха и дорогого парфюма грязным пятном ложились на его личное, только что обретенное наваждение. Это ощущалось как кощунство. Как оскорбление. — Ли, — голос Оскара прозвучал сухо, ровно и пугающе тихо, разрезая повисшую суету острым, холодным лезвием. Клерки вздрогнули и растерянно замолчали на полуслове, боясь даже пошевелиться. Молчаливый помощник тут же бесшумно, как выдрессированная тень, вырос из полумрака у тяжелых дубовых дверей. — Эту сделку мы закрываем на моих условиях. Тридцать процентов отступных, — Пиастри говорил, не отрывая темного, потяжелевшего взгляда от витрины, где парень лениво, смакуя каждое мимолетное движение, поправлял кружевную кромку на бедре. — Завтра вышли им бумаги для подписи. На этом все. Подчиненные в панике, путаясь в собственных дрожащих руках, бросились собирать разложенные документы с низкого мраморного столика. Кто-то выронил ручку, но даже не рискнул за ней наклониться. Оскар не повел бровью в их сторону. Он их больше не видел. — И выкупи эту комнату, Ли, — добавил, жадно ловя каждый изгиб смуглого тела за стеклом. Его голос упал еще на полтона, но в нем зазвенела жесткая сталь, отрезающая пути к отступлению. — Начиная с завтрашнего дня, отключи зеркальный режим. Полностью. Весь ближайший месяц я хочу, чтобы он видел, для кого именно танцует. А сейчас вышвырни их всех отсюда. Мне нужен воздух.

***

Ровно через сутки он вернулся, чтобы забрать свое. Теперь четвертая приватная зала принадлежала исключительно ему. Служба безопасности зачистила территорию от любого постороннего, намертво пресекая даже робкие попытки менеджеров клуба предложить напитки. За тяжелой дубовой дверью царил приятный, обволакивающий полумрак, вычищенный от чужого пота, страха и сигарного дыма. Пахло только дорогой кожей и сандаловым деревом. Массивные кресла вернули на свои места, оставив Оскару идеальный обзор. Настройки смарт-стекла по его жесткому требованию были изменены. Зеркальная блокировка рухнула. Преграда стала кристально прозрачной с обеих сторон. Оскар неторопливо опустился в центральное кресло, лениво вытянул длинные ноги, обутые в дорогие туфли, и скрестил руки на груди. В его позе не было суеты — только уверенное ожидание хозяина, занявшего лучшее и единственное место в партере. За стеклом горел теплый, интимный свет софитов, выхватывая из темноты пока еще пустую вращающуюся платформу. До выхода оставались считанные минуты. Там, за кулисами, танцор привычно затягивал ремешки на бедрах и даже не подозревал, что сегодня по ту сторону не будет пускающей слюни, безликой толпы. Он не знал, что его безопасного зеркала больше нет. И уж точно не догадывался, что буквально через пару минут вся его кошачья спесь вдребезги разобьется об одного-единственного человека. Гул электромотора под платформой в этой вычищенной до звона тишине комнаты прозвучал как первый, едва уловимый треск льда. Платформа тронулась — издевательски медленно, дюйм за дюймом разворачивая экспонат к единственному зрителю. Оскар не шевелился. Он буквально врос в глубокое кресло, чувствуя, как в горле скапливается вязкая, горькая слюна, которую невозможно проглотить. Его пальцы впивались в кожаные подлокотники, и этот едва слышный скрип материала был единственным ритмом в его личной вселенной. Слепящий теплый свет мгновенно залил стерильный аквариум, выхватывая парня из темноты. Он вышел на подиум со своей привычной, отточенной грацией. Двигался лениво, по-хозяйски, вскидывая подбородок, чтобы поймать взглядом свое отражение, подпитаться собственным превосходством. Но зеркала больше не было. Вместо привычного самолюбования на него взглянула бездонная, холодная пустота приватного зала. Ландо на долю секунды замер: идеальный шаг сбился, а изящные пальцы, уже начавшие было бесстыдно скользить к смуглому бедру, вцепились в жесткие кожаные стрепы на груди. Он застыл в самом центре светового пятна. Глаза — два огромных, стремительно темнеющих омута — распахнулись от шока, который наотмашь ударил его под дых. Он видел всё. Пустой зал, пустые кресла и Его. Прямо напротив, в центральном кресле, вальяжно раскинув широкие плечи, сидел мужчина. Строгий, безупречно скроенный темный костюм, тяжелая, подавляющая аура власти и этот темный, немигающий взгляд, который прямо сейчас сдирал с Ландо кожу. Незнакомец сидел неподвижно и пугающе, как грозовой фронт. От одного того, как он смотрел, у танцора предательски задрожали колени. Между ними больше не было безопасной лжи — только несколько дюймов прозрачного стекла и такое густое, удушливое напряжение, что чиркни спичкой — тут все полетит к чертям. Оскар чувствовал, как внутри него всё натягивается до звенящего предела. Тяжелые удары пульса вышибали из головы все мысли, оставляя лишь одну — жадную, собственническую, почти садистскую радость от того, как этот дерзкий котенок теряется под его взором. Он видел, как на золотистой коже парня выступила мелкая испарина. Видел, как бешено забилась жилка на шее, выдавая настоящую панику, которую тот отчаянно пытался скрыть за маской надменности. Оскар с издевательской неторопливостью подался вперед, сокращая расстояние до стекла. Это мимолетное движение в тишине комнаты ощутилось как физический захват за горло. Он не сводил глаз с осиной талии парня, с того, как узкие ремешки подвязок безжалостно перетягивают кожу бедер, создавая манящие, нежные припухлости. Оскар сканировал его так жадно, словно собственные пальцы уже были там, под резинкой чулка, спуская шелк вместе с кожей. Музыка в витрине продолжала играть тягучий, ритмичный бит. Парню нужно было начать танец, но его сильное тело превратилось в одну натянутую струну. Он сглотнул, Оскар проследил за этим движением кадыка с жадностью голодного волка. Экспонат предпринял попытку вернуться к роли: медленно повел плечом, стараясь сохранить остатки своей ядовитой власти, но его пальцы, коснувшиеся шеи, заметно дрожали. Оскар заметил эту дрожь. На губах не промелькнуло даже тени улыбки, но в глубине зрачков вспыхнуло торжествующее пламя. Он видел, как незнакомец тонет в его присутствии. Как надменная гордость рассыпается, превращаясь в податливость. Внизу живота Пиастри стянулся тугой, горячий узел. Теперь танец за стеклом изменился. В нем больше не было нарциссизма. Каждое движение, каждый прогиб спины, каждое скольжение ладоней по стрепам стали вынужденным, инстинктивным диалогом с тем, кто сидел в темноте. Дьяволенок больше не принадлежал себе. Он танцевал под прицелом взгляда, который не давал ему дышать, который требовал от него всего — до последней капли оставшегося достоинства. Оскар откинулся на спинку кресла, позволяя себе смаковать эту власть. Он выкупил эту тишину. Выкупил это право — видеть, как самый строптивый хищник «Галереи» осознает, что его зеркальная клетка стала прозрачной, и теперь за ней есть только один Хозяин. И этот Хозяин не отведет глаз, пока не выпьет его до дна. Так прошла ровно неделя — семь долгих, тягучих вечеров, которые сплавились в одну бесконечную, пульсирующую под кожей потребность. Для Оскара эта комната перестала быть частью клуба: она превратилась в его личную капсулу вне времени и пространства. Теперь не нужно было отдавать приказы — персонал «Галереи» выучил тяжелую поступь его шагов и ледяной блеск взгляда назубок. Двери четвертой приватной залы распахивались перед ним беззвучно, отсекая шум внешнего мира, а внутри всегда ждал один и тот же сценарий: густой полумрак, запах дорогой кожи и вибрирующая тишина, предвещающая начало охоты. Он опускался в центральное кресло, как на трон, и позволял тьме поглотить себя, наблюдая. А по ту сторону стекла разворачивалась молчаливая, отчаянная игра. Каждый вечер этот смуглый дьяволенок испытывал его выдержку на прочность, выходя в новых, всё более откровенных и порочных образах. Если в первый день это были агрессивные черные стрепы, то на следующий парень вышел опутанный хитросплетением алых шелковых веревок шибари, которые жестоко и красиво впивались в его загорелую кожу. Затем была портупея из тонких холодных металлических цепей, звенящих при каждом движении бедер. На четвертый вечер — глубокий изумрудный бархат и высокие ботфорты. Оскар жадно впитывал каждый новый диссонанс, каждую новую грань порока на этом идеальном мужском теле. Он видел, как парень старается. Видел, как бросает ему немой вызов. Для Ландо же эта неделя обернулась персональным адом, вымощенным софитами и кружевом. С каждым новым выходом он всё острее чувствовал, как меняется воздух в его стеклянной клетке. Тот факт, что зал за стеклом оставался неизменно пустым, давил на психику сильнее любого гула толпы. Он знал — за этой темнотой сидит он. Этот пугающий, массивный мужчина в дорогом костюме, чья подавляющая энергетика легко пробивала бронированное стекло. Это было совершенно нетипично. Обычно Ландо презирал своих зрителей, наслаждаясь их жалкими, текущими слюнями. Но теперь он ловил себя на том, что ждет этого взгляда. Он специально выбирал самое провокационное белье, выгибался под софитами так, чтобы услышать тот самый тихий скрип кожи, когда мужчина по ту сторону сильнее сжимал подлокотники. Ландо чувствовал его присутствие волосками на затылке, каждым рваным вдохом, который становилось всё труднее делать. Ландо начал ломаться на восьмой день. Его привычная, словно бронебойная надменность начала давать трещины, сквозь которые просачивалась неконтролируемая паника. Раньше зеркало было его союзником — он любовался собой, он был и творцом, и зрителем. Теперь же прозрачное стекло превратило его в препарированное насекомое под мощным микроскопом. «Почему он молчит?» — этот вопрос пульсировал в висках Ландо в такт басам музыки. — «Чего он ждет? Почему просто смотрит, как я медленно схожу с ума от этой тишины?» Оскар же не делал ничего. Он просто присутствовал. Его неподвижность была более властной, чем любые слова или жесты. Он изучал то, как с каждым днем движения танцора становились всё менее уверенными, как его пальцы всё чаще путались в завязках, как взгляд, вопреки воле, то и дело метался к тому месту, где сидел Пиастри. Оскар смаковал этот процесс разрушения чужой гордости, чувствуя, как внутри нарастает потребность сократить дистанцию. На десятую ночь Ландо, ведомый каким-то самоубийственным, лихорадочным азартом, решил пойти ва-банк. Плавно проходя по самому краю подиума, он замедлил шаг ровно напротив того места, откуда, как ему казалось, исходило самое сильное напряжение. Ландо подошел вплотную к стеклу. Неспеша уперся узкими ладонями в холодную поверхность, тяжело, загнанно дыша. Влажные губы приоткрылись, грудная клетка ходила ходуном под тонкими ремешками. Он смотрел прямо в темные глаза своему единственному зрителю. Чуть склонив голову набок, Ландо позволил кудряшкам упасть на лоб, а уголок губ дрогнул в надменной, дразнящей усмешке, за которой скрывалась бьющаяся в истерике, животная паника. В темноте по ту сторону Оскар вальяжно, не делая резких движений, подался вперед. И сделал то, чего никогда не позволял себе на публике. Не разрывая жесткого, выжигающего зрительного контакта, он неторопливо, демонстративно опустил руку на свой пояс. Его длинные пальцы с нарочитой, издевательской ленью легли на холодную сталь пряжки дорогого ремня, поглаживая металл. В звенящей тишине звукоизолированной комнаты раздался сухой металлический щелчок. Для танцора за глухим стеклом одно лишь движение этих пальцев прогремело в голове оглушающим набатом, запуская по позвоночнику ледяную дрожь предвкушения. Мужчина в кресле медленно потянул кожаный ремень, с тихим шелестом ослабляя его. Каждое мимолетное движение было насквозь пропитано ледяной, садистской уверенностью доминанта, который досконально знает, что именно он делает с тем, кто сейчас на него смотрит. Не отрывая взгляда от расширенных зрачков своей жертвы, Оскар расстегнул брюки и с убийственной неспешностью высвободил себя из плотных объятий дорогой темной ткани. Парень по ту сторону прозрачного барьера перестал дышать. Грудная клетка, перетянутая черными кожаными стрепами, замерла на полувдохе, а легкие обожгло нехваткой кислорода. Незнакомец в кресле даже не касался себя — он просто откинулся на спинку, давая возможность рассмотреть. И танцор смотрел. Жадно, лихорадочно, физически не в силах отвести взгляд, чувствуя, как моментально пересыхает во рту, а горло сводит судорогой. Плоть этого мужчины оказалась именно такой, какой и должна была быть у холодного, опасного хищника — длинной, красиво и грозно изогнутой, с тяжелой, налитой жаром головкой, от которой вниз по стволу тянулись рельефные, отчетливо выпуклые вены. Они пульсировали в такт чужому бешеному сердцебиению, делая мужское возбуждение почти осязаемым, грубым, подавляющим. В полумраке приватного зала бархатистая кожа отливала сдержанным, темным жаром, и парень за стеклом поймал себя на том, что у него буквально потекли слюнки от этой картины. Нижняя губа предательски дрогнула, он инстинктивно облизнул ее самым кончиком языка, даже не осознавая всю грязь этого жеста — просто чистая реакция на вид того, что прямо сейчас он хотел попробовать на вкус больше всего на свете. Оскар наконец сомкнул пальцы вокруг себя. Властно смакуя чужой шок, провел крепкой ладонью от самого основания до головки, позволяя смуглому дьяволенку детально видеть каждое свое движение, каждый напрягшийся под тканью рубашки мускул на запястье. Это было не просто физиологическое действие — это была тотальная демонстрация силы. Угроза. Грязное, порочное обещание того, что он мог бы сделать с ним, если бы между ними не было преграды. И танцор почувствовал это так остро, до болезненного спазма внизу живота, словно эти большие, уверенные пальцы прямо сейчас грубо сжались не на чужой плоти, а на его собственной смуглой коже. Его измотанное долгим мучительным ожиданием тело сдало с потрохами. Воздух в легких мгновенно сгорел, оставив после себя лишь хрип. Узкие ладони, напряженно упирающиеся в стекло, вдруг безвольно опустились, оставляя на кристально чистой поверхности длинные, смазанные влажные следы от пота. Колени предательски подкосились. Не в силах оторвать шокированный, жадный взгляд от того, как ритмично, жестко и уверенно двигалась рука мужчины в полумраке, парень сполз по стеклу вниз, жалко оседая на пол своей сияющей витрины. Он оказался на коленях. И эта поза — откровенно унизительная, сломленная, молящая — идеально соответствовала тому хаосу, что творился у него внутри. Вся звериная грация, вся кошачья спесь испарились, оставив лишь скулящую потребность. Дьяволенок не мог больше просто смотреть. Главное правило клуба «смотреть можно, трогать нельзя» впилось в подкорку раскаленным клеймом, но дрожащее от адреналина тело требовало немедленного выхода. Не отрывая остекленевшего взгляда от мужчины, он инстинктивно поднес ко рту подрагивающие пальцы правой руки. Влажные губы послушно приоткрылись, впуская их, и он начал посасывать — сначала неуверенно, поверхностно, а затем всё глубже, с тихим, чавкающим влажным звуком, который в собственных ушах прозвучал непристойно, грязно и громко. Он до одури живо представлял, что это не его собственные пальцы, а та тяжелая, пульсирующая плоть, ритмично скользящая в чужом кулаке за стеклом. Язык жадно обводил подушечки, имитируя те самые движения, которые он отчаянно хотел бы делать по-настоящему, а его левая ладонь тем временем сама, совершенно против воли, скользнула по животу вниз. Собственные пальцы легко, едва касаясь, прошлись по тончайшей кружевной ткани трусиков, прикрывающих пах. Он не смел надавить сильнее, не смел дать себе полноценную разрядку под этим пронизывающим взглядом — только изощренно дразнил себя. Он обводил контуры собственного звенящего возбуждения через натянутое черное кружево, чувствуя, как тонкий шелк стремительно намокает от предэякулята и липнет к горячей коже. Стон, жалкий и приглушенный пальцами во рту, помимо воли вырвался из пережатого горла. Экспонат смотрел на своего единственного зрителя сквозь стекло огромными, влажными, совершенно безумными глазами, в которых плескалась скулящая мольба пополам с отчаянным вызовом. Смотри, что ты со мной делаешь. Смотри, как я скулю по тебе. Нарушь эти чертовы правила. Перешагни. Разбей это стекло. Дотронься же. Возьми меня. Присвой себе. Эта аура чужого, жестко контролируемого мужского возбуждения пробивала барьер, бетонной плитой наваливаясь на плечи. Танцор задыхался, приоткрыв мокрые губы, чувствуя, как внизу живота всё сворачивается в тугой, мучительно болезненный узел. Ему хотелось по-звериному выть от того, что он физически не может перешагнуть эту невидимую черту. Смотреть можно. Трогать нельзя. А этот безжалостный, властный ублюдок в кресле прямо сейчас виртуозно и с садистским наслаждением выкручивал это главное правило наизнанку. Он наказывал его зрелищем. Доводил себя до пика, не моргая, глядя ему прямо в глаза, заставляя парня жалко корчиться на полу от острой нехватки чужих грубых рук на своем теле. А затем рука мужчины вдруг замерла. Кажется, будто он остановился ровно за секунду до неизбежной разрядки, жестко перекрывая себе кислород и стискивая челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Удовольствие — это привилегия. Привилегия, которую нужно вымолить и заслужить, а не получить даром за красивую мордашку и кружево на бедрах. Оскар медленно, возвращая себе контроль над телом, убрал руку. Неспешно, игнорируя скулящий взгляд за стеклом, застегнул ремень. Тяжело, со свистом выдохнул раскаленный воздух сквозь стиснутые зубы и уверенно поднялся с кресла, одергивая полы дорогого пиджака. Сеанс был окончен. Этот строптивый экспонат должен был раз и навсегда, на уровне рефлексов усвоить, кто именно здесь задает ритм, а кто послушно и красиво скулит на коленях, упираясь лбом в стекло. Но у этой опасной, крышесносной игры был и третий участник. Тот, кто считал эксклюзивные экспонаты своей безоговорочной личной собственностью и совершенно не терпел, когда дорогие игрушки начинали так откровенно течь и реагировать на кого-то другого.

***

Два этажа. Две совершенно разные реальности, разделенные лишь бетонными перекрытиями, но связанные одной невидимой, натянутой до предела нитью. Оскар сидел в своем привычном кресле в самом центре приватного зала, лениво закинув ногу на ногу. Массивные, матово-черные швейцарские часы на его левом запястье бесстрастно отщелкивали секунды. Восемь вечера. Восемь пятнадцать. Восемь тридцать. Витрина за кристально прозрачным стеклом, залитая теплым светом софитов, оставалась пустой. Вращающаяся платформа застыла на месте. Оскар не привык ждать. В его выверенном, подчиненном жестким правилам мире ждали всегда исключительно другие — потеющие переговорщики в приемных, вышколенные подчиненные с отчетами, женщины и мужчины, которым посчастливилось попасть в его постель. Он сам не ждал никого и никогда, время стоило слишком дорого. Однако сейчас он сидел, намертво вперив взгляд в пустой подиум, и с каждой уходящей минутой в груди разрасталось что-то чужеродное, липкое, совершенно незнакомое. Глухое, царапающее ребра беспокойство. Он резко нажал кнопку вызова персонала на подлокотнике. Менее чем через минуту в комнату вплыл старший менеджер — скользкий, профессионально улыбчивый тип в безупречно сидящем темно-бордовом пиджаке. — Мистер Пиастри, примите наши самые глубочайшие извинения, — затараторил он, нервно потирая руки. — Экспонат сегодня немного задерживается. Непредвиденные технические моменты, подготовка костюма, вы же понимаете… Скоро будет, обязательно будет. Оскар молча кивнул, даже не удостоив его взглядом. Менеджер растворился в полумраке так же быстро, как и появился. А ровно этажом выше реальность безжалостно сворачивалась до размеров душного кабинета, насквозь пропахшего дешевым коньяком, застарелым сигарным дымом и чужим страхом. В кабинете босса не было панорамных стекол и теплых софитов. Зато здесь густо, до тошноты пахло чужой, липкой болью, въевшейся в каждую трещину тяжелой кожаной мебели. Танцор стоял у самого края дубового стола, упираясь в полированное дерево дрожащими пальцами. Тонкие ремешки черных стрепов хищно врезались в смуглую грудь при каждом его рваном вздохе, но он отчаянно старался дышать ровно. Нельзя показывать панику. Нельзя давать этому ублюдку власть над своими эмоциями. Владелец клуба — тучный, грузный мужчина с одутловатым, красным лицом и холодными, мертвыми рыбьими глазами — тяжело, кряхтя поднялся из своего кресла. Он никогда не утруждал себя криком. Он вообще предпочитал экономить слова, вкладывая всю свою грязную власть исключительно в удары. Сейчас он просто подошел сзади, грузно ступая по ворсистому ковру. Его мясистая, потная ладонь легла на затылок парня, намертво, словно стальной капкан, фиксируя жертву на месте. От одного этого неспешного, унизительно-хозяйского жеста внутренности танцора скрутило ледяным, тошнотворным спазмом. К горлу моментально подступила горькая желчь, и пришлось сделать колоссальное усилие, судорожно сглотнув, чтобы его не вырвало прямо на лакированную столешницу. — Заигрался, мальчик, — глухо, на одной монотонной ноте произнес мужчина, нависая над ним. Голос звучал вязко, как деготь, и так же тошнотворно-сладко пахло из его приоткрытого рта — дорогим коньяком и гнильцой. Короткие, толстые пальцы медленно зарылись в русые кудри, безжалостно ломая и путая идеальную укладку, над которой танцор провел целый час перед гримерным зеркалом. Аккуратные черные кошачьи ушки — та самая ироничная корона, делавшая его недосягаемым божеством на подиуме — слетели с головы и с тихим, жалким стуком упали, затерявшись где-то под столом. Девять вечера. Внизу, в пустой приватной комнате, Оскар поймал себя на том, что сжимает подлокотники кресла с такой силой, что деревянная резьба вспарывает кожу на ладонях. Он заставил себя разжать побелевшие пальцы, глубоко выдохнул, откинулся на спинку и попытался заставить свой мозг работать в привычном режиме. Думать о грядущих сделках, о не подписанных документах, о котировках акций — о чем угодно, кроме смуглой, горячей кожи, перетянутой черными ремнями, и дразнящего влажного блеска на округлых ягодицах. Не получалось. Цифры рассыпались в прах, вытесняемые глухой, нарастающей тревогой. — Десять ночей, — босс наверху говорил все так же ровно, но толстые пальцы в волосах сжались сильнее, до острой боли, обжигая у корней. — Ровно десять ночей ты откровенно скалился и тек на кого-то в четвертой приватной комнате. Я проверял записи службы безопасности. Камеры, мальчик мой, великая вещь. От них не скроешь, как ты раздвигаешь ноги перед тем, у кого на это нет никакого права. Танцор молчал, до крови закусив внутреннюю сторону щеки. Говорить в этом кабинете было нечего и абсолютно бесполезно. Здесь не работали слова, оправдания или мольбы — только рабская покорность. Но покоряться он органически не умел, даже когда собственное тело трясло от неконтролируемого ужаса. — Я спросил: тебе понравился этот богатенький хрен? — голос босса дрогнул от злобы. Молчание затягивалось, становясь невыносимым. А затем последовал рывок. Резкий, грязный, рваный, от которого сухо и страшно хрустнуло в шее. Голову парня запрокинуло назад так сильно, что в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли черные круги. Судорожный, сиплый вдох намертво застрял в пережатом горле. Босс с звериным рычанием, навалившись всем своим грузным весом, с размаху впечатал его животом в жесткий край рабочего стола. Дорогое полированное дерево больно, до синяков врезалось в низ живота, перекрывая остатки дыхания. Металлическая пряжка чужого, уже торопливо расстегнутого ремня с мерзким звоном ударила по голому смуглому бедру, сдирая тонкую кожу в кровь. — Думаешь, ты особенный? — босс навис сверху, вдавливая его в стол и обжигая затылок влажным, чавкающим дыханием, от которого мелкие волоски на загривке вставали дыбом от омерзения. — Думаешь, ты действительно что-то стоишь без этой стеклянной коробки? Девять тридцать. В зале внизу Оскар снова, на этот раз жестко и отрывисто, вжал кнопку вызова. Менеджер прибежал гораздо быстрее — запыхавшийся, с блестящей от холодного пота лысиной и бегающими глазами. — Мистер Пиастри, к нашему огромному сожалению… экспонат внезапно почувствовал себя очень нехорошо. Пищевое расстройство, сильнейший приступ. Сегодня витрина по независящим от нас техническим причинам закрыта. Приносим глубочайшие извинения, мы готовы компенсировать ваш вечер любым другим… — Пошел вон, — оборвал его Оскар, снова не повернув головы в сторону дверей. Его голос прозвучал как лязг затвора. Менеджер попятился и исчез быстрее, чем успел договорить. Оскар остался один. В пустой, гулкой комнате. Перед темной, мертвой витриной. Что-то внутри, под ребрами, неприятно и болезненно сжалось. Он не имел ни малейшего логического права волноваться. Этот парень за стеклом был для него никем — красивой картинкой, дорогой игрушкой, безымянным экспонатом с красивой задницей. Оскар не знал его имени, ни разу не слышал его настоящего голоса, не касался его горячей кожи. Между ними было только стекло и десять ночей жадных, голодных, сводящих с ума взглядов. И все же. Наверху широкие, потные ладони шарили по смуглому телу с брезгливой, оценивающей хозяйственностью. Они грубо сминали тонкие ремешки стрепов, оставляя на коже красные следы. Толстые пальцы вцепились в узкую полоску черного кружева стрингов, с силой натянули их, болезненно врезаясь в нежную кожу промежности, и одним резким, безжалостным движением сорвали. Танцор услышал жалобный треск дорогой ткани, но из-за шока не сразу осознал, что его последняя, крошечная защита только что перестала существовать. — Посмотри на себя, — босс грубо развернул его голову за подбородок, заставляя смотреть прямо в огромное напольное зеркало в углу темного кабинета. — Наслаждайся зрелищем, звезда. Из зеркала на парня смотрело нечто, не имеющее абсолютно ничего общего с тем надменным божеством, что десять ночей подряд сводило с ума властного незнакомца за стеклом. Стеклянные, пустые от ужаса глаза на побледневшем, осунувшемся лице. Размазанный блеск на губах. Ремешки стрепов, сбившиеся набок, больно натянувшие кожу под мышкой до белых полос. А сзади, нависая всей своей потной, красной тушей, стоял он — законный владелец, царь и бог этого маленького закрытого ада. — Красивая картинка, да? — хохотнул мужчина. Парень смотрел в зеркало и ничего не видел. В его голове с оглушающим щелчком включился спасительный психологический механизм — тот самый, что годами позволял выживать в грязи. Диссоциация. Он мысленно отслоился от собственного изломанного тела, отлетел под самый потолок, уютно устроился на массивной гипсовой лепнине и начал совершенно равнодушно наблюдать за происходящим откуда-то сверху. Вот он — недосягаемый идеал Галереи: тот, на кого «смотреть можно, трогать нельзя», — нелепо, голо и унизительно распластан по столешнице, как кусок испорченного мяса на разделочной доске. Сильные ноги в разорванных шелковых чулках крупно дрожат и подкашиваются. — Ты просто кусок мяса, — голос босса звучал глухо, откуда-то издалека, будто из параллельной вселенной. Грубая пятерня с размаху опустилась на обнаженную смуглую ягодицу. Звонкий, влажный и хлесткий шлепок разорвал тяжелую тишину кабинета. Откуда-то сверху, с лепнины, парень отстраненно наблюдал, как на его собственной коже моментально проступает багровый отпечаток пяти чужих пальцев. — Смотри на себя в зеркало, мразь. Еще один удар. С такой же силой по другой стороне. Боль была чужой, далекой, не его. Тело внизу инстинктивно дернулось, издало жалкий, задушенный сип сквозь стиснутые зубы, а побелевшие пальцы намертво вцепились в край стола, чтобы просто не рухнуть на пол. — Ты здесь исключительно для того, чтобы богатые ублюдки пускали на тебя слюни, — босс говорил размеренно, тяжело дыша в такт ударам. — А не для того, чтобы ты откровенно скулил и тек на первого встречного, который на тебя пялится. Удар. Удар. Глухой удар. Кожа горела открытым огнем, но танцор ничего не чувствовал. В этом не было ни грамма секса, ни капли извращенного влечения. Это была сухая, жестокая демонстрация права собственности. Примитивный способ напомнить вещи ее законное место. — А теперь смотри внимательно, — вдруг сказал босс, останавливаясь, и в его сиплом голосе появилось что-то совершенно новое — сытое, смакующее предвкушение палача. — Сейчас я научу тебя, что именно случается с вещами, которые забывают, кому они принадлежат. Парень не успел понять, что происходит. Тяжелая рука босса исчезла со спины, затем раздался скрип выдвигаемого ящика стола — того самого, в который он прямо сейчас упирался животом. Звякнул тяжелый металл. В следующую секунду тело прошила новая боль. Это была не та боль, что раньше — не поверхностное жжение от пощечин и шлепков. Это была другая, всепоглощающая агония. Глубокая, растягивающая плоть изнутри, от которой моментально перехватило дыхание, а мир перед глазами мигнул и потемнел на секунду. Босс надавил — коротко, максимально грубо, без единой капли смазки. Он использовал что-то ледяное, непропорциональное, пугающе толстое. Парень не видел предмета, но ощущал каждой нервной клеткой, как тяжелая, ребристая сталь игрушки безжалостно растягивает его изнутри. Она входила сухо, агрессивно, ломая любое естественное сопротивление нежных тканей. — Хорошая, добротная вещь, — прокомментировал босс, с кряхтением надавливая глубже, садистски проворачивая холодный металл. — Хирургическая сталь, индивидуальный заказ. Увесистая. Удобная. Идеально подходит для того, чтобы напоминать таким дырявым, как ты, их истинное предназначение. Танцор не кричал. У него просто не осталось голоса, голосовые связки свело судорогой. Из пересохшего горла вырывались только сиплые, булькающие звуки, похожие на то, как со свистом выходит воздух из проколотой шины. Ослабевшие руки соскользнули со стола, он безвольно повис, удерживаемый от падения только навалившимся сзади телом и этим чудовищным, разрывающим вторжением. — Смотреть в зеркало, я сказал! — рявкнул босс, с силой дергая его за кудри назад, заставляя поднять голову. — Смотри, как вещь снова становится вещью. И он смотрел. Из глубины зеркала на него таращилось жалкое существо с разинутым в немом крике ртом, по подбородку которого текла вязкая слюна пополам с алой кровью из прокушенной губы. Глаза этого существа были совершенно пустыми, мертвыми — не от спасительной диссоциации, а от того, что боль заполнила всё пространство внутри черепа, не оставив ни единого миллиметра для связных мыслей. Босс двигался внутри него методично, без малейшей спешки, используя тяжелую металлическую игрушку как поршень. Каждое движение отдавалось ослепительной вспышкой в позвоночнике, заставляло ватные ноги подкашиваться, но упасть не давали — жестко удерживали за бедро, в которое впились толстые пальцы, оставляя глубокие синяки. — Теперь запомни на всю жизнь, — босс наклонился к самому уху. — Каждый раз, когда посмотришь на кого-то дольше положенного, я буду лично повторять этот урок. Только инструменты буду менять. И каждый раз я буду брать калибр крупнее. У меня для таких случаев собрана богатая коллекция. Ребристые, с шипами, с максимальной электростимуляцией. Есть даже такие вещи, после которых ты неделю на ноги встать не сможешь. Хочешь проверить? Парень не ответил. Он уже ничего не слышал. Он был там, высоко под потолком, и смотрел на собственное растерзанное тело с холодным, отстраненным ужасом. Смотрел, как босс вынимает из него тяжелую металлическую пробку — пугающе массивную — и брезгливо бросает ее обратно в ящик стола. Смотрел, как тучная фигура отступает на шаг, довольно кряхтя, застегивает ремень и направляется к бару за новой порцией коньяка. — Поднимайся. Он не мог. Истерзанное тело не слушалось команд мозга. Ноги дрожали так сильно, что он не чувствовал их ниже колен — только пульсирующую, горячую, саднящую боль там, куда только что входил холодный металл. Короткий, небрежный взмах руки — и ладонь наотмашь, с глухим влажным стуком, влепила по скуле. Голова мотнулась в сторону, из разбитой губы на ковер брызнула кровь. Парень безвольно осел сначала на колени, а потом завалился на бок, прямо на паркет. — Убери это дерьмо с ковра, — бросил босс, перешагивая через распластанное тело. — Завтра чтобы на витрине был как новенький. Если еще раз увижу, что ты строишь глазки — следующий раз я принесу игрушки, которые порвут тебя на части. Или просто отдам тебя охране в подвал. Понял, мразь? — Понял, — выдохнул он одними окровавленными губами. Парень наконец поднялся. Медленно, по миллиметру, задыхаясь от боли, собирая себя по кускам. По внутренней стороне бедра текли липкие капли пота, смешанные с кровью от содранной ремнем кожи и микроразрывов. Он подобрал с пола смятые бархатные ушки, поправил разорванный чулок и, не поднимая глаз, на негнущихся ногах побрел вон из кабинета. В коридоре он прислонился спиной к холодной стене, пытаясь остановить крупную дрожь в руках, а потом двинулся вниз — в свою крошечную каморку без окон. Упал на узкую кровать. Плакать почему-то не получалось. Слезы словно выжгло изнутри. Он просто лежал на спине, глядя в серый потолок, чувствуя, как пульсирует и ноет каждое нервное окончание в растерзанном теле, и думал о тех пронзительно темных глазах, которые смотрели на него из темноты приватного зала. Увидел ли тот властный мужчина пустую витрину? Поверил ли в дежурную ложь менеджеров? Где-то там, в пустой комнате, незнакомец, скорее всего, уже ушел, разочарованный сорвавшимся шоу. Но парень, сжимая в кулаке испачканный шелк чулка, надеялся, что он вернется. И от этой надежды внутри, сквозь боль, разрасталось что-то теплое.

***

Оскар вернулся ровно через сутки. Его матово-черный McLaren бесшумно вкатился на VIP-парковку клуба ровно в восемь вечера. Пиастри вошел в холл с привычной ледяной уверенностью хозяина положения, но путь к заветной четвертой комнате ему преградил старший менеджер. Лицо клерка блестело от нервного пота, а улыбка походила на судорогу. — Мистер Пиастри, умоляю, примите наши глубочайшие извинения, — скороговоркой затараторил он, заламывая руки. — Экспонат номер четыре… он еще не пришел в себя. Инфекция оказалась гораздо серьезнее, чем мы предполагали. Сильнейший жар, он физически не может стоять на ногах. Мы готовы предоставить вам любого другого… Оскар не дал ему договорить. Сканирующий взгляд темных глаз заставил менеджера поперхнуться словами и вжать голову в плечи. Пиастри ничего не ответил. Ложь была шита слишком белыми нитками, от нее несло дешевой паникой, но устраивать допрос обслуживающему персоналу было ниже его достоинства. Он резко развернулся на каблуках дорогих туфель и направился к выходу. Вечер был безнадежно испорчен, а внутри, под идеально скроенным пиджаком, сворачивался тугой, царапающий узел необъяснимого, глухого раздражения. На улице моросил мелкий, колючий дождь. Влажный асфальт тускло отсвечивал в желтом свете уличных фонарей. Его автомобиль уже ждал чуть поодаль, но глухой, надрывный звук, донесшийся из глубокой тени у погрузочного входа, заставил Оскара замереть на месте. Шаг в сторону. Еще один. Оскар бесшумно приблизился к нише между кирпичными стенами, куда не доставал свет парковочных прожекторов, и остановился, скрытый мраком. В тусклом, мерцающем свете технической лампы над служебной дверью он увидел тучного, грузного мужчину, который с силой, за горло, вжимал в грязную кирпичную кладку парня. Того самого парня. Его танцора. Его личное наваждение. На экспонате был накинут какой-то дешевый, застиранный халат на голое тело. Халат распахнулся, и Пиастри увидел то, что от него пытались скрыть: на смуглой, мелко вздрагивающей от холода коже в полумраке отчетливо виднелись жуткие гематомы и смазанные багровые отпечатки чужих толстых пальцев, а на идеальной золотистой скуле, которую Оскар так жадно рассматривал сквозь стекло, сейчас наливался уродливый, багрово-сизый синяк. Мужчина, тяжело дыша, сдавил горло парня так сильно, что у того запрокинулась голова. Пиастри из своего укрытия видел, как исказилось лицо танцора от острой нехватки кислорода. Парень лихорадочно приоткрыл рот, беззвучно ловя воздух, но из пережатой гортани вырывался только сиплый, свистящий звук. Босс нависал сверху, выплевывая прямо в это задыхающееся лицо грязные ругательства, напоминая о вчерашнем «уроке». А в глазах танцора… В тех самых огромных глазах, что еще позавчера смотрели на Оскара с надменным, дразнящим, порочным вызовом, теперь плескалась лишь тупая, сломленная обреченность и застывший ужас. Парень даже не пытался вырваться. Он просто мелко, жалко дрожал под чужими руками, ожидая нового удара. В нем не осталось ни единой капли той обжигающей, дерзкой гордости. Его грубо, методично и очень грязно ломали. Насладившись чужим страхом, босс резко разжал пальцы. Танцор безвольно осел по кирпичной стене, со свистом втягивая воздух в изодранные легкие. Мужчина посмотрел сверху вниз на этот дрожащий комок плоти. А затем, словно ставя точку, с коротким, тяжелым замахом всадил увесистый кулак парню прямо в живот. Оскар увидел, как тело танцора дернулось в беззвучном спазме, скручиваясь пополам на грязном асфальте. Из перехваченного горла вырвался рвотный позыв, перешедший в глухой, скулящий стон. Босс презрительно сплюнул под ноги, одернул пиджак и направился обратно к двери. В этот момент внутри Оскара что-то с оглушительным треском оборвалось. Это больше не было извращенным желанием доминанта подчинить строптивую, красивую игрушку. Это не был холодный азарт скучающего охотника. Увидев ужасный синяки на этой смуглой коже, увидев этот пустой, мертвый взгляд затравленного зверька, Пиастри почувствовал, как его с головой накрывает неконтролируемая ярость. Кто-то посмел прикоснуться к тому, что Оскар уже на подсознательном уровне называл своим. Кто-то посмел своими грязными, потными руками испортить, изувечить его дьяволенка. Внезапный, обжигающий, собственнический инстинкт — защитить, вырвать, закрыть собой это изломанное тело от чужой грязи — ударил по нервам тысячевольтным разрядом. Глаза потемнели, превращаясь в две черные дыры. Он сделал первый шаг вперед, выходя из тени, готовый прямо сейчас, своими собственными голыми руками, переломать этому тучному ублюдку шейные позвонки. Но на его плечо легла твердая, останавливающая рука. — Не здесь, босс. И не так, — тихо, ледяным шепотом, но абсолютно непререкаемо произнес Ли, бесшумно материализовавшись из ночного мрака. Его пальцы стальной, профессиональной хваткой впились в дорогую ткань пиджака Пиастри, физически удерживая его на месте. Оскар замер, раздувая ноздри. Грудь рвано вздымалась от переизбытка адреналина. — Если вы устроите бойню в подворотне сейчас, они просто спрячут его, — всё тем же ровным тоном продолжил начальник охраны, глядя на сцену у кирпичной стены холодными глазами. — Или избавятся от него до приезда полиции, чтобы скрыть следы. Мы на их территории. Это картель. Нам нужна система, а не эмоции. Вы убьете одного, но парня это не спасет. Холодный, безупречно аналитический ум бизнесмена с трудом, со скрежетом, пробиваясь сквозь пелену гнева, подавил инстинкт убийцы. Ли был абсолютно прав. Если Пиастри начнет действовать грубо, опираясь на голые инстинкты, этот переломанный мальчишка пострадает еще больше. Оскар бросил последний, выжигающий от ярости взгляд на притихшего, дрожащего в лапах босса танцора, навсегда впечатывая эту картину в свою память. Он резко развернулся, стряхивая руку Ли, и быстро, чеканя шаг, направился к автомобилю. — Мне нужно полное досье на этого мальчишку, — голос Оскара звучал так сухо и страшно, что у Ли по спине пробежал холодок. — И на владельца. На клуб. На картель, который за ним стоит. Я хочу знать о них всё. Как можно быстрее. Оскар сел на пассажирское сиденье машины, погружаясь в спасительную темноту салона. Зверя внутри него посадили на цепь. Еще вчера его холодный рассудок планировал банальную сделку: спокойно выкупить танцора спустя месяц аренды четвертой залы, когда их игра через стекло дойдет до своего пика. Но увиденная в подворотне грязь перечеркнула всё. Теперь простой покупки было недостаточно. Он не просто заберет парня. Он сожжет этот клуб дотла вместе с каждым, кто посмел оставить на этой золотистой коже хотя бы один синяк, одну царапинку. План начал формироваться в его голове со смертоносной, холодной четкостью. Оскар пришел снова на следующий день. И еще через день. Менеджеры продолжали, обильно потея, скармливать ему плохо скроенную ложь про простуду. Оскар не устраивал скандалов. Он просто садился в свой тонированный McLaren и давал Ли приказы. На четвертый день витрина наконец зажглась. Танцор вышел на подиум. Оскар сидел в темноте и чувствовал, как внутри всё стягивает ледяной коркой. Тональный крем на левой скуле парня лежал неестественно плотным слоем, скрывая гематому. Левая нога при поворотах заметно подволакивалась. Надменная улыбка больше не касалась его глаз — они были совершенно пустыми и стеклянными. Он больше не подходил к стеклу. Не смотрел в темноту. Его движения были механическими, заученными движениями сломанной куклы, отбывающей наказание. Оскар читал эту катастрофическую перемену, и чужая боль ложилась на его плечи тяжелой виной. Оскар прекрасно понимал: именно его внимание спровоцировало систему на этот показательный удар. Он больше не подавался вперед, не провоцировал. Просто сидел в кресле, холодный и отстраненный, в голове продумывая свой план и лишь изредка зависая на теле парня в витрине. Он готовил идеальный, смертоносный план спасения. Для парня же эта перемена в зрителе стала последним — контрольным — выстрелом. Он стоял за стеклом, ощущая, как исчезла та тяжелая, пульсирующая волна желания из темноты. Больше не было невидимой связи. Не было искр. Воздух стал пустым. «Я ему больше не интересен». «Ему стало скучно». «Может, он увидел синяки, и теперь мое тело для него ужасно?». Эти мысли выкалывали из парня последние остатки сил. Самым страшным было то, что именно этот невидимый зритель подарил ему хрупкую иллюзию того, что он кому-то действительно нужен. Что он желанный, а не просто кусок мяса в витрине. А теперь зритель отвернулся. Танцор задыхался от паники, желая лишь одного — чтобы смена скорее закончилась. Две недели Ли исправно приносил папки с документами. Настоящее имя экспоната номер четыре — Ландо Норрис. Паспорта нет, изъят при найме в качестве гарантии покорности. Долгов по документам нет, но это не значит, что он не мог во что-то вляпаться. Владелец клуба плотно связан с мелким местным картелем, поставляющим товар. Но для корпорации Пиастри этот картель был просто муравейником. А Оскар умел уничтожать муравейники так, чтобы от них не оставалось даже пыли.

***

На пятнадцатый день план был полностью готов к реализации. Ровно за час до официального открытия клуба тонированный матово-черный McLaren бесшумно вкатился в соседний, не освещенный уличными фонарями переулок. Оскар вышел из машины в пронизывающую сырость ночи. Ли остался на связи за рулем массивного внедорожника, припаркованного чуть поодаль, координируя действия тяжелой штурмовой группы. Прямо в эти секунды, сливаясь с темнотой, люди в тактической экипировке бесшумно, по выверенному до секунды графику, брали периметр здания в глухое кольцо. Ржавая металлическая дверь служебного черного хода поддалась на удивление легко — беспечная охрана даже не удосужилась закрыть замок, или кто-то из персонала просто оставил ее приоткрытой после перекура. Оскар бесшумно скользнул внутрь. Внутри узкого, тесного технического коридора отчетливо пахло подвальной сыростью, гниющим картоном и тем самым сладковатым, блядским парфюмом, который Оскар успел выучить наизусть. Этот въедливый запах служил для него путеводным маяком, ведя по тускло освещенному лабиринту, мимо пыльных ящиков с пустыми бутылками, прямо к нужной двери, небрежно обитой дешевым бордовым дерматином. Оскар с силой толкнул ее плечом, срывая хлипкий внутренний шпингалет с сухим хрустом. Парень сидел перед треснувшим, заляпанным лаком для волос гримерным зеркалом. Его смуглый торс привычно оплетала жесткая геометрия черных кожаных стрепов. На левой ноге уже был плотно натянут шелковый чулок, а второй он держал в руках, замерев с холодной металлической клипсой подвязки на весу. Аккуратные бархатные кошачьи ушки сиротливо лежали на заваленном косметикой столике рядом с открытым тюбиком тонального крема. А на его левой скуле, вопреки всем слоям грима, всё еще отчетливо желтел уродливый, уже сходящий синяк. В мутном стекле испачканного зеркала их взгляды жестко, с лязгом столкнулись. Слепящий, мертвенно-белый свет дешевой люминесцентной лампы бил парню прямо в расширенные глаза. Внутри его желудка всё мгновенно скрутило тугим, болезненным, ледяным узлом, но на этот раз — не от липкого ужаса перед боссом. Это был он. Тот самый мужчина из темноты. Он пришел. Интерьер крошечной, обшарпанной гримерки внезапно перестал существовать: танцор опустил шокированный взгляд на свои бледные трясущиеся руки, словно видел их впервые в жизни. Безопасное стекло исчезло. Этот пугающий, властный человек стоял прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. — Зачем...? — его голос дрогнул, сломавшись на слогах. В нем прозвучала не агрессия, а прорвавшаяся, отчаянная, почти детская обида. Вблизи этот высокий, широкоплечий мужчина в дорогом темном пальто выглядел в сотни раз более подавляющим и реальным, чем тот молчаливый зритель за стеклом витрины. Тот самый зритель, который сначала приручил его своим вниманием, а потом хладнокровно игнорировал целых две долгих, мучительных недели. — Пойдем. Мы уходим. Это не было предложением. Не было просьбой спасителя. В низком, бархатном голосе незнакомца звучала железобетонная уверенность человека, который пришел забрать то, что принадлежит ему по праву. Парень, словно находясь под тяжелой толщей воды, неспешно разжал непослушные пальцы. Не надетый черный шелк безвольно упал на грязный, липкий линолеум. Танцор неловко развернулся всем корпусом, и в тусклом свете Оскар увидел, как лихорадочно вздымается его грудная клетка под кожаными ремнями. — Уходи, — он отшатнулся назад, едва не сбив стул, но в этом жесте было больше обреченности, чем сопротивления. Инстинкт самосохранения боролся с желанием просто упасть этому мужчине в ноги. — Ты не понимаешь… Тебе сюда нельзя. Он убьет меня. И тебя тоже убьет. Просто… просто оставь меня в покое, как делал это всё это время. — Я не спрашиваю, котёнок. У нас мало времени, пойдем. — Да плевать мне на твое время! — голос парня дал трещину, переходя в панический сип. Он инстинктивно, защитным жестом прикрыл собственную шею узкой ладонью — ровно в том самом месте, где до сих пор багровели тени чужих пальцев. — Зачем ты приперся?! Снова поиграть в зрителя?! Мне некуда отсюда бежать! У меня там за дверями ничего нет! — Значит, твое «ничего» теперь принадлежит мне, — ровно отрезал Оскар. Оскар сделал один широкий, стремительный шаг вперед. Загнанный в угол парень, в приступе неконтролируемой, слепой паники пополам с отчаянием, схватил с туалетного столика тяжелую стеклянную банку с пудрой и дико замахнулся. Он не хотел бить. Он просто, как загнанный котенок, отчаянно выпускал когти в последней попытке защититься. Но Оскар читал его насквозь. Пиастри плавно, с пугающей профессиональной скоростью, но невероятно аккуратно перехватил его тонкое запястье прямо в воздухе. Он сжал с такой непререкаемой силой, что пальцы танцора сами разжались. Тяжелое стекло упало на пол, поднимая в воздух удушливое облако белой пудры. Вторым, плавным, но молниеносным движением Оскар поднырнул под руку, крепко обхватил дрожащее полуголое тело и рывком закинул его себе на широкое плечо. — Пусти… пожалуйста, отпусти, нас найдут… — отчаянно, срывая голос, всхлипнул парень. Он ударил свободным кулаком по чужой каменной спине в дорогом пальто, но удар вышел жалким, слабым. Его сильные ноги — одна босая, со сбитыми пальцами, а вторая лишь наполовину затянутая в черный шелк чулка — беспомощно взбрыкнули в воздухе, не находя опоры. — Документы где? — по-деловому спросил Оскар. Одной рукой он надежно и крепко удерживал его под смуглые бедра, сознательно располагая широкую ладонь так, чтобы не задеть синяки на коже. Большой палец Оскара почти бессознательно, успокаивающе скользнул по горячей коже прямо над кромкой порванного шелкового чулка, пока они быстро шли по полутемному коридору. — Нет у меня ничего… Я мертв по бумагам, — сорвался на горький, обреченный скулеж танцор, окончательно перестав сопротивляться и просто обвисая на чужом плече. — Я не существую… Брось меня, прошу, он же из-под земли нас достанет… Оскар ничего не ответил. Он с силой толкнул плечом тяжелую металлическую дверь черного хода. Ледяной, пронизывающий ночной воздух с мелким дождем резко ударил в разгоряченные лица. Оскар почти бежал в темноте заваленного строительным мусором переулка, неся свою добычу. Парень безвольно болтался на его плече, захлебываясь беззвучными слезами подступающей паники, страха и тотального бессилия. — Пиздец… ты всё угробил… Он же найдет, он всё равно найдет… — бессвязно, сломано бормотал он в темную ткань, трясясь от пробирающего холода и шока. — Тише, — голос Оскара прозвучал над его ухом низко, тяжело, но в нем не было ни капли агрессии. Только пугающая власть над ситуацией. — Больше никто тебя не найдет. И в этот же момент пронзительный, оглушающий визг тяжелых шин за спиной заставил их обоих резко замереть в конце переулка. Парень инстинктивно сжался, вцепившись тонкими пальцами в плечи Оскара, в ужасе ожидая пули в спину от охраны клуба. Но пули не последовало. Из-за угла главного фасада здания с сумасшедшим ревом вылетели три тяжелых тонированных внедорожника без номеров. Из них, словно смертоносная, черная саранча, слаженно посыпались люди в форме с автоматами наперевес. Они не пошли к черному ходу искать беглецов — они целенаправленно направились к парадным, позолоченным дверям элитного клуба. С ходу, без единого предупреждения или переговоров, они начали выбивать их ботинками и прикладами. Оглушительный звон разбитого бронированного стекла, приглушенные крики охраны и сухие, отрывистые щелчки выстрелов в воздух разрезали ночную улицу. Болтающийся на плече Оскара парень смотрел на этот разворачивающийся военный хаос широко раскрытыми, сумасшедшими от шока глазами. Его нерушимая, пропитанная болью и кровью страшная тюрьма прямо сейчас уничтожалась за считанные секунды. — Боже… Что ты наделал… — одними губами, не веря собственным глазам, прошептал он в ноту завывающих сирен. — Снес этот муравейник к чертям, — буднично, словно речь шла о банальной уборке, ответил Оскар. Он быстро подошел к своему припаркованному спорткару, распахнул низкую дверцу и аккуратно, придерживая за плечи, опустил оцепеневшего, ничего не понимающего мальчишку прямо на пассажирское сиденье. На ходу Оскар стянул с себя свое тяжелое теплое пальто. Наклонившись в салон, он укрыл им мелко дрожащие, покрытые мурашками плечи и голые бедра парня. Широкие ладони Пиастри заботливо подоткнули края мягкой ткани со всех сторон, словно он прятал танцора от всего мира в непроницаемый кокон из собственного тепла и терпкого запаха сандала. И только убедившись, что парень надежно укутан, Оскар захлопнул дверь и прыгнул за руль. Мощная машина с визгом жженой резины рванула с места, мгновенно растворяясь в ночном трафике и оставляя позади разрушенный картель. Всю дорогу до безопасной зоны парень сидел, до боли вжавшись в мягкое, пахнущее дорогой кожей сиденье. Он наглухо, по самый нос закутался в хранящее чужое тепло пальто, пахнущее терпким сандаловым деревом, и смотрел в тонированное окно. Контраст между этим бесшумным, идеальным салоном стоимостью в миллион долларов, где тихо шелестел включенный на обогрев климат-контроль, и его собственным разодранным, полуголым видом в блядских ремнях был до тошноты невыносим. Спасение не принесло мгновенного облегчения. Слушая ровное, спокойное дыхание мужчины за рулем, танцор с леденящим ужасом осознавал одну простую вещь. Казалось, что он сбежал из ада. Но на самом деле он просто попал в руки к совершенно другому монстру. К дьяволу, который оказался в сотню раз страшнее, богаче и влиятельнее его прежнего босса. Но почему-то этот дьявол укрыл его своим пальто и не сделал больно. Эта крошечная, иррациональная мысль дарила ту самую глупую, отчаянную надежду на то, что всё это время их игры через стекло действительно были не просто так.

***

Дом незнакомца располагался в закрытом элитном пригороде, надежно отгороженном от остального мира высокими глухими стенами и слепыми объективами камер. Он встречал вошедших пугающе высокими потолками, давящей геометрией огромного пространства и запахом полированного темного дуба, смешанным с ароматом крепкого кофе. Никакого визуального мусора. Ни одной лишней детали, за которую мог бы зацепиться взгляд. Дорого, минималистично, безжизненно. Щелчок тяжелого замка за спиной прозвучал в этой идеальной тишине как звук захлопнувшейся тюремной камеры. Парень остался стоять прямо посреди огромной, тускло освещенной гостиной. Он нелепо переминался с ноги на ногу. Сжимал на груди полы чужого пальто, пытаясь спрятать под ним жесткие ремни стрепов, синяки и свою уязвимость. Вдруг из бокового коридора торопливо, чеканя шаг, вышел высокий мужчина в строгом сером костюме. В его руках светился экран планшета. — Босс, операция успешно завершена. Здание зачищено, картель передан нужным людям, пресса полностью заблокирована… — подчиненный начал монотонно рапортовать на ходу, даже не удосужившись перевести взгляд на съежившегося, полуголого мальчишку в центре комнаты. Для него это был просто трофей. Вещь. Хозяин дома резко замер. Его спина напряглась, превращаясь в каменный монолит. — Я разве разрешал приходить сюда? Голос прозвучал не громко, но он резанул воздух. Подчиненный запнулся на полуслове, нервно сглотнув: — Но, сэр, однако отчет по зачистке территории требует вашего немедленного внимания, я подумал… Мужчина не позволил ему договорить. Его правая рука плавно, без единого лишнего движения скользнула под борт темного пиджака к скрытой плечевой кобуре. Пальцы привычно, на автомате легли на рукоять. Механический, сухой лязг снимаемого предохранителя прозвучал в тишине комнаты оглушительно. В следующую секунду дуло тяжелого, матово-черного «Глока» смотрело точно в грудь подчиненного. Ландо инстинктивно, сдавленно пискнув, вжал голову в плечи и отшатнулся назад, едва не запутавшись в полах пальто. Желудок скрутило болезненным спазмом. В голове билась только одна оглушающая мысль: он попал из дешевой клетки прямо в логово к настоящему безжалостному монстру. К человеку, для которого человеческая жизнь не стоила даже времени на разговоры. — Пошел вон, — разделяя каждое слово паузой, процедил Оскар, не опуская оружия. Ствол в его руке не дрогнул ни на миллиметр. — Чтобы духу твоего здесь не было до завтрашнего утра. Или следующий отчет будешь диктовать патологоанатому. Мужчина мгновенно побледнел до цвета мела. Он часто закивал, выронив планшет на обивку ближайшего кресла, развернулся на каблуках и практически бегом, нелепо спотыкаясь на ровном паркете, покинул гостиную через боковую дверь. Звук его удаляющихся шагов растворился в темноте коридора. Ландо смотрел на темный, направленный в пустоту ствол пистолета, и в его груди разгоралась глухая, удушающая паника. Воздух в легких закончился. Если этот человек с такой пугающей, обыденной легкостью достает ствол на своих собственных цепных псов, то что он прямо сейчас сделает с дешевой, строптивой игрушкой из клуба? Что будет, когда ему надоест играть в спасателя? Его паранойя подтвердилась. Вот он — настоящий оскал этого монстра. Жестокий, бескомпромиссный тиран, который уничтожит любого, кто сделает шаг в сторону. А затем произошло то, что окончательно сломало измученную психику парня. Хозяин дома повернулся на звук испуганного вздоха. В ту же секунду, словно по щелчку невидимого тумблера, убийственная, свинцовая аура вокруг него рассеялась. Жесткая маска палача мгновенно осыпалась. Мужчина посмотрел на сжавшегося танцора, и его темные глаза стали совершенно другими — теплыми, осторожными, почти извиняющимися. Но для парня этот резкий, невозможный контраст сработал словно детонатор. Его закоротило. Базовый инстинкт самосохранения выгорел дотла. — Хватит! Хватит играть со мной! — он резко, конвульсивно дернулся всем телом, сбрасывая с себя дорогое пальто. Оно бесшумно упало на паркет, оставляя его стоять полуголым. Где-то на периферии сознания билась паническая мысль, что набрасываться с кулаками на человека, который секунду назад хладнокровно целился из «Глока» в чужую грудь, — это верное самоубийство. Но Ландо уже не ведал, что творит. Сорванную психику было не остановить. Накопленный ужас трансформировался в слепую, суицидальную истерику. Он сделал несколько рваных шагов вперед, задыхаясь от разъедающих горло слез. Парень подлетел вплотную к этому пугающему мужчине и, отчаянно нарываясь на худшее, начал бить сжатыми в кулаки руками прямо по его широкой, обтянутой рубашкой груди. — Ты такой же больной ублюдок, как и они! — глухие удары сыпались один за другим. — Думаешь, я не вижу?! Ты только что готов был разорвать человека за ошибку! Что ты сделаешь со мной?! В подвал запрешь?! На цепь посадишь?! У-убьешь..?! Мужчина не сделал ни единого движения, чтобы защититься. Просто стоял, неподвижный и несокрушимый, как скала, и смиренно, молча принимал каждый удар, позволяя чужой истерике выплескиваться наружу. — Я не просил! Слышишь?! Не просил меня спасать! — голос парня срывался на визг, по щекам катились горячие слезы. — Сидел там, пялился на меня через стекло, выдрачивал свою власть, а потом просто бросил! Бросил, когда этот боров забивал меня ногами! А теперь притащил в свой гребаный дворец?! Что тебе надо?! Сколько я теперь тебе должен?! Думаешь, я ноги раздвину из благодарности?! Ненавижу! Ненавижу вас всех! Удары становились всё слабее. Измотанное, искалеченное круглосуточными страхом и болью тело стремительно сдавало своего хозяина. Перенапряженные мышцы отказывались повиноваться, адреналин сгорал, оставляя после себя лишь пустоту. Последний удар вышел совсем смазанным. Пальцы парня бессильно разжались, скользнув по чужой груди. Его острые плечи опустились. Колени подогнулись сами собой, не в силах больше держать вес. Он нелепо осел на корточки прямо перед неподвижным мужчиной. Крепко обхватил свои голые, дрожащие ноги руками, уткнулся лицом в колени и разрыдался. Это был уже не крик, а надрывный, беззвучный, скулящий плач сломанного ребенка, который просто не знал, куда себя деть от переполняющего его ужаса. Мужчина посмотрел на сжавшийся на полу комочек. Его инстинкты доминанта ревели, требуя опуститься рядом, сгрести дрожащее тело в объятия, прижать к себе и не отпускать. Но он железным усилием воли приковал свои руки к бокам. Нельзя. Любое его прикосновение сейчас будет воспринято как акт агрессии и контроля. Он молча развернулся и ушел на просторную, темную кухню. Звон стекла. Шум воды. Через минуту он вернулся. Мужчина тихо, чтобы не напугать, опустился рядом с плачущим парнем, но сохраняя безопасную дистанцию. Он молча протянул ему стакан с прохладной водой. Не сказал ни слова. Не попытался погладить по волосам, как бы ему не хотелось. Просто поставил стакан на паркет рядом с его босой ногой, поднялся и отошел к огромному панорамному окну в другом конце гостиной, поворачиваясь к нему спиной и давая пространство. Ландо сжался еще сильнее, по привычке ожидая удара, жесткого приказа или лязга замка. Но ничего не произошло. Тишина в комнате нарушалась только его собственными сдавленными всхлипами да монотонным шумом кондиционера. Мужчина у окна не шевелился, словно превратившись в сплошную тень, и эта демонстративная отстраненность начала понемногу остужать панику. Парень сидел на полу, обхватив голые колени и раскачиваясь из стороны в сторону. Спустя несколько долгих минут изматывающая истерика пошла на спад. Он неуверенно поднял заплаканное, покрасневшее лицо. Опасливый взгляд скользнул по фигуре вдалеке и наткнулся на запотевший стакан. Дрожащими пальцами Ландо обхватил прохладное стекло и сделал несколько жадных глотков. Ледяная вода принесла спасительное облегчение, остужая пылающее от крика горло. Он вытер мокрые щеки тыльной стороной ладони. По миллиметру, морщась от саднящей боли в избитых мышцах, поднялся на ноги. Поставил пустой стакан на низкий журнальный столик. Логика кричала бежать к входной двери, пока этот страшный человек отвернулся, но вместо этого парень, прихрамывая, нерешительно двинулся в сторону панорамного окна. Он остановился в метре от широкой спины хозяина дома, робко глядя на россыпь ночных огней города где-то далеко внизу. Оскар не шелохнулся. Даже не обернулся на звук тихих, шаркающих шагов по паркету, всё так же держа руки в карманах брюк. Мужчина сознательно дал парню еще несколько долгих секунд, чтобы тот просто постоял рядом и привык к тому, что его никто не собирается бить, и только потом нарушил повисшую тишину. — Я не для того вырвал тебя из рук этого ублюдка, чтобы посадить в новую клетку, — голос мужчины прозвучал в тишине низко, бархатно, но с какой-то странной, тяжелой хрипотцой. Он всё еще не оборачивался. — И я никуда не исчезал. Всё это время я готовил план, чтобы уничтожить весь их картель до основания. Чтобы тебя никто и никогда не смог больше потревожить. Танцор замер, затаив дыхание. — Ты свободен, — продолжил мужчина, глядя в окно. — Я дам тебе денег. Мои люди сделают тебе чистые, легальные документы на любое имя, которое ты выберешь. Я оплачу тебе перелет и жилье в любой точке мира. Я тебя не держу. Парень неверяще повернул голову. Оскар предлагал ему весь мир с интонацией скучающего дельца, закрывающего рутинную сделку, но тусклый свет ночного города выхватывал совсем другую картину. Линия челюсти была сжата до такой степени, что под кожей ходили желваки. Мужчина стоял неподвижно, засунув руки глубоко в карманы брюк, но темная ткань натянулась так туго, словно он прямо сейчас ломал себе пальцы, лишь бы не потянуться ими назад. В этом пугающем, звенящем контроле над собственным телом было скрыто гораздо больше, чем в сухих словах о билетах и свободе. — Но ты никуда не поедешь сегодня, — мужчина наконец повернулся к нему всем телом. В его темных глазах была обнаженная честность. — И на следующей неделе тоже. Сначала ты восстановишься. Твои синяки должны зажить. Твое тело должно отдохнуть, а психика — успокоиться. Ты будешь спать в тепле, есть нормальную еду и чувствовать себя в полной безопасности. А потом, когда ты будешь готов… если ты захочешь уйти, я сам открою перед тобой дверь. «Лжет», — истерично пульсировало в висках Ландо. «Такие, как он, ничего не отдают просто так». Зачем было сжигать чужой картель, устраивать бойню, вытаскивать его из грязной подворотни, чтобы потом просто купить билет и сказать «прощай»? В чем подвох? Это новая, изощренная психологическая игра? Очередная золотая клетка, где поводок просто окажется длиннее? Мозг, привыкший к жестокости, отчаянно искал скрытую угрозу. Но парень смотрел в это напряженное лицо и не видел там привычного голода или собственничества. Только тяжелую, сдерживаемую силу. Ландо до ломоты под ребрами хотел верить, что это не ловушка. Его паранойя в кровь билась с зарождающейся надеждой, и под этим давлением выстроенная годами броня начала давать глубокие, болезненные трещины. Они стояли в тишине. Оскар тяжело дышал, глядя сверху вниз на это изломанное, вздрагивающее чудо, изо всех сил пытаясь удержать своего внутреннего собственника на глухой цепи. Парень неотрывно, почти завороженно смотрел на него в ответ. Не разрывая этого гипнотического зрительного контакта, мужчина медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, поднял руку. Его большая ладонь потянулась к заплаканному лицу, но замерла в воздухе, не дойдя до смуглой кожи всего пару мучительных сантиметров. Оскар сжал челюсти, заставляя себя остановиться. — Можно? — его голос прозвучал едва слышно, хрипло, но в этом единственном слове было столько отчаянной бережности, словно он просил разрешения прикоснуться к величайшей святыне. У Ландо выбило весь воздух из легких. Этот пугающий, опасный человек, который час назад хладнокровно стер в порошок целый картель, сейчас стоял перед ним и просил... согласия. У вещи. У красивого экспоната из витрины. Впервые за годы кто-то возвращал ему право на границы собственного тела, не требуя ничего взамен. Не в силах вымолвить ни слова, парень едва заметно, робко кивнул. Теплые пальцы невесомо коснулись его скулы, бережно обходя желтеющий синяк. Большой палец мягко, успокаивающе скользнул по скуле. И от этого простого, абсолютно лишенного грязи и собственничества жеста танцор сломался окончательно. Выгоревший дотла, он прикрыл глаза и, как настоящий, истосковавшийся по ласке котенок, сам подался вперед, всем своим весом подставляясь под эту большую мужскую ладонь, прильнув к ней щекой и тихо, рвано выдыхая. Мужчина перестал дышать. Он замер, боясь разрушить это священное, хрупкое доверие, и лишь его большой палец гипнотически-медленно продолжил гладить линию чужой челюсти. Ландо распахнул влажные ресницы. В полумраке гостиной их взгляды сплелись так тесно, что между ними не осталось даже воздуха. Танцор смотрел в темные глаза напротив и видел в них ту же самую, сжигающую изнутри, но жестко посаженную на цепь потребность. Эта сдержанность сводила с ума. Она опьяняла. Впервые за очень долгое время она заставляла Ландо самого отчаянно хотеть сделать шаг навстречу. Сглотнув тугой ком в горле, парень сделал крошечный, несмелый шаг вперед. Всего один крошечный, несмелый шаг — и он по собственной воле вторгся в личное пространство этого опасного человека. Его тонкие, всё еще мелко дрожащие пальцы скользнули по чужой груди и неуверенно, но цепко сжали плотные лацканы темного пиджака. Ландо держался за эту шершавую, дорогую ткань, как за единственный якорь в своем рухнувшем мире. Приоткрыв влажные, искусанные в кровь губы, парень медленно потянулся вверх. Это было непривычно до головокружения. Он замер в каком-то жалком, наэлектризованном миллиметре от лица мужчины. Настолько близко, что их дыхание смешалось в одно обжигающее облако, а кожа покрылась мурашками от исходящего от мужчины жара. — Можно… мне? — прошептал он, глядя снизу вверх своими огромными глазами. Он возвращал ему этот священный вопрос, впервые в жизни пробуя на вкус право собственного выбора. Под своими пальцами парень почувствовал, как резко и со свистом втянул воздух его спаситель. В потемневших глазах мужчины вспыхнул сжигающий голод, готовый сорваться с цепи. Но он не шелохнулся. Невероятным усилием воли заставил свои руки остаться в стороне, отказываясь перехватывать контроль и отдавая изломанному танцору добровольную власть над этим моментом. — Тебе можно всё, котенок, — выдохнул он хрипло. Парень сам подался вперед. Сначала это было просто отчаянное, почти слепое столкновение губ — он искал не красивой страсти, а физического доказательства того, что всё это реально. Мужчина не дрогнул, принимая этот хаотичный напор. И только когда его горячие губы бережно, успокаивающе ответили на поцелуй, внутри парня рухнула последняя плотина. Вцепившись побелевшими пальцами в лацканы пиджака, танцор с неровным, влажным всхлипом приоткрыл рот, углубляя поцелуй. В нем смешались солоноватый привкус слез и жгучая, острая потребность стереть из памяти чужие грязные прикосновения, заменив их этой чистой нежностью. Он целовал жадно, рвано, откровенно сплетаясь языками и диктуя свой ритм, а пугающий, властный человек перед ним покорно замер, позволяя делать со собой всё, что угодно. Но этот адреналиновый всплеск не мог длиться долго. Как только спасительное чувство безопасности окончательно закрепилось в измученном сознании, истощенное тело Ландо просто сдалось. Кислород закончился. Поцелуй разорвался с тихим, сиплым выдохом. Ноги парня мгновенно подкосились. Он начал бессильно оседать на паркет, теряя остатки сил. И в эту же секунду стальная выдержка мужчины лопнула. Он не позволил ему упасть. Широкие ладони, которые всё это время были жестко прижаты к бедрам, молниеносно взметнулись вверх. Незнакомец подхватил его, не давая коснуться пола, сгреб в охапку. Одна рука надежно и бережно обхватила узкую талию, ловя парня в воздухе и нежно прижимая к крепкой груди, а вторая мягко, почти благоговейно зарылась в волосы на затылке, пряча его лицо у себя на плече. Оскар не просто удерживал его — он словно собирал его по частям. Ландо безвольно повис в этих руках, утыкаясь носом в пахнущую сандалом дорогую ткань. Он всё еще дрожал, но впервые в жизни эта дрожь была от оглушающего облегчения. Незнакомец молча уткнулся подбородком в его макушку, надежно закрывая собой от всего мира. Охота за непробиваемым стеклом была окончена. Начиналась настоящая жизнь.