Ошибка наших судеб

Маленький полумесяц на запястье Чана выглядит очень бледным, почти незаметным, напоминая об огромной потере. Джисон обожает с нежностью целовать его при любом удобном случае, даря тихое утешение и напоминание о том, что он рядом. Потому что соулмейт Бана умер очень давно, в детстве ещё, и с тех пор парень проживает каждый свой день с долей тёмной пустоты, что отравляет сердце. Хан правда старается заполнить её, хоть и понимает, что не способен исцелить старшего полностью, ведь потеря соулмейта — страшное и болезненное событие в жизни любого человека. Чан на попытки младшего всегда тихо, с благодарностью улыбается. Он своего соулмейта никогда не видел, не довелось: не знает даже, он или она это был, а боль с каждым годом всё притупляется, притупляется, лишь иногда напоминая о себе тихой тоской. С Джисоном хорошо. Быть с ним рядом Чан действительно считает благословением: он шумный, немного хаотичный, нуждающийся в большом количестве любви, и Бан правда любит это. Он любит Джисона долгие два года, которые, казалось бы, пролетели словно пара дней пред глазами, и всё это время Хан продолжает любить его в ответ. Их маленькая квартирка кажется такой уютной, домашней, особенно по вечерам, когда пропитывается запахом жаренного мяса, которое готовит Чан, или утром, стоит лишь увидеть растрепанного после сна Джисона, который снова нацепил большую для его тонкого тела футболку старшего. Их отношения кажутся Чану действительно идеальными, такими, о которых он мечтал, будучи подростком, грезя найти свою идеальную пару и создать с ней союз. И сейчас то, что они с Джисоном не предназначены друг другу самой судьбой, совсем не мешает каждое утро просыпаться в одной постели, а по выходным собираться с друзьями, устраивая тёплые посиделки. Феликс с Джисоном знакомы с детства, с первого класса вернее, когда учитель поставил их в пару на линейке, а после посадил за одну парту. Их общение началось с неловкого корейского Ли, с попыток понять друг друга, со странного вопроса «А где ты живёшь?», сразу, как только они взялись за руки. Хан тогда испуганно дрогнул и отвернулся, а Феликс тихо, расстроенно выдохнул, больше ничего не спросив. Они прошли вместе так много: ссоры, споры, один учебник по математике на двоих. Деление последней булочки в столовой, которая очень нравилась обоим, первую выпитую бутылку пива, горечь сигарет в шестнадцать, влюбленность в одного парня из параллельного класса, который, как оказалось, был мудаком, и крутил с ними обоими. Парни ему потом так отомстили, что тот перевёлся в другую школу, чем очень гордились. Многие считали их солнечными близнецами, лучшими друзьями, братьями и были правы. Они делились друг с другом всем: тайнами, секретами, проблемами, радостями. Они мечтали, что так как являются одногодками, одновременно получат метки и будут помогать друг другу искать своих соулмейтов. Мечтая, они не знали, что искать не придётся. Когда Ли наконец решает познакомить Джисона и Чана со своим парнем, Хан чуть ли не до потолка прыгает. Его не заботит то, что Минхо Феликсу не предназначенный, не коллебрит, что те вместе всего полгода — он жаждет познакомиться с ним. Ведь у них с Чаном всё отлично, серьёзно — почти без ссор, без разногласий, будто судьба была так глупа, что ошиблась, определив Бану кого-то другого. Минхо оказывается немного закрытым, будто стеснительным, но сразу ладит и с Ханом, и с Чаном. Они обсуждают с Баном музыку и тренировки, с Джисоном сходится в предпочтениях в еде и любви к домашним животным, а Феликс чувствует себя потрясающе, прижимаясь к Ли ближе, пока тот смеётся с очередной пьяной шутки Хана. Бан, не срываясь, рассматривает цветные татуировки, что полностью, начиная с запястья, покрывают левую руку Минхо, и после, будто решившись, спрашивает об их значении. Джисона же больше волнует то, почему рисунок змеи перекрывает место, где должна быть судьбоносная метка. — Мой соулмейт изменил мне, а после сбежал в другую страну со своим новым парнем — безэмоционально отзывается Ли, будто это действительно ничего не значит. Феликс зло смотрит в сторону проникшего, смущённого Джисона, и обнимает Минхо немного крепче, переплетая с ним пальцы. Чан выглядит немного растерянным, будто не знает, стоит ли начать утешать, или выразить сочувствие, но Ли просто переключается на другую тему, начиная показывать новым знакомым фотки своих котов. Так они начинают общаться вчетвером, и это настолько правильно и комфортно, что одинаковые рисунки, появившиеся ранним субботним утром на запястьях Джисона и Феликса, кажутся нереальными, словно какой-то глупый розыгрыш. Дело в том, что метка может появиться в любой момент жизни: при рождении, в молодости, в старости. Судьба оказывается той ещё юмористкой, но Феликс всё равно продолжает верить в то, что они с Минхо идеально подходят друг другу. Он верит в это, даже когда открывает чат с Джисоном, в котором очень много сообщений с большими буквами и разными смайликами, а ещё одно фото, на котором Ли немного мутным после сна взглядом различает рисунок маленького солнца на запястье. Феликс верит, даже когда порывается поздравить друга в ответ, и вытащив левую руку из-под одеяла, замечает на своём запястье точно такое же маленькое солнышко. В одно мгновение вера в судьбу превращается в проклятие. Они встречаются тем же утром в маленькой кофейне, где кроме них ещё никого нет. Бариста выглядит немного сонным, а круги под его глазами слишком большими, но всё равно делает один горячий шоколад и один холодный американо для парней, что неловко стоят рядом друг с другом. Те при встрече даже не обнялись: только кивнули друг другу, словно не лучшие друзья, а деловые партнёры или случайные прохожие, и за столик сели не рядом, как обычно, чтобы касаться друг друга плечами, а напротив, при этом не рискуя смотреть в глаза. Когда приносят заказ, тишина нарушается едва слышным хлюпаньем напитков. Феликс правда никогда в жизни не чувствовал себя так неловко рядом с Джисоном. — Что… что ты сказал Минхо? — подаёт голос Хан едва слышно, растерянно, пряча взгляд в своём стакане. — Что на работу срочно вызвали — отзывается Феликс, кусая губы с привкусом шоколада — а ты Чану? — Он спал ещё, я записку оставил… Что прогуляться вышел. Ли только тихо мычит, делая очередной обжигающий глоток. На душе тревожно и неспокойно, хочется что-то сказать, но слов просто нет. Что вообще говорят в таких случаях? — Можно… — почти шепчет Хан, на секунду запинаясь от волнения — посмотреть на нее? Ли едва заметно кивает и тянется в сумку за пачкой влажных салфеток. Пальцы немного дрожат, когда он вынимает одну, что отдаёт немного химозным запахом кокоса, и начинает тереть запястье почти остервенело, до красноты, будто со слоем тонального крема, что нанёс часом ранее, чтобы Минхо точно не заметил изменений, пока провожал его сонным поцелуем, хочет стереть и этот ненавистный рисунок, портящий жизнь. Грязная салфетка летит на край стола, и Ли, на несколько секунд зависнув взглядом на маленьком солнышке, всё же протягивает руку Джисону. Хан тихо, будто всё ещё неверяще охает, подняв своё запястье к чужому, чтобы сравнить. Одинаковые. Абсолютно. Те же маленькие изгибы лучиков, тот же ровный круг. Будто под копирку сделано, и осознание этого бьёт так сильно, так отчаянно, что парень одёргивает руку, пряча рисунок за тканью длинного рукава чёрной худи, которое совершенно точно принадлежит Чану. Феликс видит, как болезненно, безысходно кривится его обычно такое беззаботное, счастливое лицо, и хочет сделать всё что угодно, лишь бы не причинять своему лучшему другу такую боль. — Джисон-а… — мягким, потерянным шёпотом тянет Ли, накрывая чужую ладонь, что безвольно лежит на столе, своей. — Я ведь не люблю тебя… — шепчет Хан, вдруг тихо всхлипывая — нет, я… я люблю, но не так… Феликс, я не хотел… — Это не твоя вина — тихо отзывается Ли, кривая губы болезненно — не мы этого хотели, Джисон-а. Это от нас не зависит, понимаешь? — Чани… Мой Чанни… — давится слезами Хан, красные глаза поднимая на младшего — я не хочу его терять, Ликс… Я так сильно люблю его, что мне делать? — Тебя никто не заставляет, слышишь? — Феликс правда чувствует, как слезятся собственные глаза, но всё ещё не даёт влаги упасть на щёки — это просто глупые рисунки. Они ничего не значат, ничего не определяют. Мы сами в праве решать, с кем хотим быть. Судьба просто сука, вот и всё, это ничего не значит. — Но как же… предназначенные? Идеально совместимые души? Разве судьба могла вот так ошибиться? Может… мы правда… Может наши души действительно предназначены друг другу? — Соулмейт Минхо полная сволочь. А пара Чана вовсе покинула его ещё до встречи. Разве такую боль можно назвать судьбой? — Феликс чувствует как маленькая слезинка всё же срывается вниз, но не стирает её — я люблю тебя, Хани. Ты так много значишь для меня, но это не та любовь, которую обещают эти метки. Но мне достаточно этого, достаточно тебя именно в таком статусе, и я не собираюсь принуждать к чему-то нас обоих. Джисон выглядит действительно потерянным и опустошенным. Феликс чувствует себя точно так же — будто внутри что-то перевернулось, что-то очень важное, ценное, и теперь всё воспринимается совсем по-другому. Теперь будто непонятно как вести себя с человеком, который ещё вчера был таким важным и дорогим. Это правда пугает, очень сильно, и Ли чувствует, как беспокойство скручивается где-то внутри, а сердце отзывается болью, стоит лишь посмотреть на заплаканное лицо Джисона. Они оба были готовы к тому, что однажды на их запястьях появятся метки, ведущие к человеку, которого судьба посчитала идеальным для них. Они были к этому готовы, потому что своего соулмейта можно искать годами, а можно вообще не найти. Они были готовы, потому что точно уверены в своих чувствах к людям, с которыми сейчас делят дом и постель — они были уверенны, что отказать кому-то чужому, незнакомому, будет очень просто, даже, если он твоя родственная душа. Но никто не предвещал подобного. Это ощущается невыносимо — смотреть на такого разбитого, растерянного Хана, и Феликс просто подрывается с места, пересаживаясь к нему. Обнять сейчас кажется самым правильным, единственным, что Ли может сделать, чтобы хоть как-то утешить и его и себя, будто напоминая, что они всё ещё очень значимы друг для друга. Джисон цепляется за него как за спасательный круг: за плечи обнимает, носом утыкаясь почти в шею, и тихо-тихо воет, будто рассыпаясь на части. — Ну всё, всё, т-ш-ш… — Феликс болезненно морщится, похлопывая парня по спине — я щас сам разрыдаюсь, прошу… — Прости, что я не могу… не могу дать тебе то, что обещает метка… — бормочет Джисон сбивчиво, невнятно, слёзы о свитер младшего вытирая. — Я и не прошу этого, Хани — мягко отзывается Ли, всё же роняя ещё несколько упрямых слезинок — я счастлив с Минхо, очень счастлив. И я правда рад, что у тебя есть Чан, с котором ты тоже счастлив, иначе это было бы намного сложнее. Я не хочу терять своего парня, ты тоже не хочешь, это намного проще. — Думаешь… мы сможем? — парень отстраняется совсем немного, влажными глазами смотря на лицо Ли — надо рассказать им… Как думаешь, они… они нас примут? — Уверен, что да — улыбается Феликс уголком губ, стирая мокрые дорожки с чужих щёк — они тоже ожидали этого. Просто так сложилось, никто не мог угадать. Чан любит тебя, это заметно. Не думаю, что для него это будет важно. — Минхо тоже… тоже очень любит тебя — уже более уверенно говорит Хан, пытаясь дрожаще улыбнуться в ответ — он очень хороший. — Я знаю. Всё будет хорошо, Джисон-а. В миг разрушенное, кажется, начинает складываться вновь. Они договариваются рассказать всё прямо сегодня. Обсуждают сначала, фразы подбирают, но всё кажется совсем не то, не подходяще. Хан всё ещё прижимается к Феликсу, будто от этого легче становится, ведь осознание того, что между ними всё как прежде очень утешает. Ли только мягко обнимает его за плечи, очередную салфетку подавая, чтобы парень мог глаза влажные промокнуть, и задумчиво сверлит взглядом пустые стаканы, что стоят перед ним. — Ты ведь… ничего не ощущаешь? — спрашивает вдруг тихо, будто боясь ответ услышать — в смысле, изменения… По отношению ко мне? — Нет, ничего — отзывается тихо Джисон, немного ёжась — а ты? — Ничего. Они покидают кофейню немного более спокойные и расслабленные, чем когда заходили сюда. Джисон чувствует, что те часы, пока Чан находится на работе, он сходит с ума. Сообщение с просьбой не задерживаться, встреченно коротким «Оке», и всё, что может Хан — это терпеливо ждать, пока откроется входная дверь. Тревожность нарастает с новой силой, и парень переделывает, кажется, все дела по дому, лишь бы отвлечься от навязчивых мыслей. Становится страшно, и Джисон просто не может найти себе места, слоняясь из угла в угол, до момента, пока на входной двери не щёлкает замок. Чан возвращается в идеально чистый дом, где прямо с порога, не дав даже снять кроссовки, на него налетает рыдающее нечто. — Хён, прости меня, прости, мне так жаль, я не хотел этого, не хотел… — Бан едва успевает разбирать чужой невнятный лепет, прижимая младшего ближе к себе — прости, это не я, я не хотел, я тебя люблю, очень сильно люблю, пожалуйста… — Тише, Хани, тише… — Чан чувствует себя растерянным и удивлённым от такого напора, но всё равно обнимает крепче, слыша чужой всхлип — всё хорошо, малыш, всё в порядке. Ну всё, всё, не плачь, мы разберемся, что бы там ни было, я обещаю… — Она появилась… — выдавливает Джисон через силу, чувствуя, как Чан замирает — появилась, хён, мне так жаль, прости… — Т-ш-ш, не плачь, маленький, ну что ты… — отзывается Бан понимающе, медленно покачиваясь из стороны в сторону — это всё равно когда-нибудь случилось бы, всё в порядке. Это просто маленький этап твоей жизни, без него никуда. Чего ж ты так распереживался, м? — М-мой… мой соулмейт… — Что такое? Хан тихо икает, сильнее цепляясь за чужие плечи, будто если он скажет заветное имя, то Бан его оттолкнет. Страх этого такой сильный, холодный, отвратительный, что парень разраждается новыми слезами, выдавливая отчаянное, рваное: — Ф-феликс. Чан замирает. Кажется, Джисон чувствует, как ёкает чужое сердце, пока собственное ноет так, как никогда. Ему так больно, так холодно, что пальцы сами собой сжимают кофту старшего до хруста ткани почти, лишь бы он остался рядом, лишь бы не ушёл. Чужие ладони, что гладили до этого спину размеренно, в утешении, теперь не двигаются, словно к лопаткам примёрзли, а Бан, кажется, не дышит даже, настолько в мысли ушёл. — Чанни… — дрожаще шепчет Джисон, боясь отстраниться и увидеть на чужом лице что-то, что будет слишком прямо сейчас — прости… Но Бан не отвечает. Его движения привычно осторожные и уверенные, когда он перемещает ладони парню на бедра, чтобы резко поднять его над землёй, крепко прижимая к себе. Хан от неожиданности охает громко, за его шею цепляясь сильнее, и ногами чужой торс обвивает, пока старший спешно скидывает кроссовки. Джисон просто позволяет отнести себя в гостиную, посадить на крепкие бёдра, лицом к лицу, пока Чан сам немного напряжённо, но всё так же любяще, мягко гладит его дрожащую спину, сам откликнувшись на спинку дивана. — Значит Феликс… — тянет задумчиво, почти шёпотом, будто выдавая мысли вслух — вы уже обсуждали с ним это? — Да, сегодня утром… — признается Хан, закусывая губу — прости, что соврал. — Наверное, ты был слишком растерян, чтобы сказать мне правду тогда, тем более, не обсудив этого с Феликсом — отзывается Чан понимающе, поглаживая чужие лопатки — и… к чему вы пришли? — Что? — Ты хочешь расстаться со мной? — прямо спрашивает Бан так легко, будто уточняет погоду на улице — и быть с Феликсом? — Что?! — вскрикивает Джисон, тут же отстраняясь, чтобы заглянуть в чужие глаза — нет, как ты вообще… Чан выглядит действительно спокойным, будто ожидал подобного, будто был готов. Но на дне его зрачков, где-то там, в самой глубине этих красивых глаз, Хан видит ледяной страх и волны печали, что пока плещутся лишь где-то внутри. — Он твой соулмейт, ты вполне можешь этого хотеть. — Нет! Нет, нет, нет! Хён, я… Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, я не могу… Феликс… он мне как брат, понимаешь? Он мне дорог, но не так, как хочет метка. И я ему тоже… тоже только друг, обещаю. Мне так жаль, хён, я не хотел этого, прости… — Эй, не извиняйся, не нужно… — мягко улыбается Чан, стирая мокрые дорожки с любимого лица — это не твоя прихоть. Ты никак не мог повлиять на это, просто у судьбы своеобразное чувство юмора. Ты не виноват, малыш, всё хорошо. — Ты думал… думал, что я… — Я не знал, что думать — честно говорит Бан, поглаживая чужие щёки — правда не знал. Я понимал, что однажды на твоей руке появится метка, что отведёт тебя к тому, кому ты предназначен. И, наверное, вступать в отношения с тобой, зная это, было опрометчиво. Но я настолько погряз в тебе, настолько полюбил, что просто не смог устоять, несмотря на возможную боль, что последует за этим. Чан мягко берет руку парня в свою, чуть отодвигая рукав толстовки, чтобы кончиками пальцев коснуться маленького солнышка. Джисон мелко вздрагивает от прикосновения, наблюдая за тем, как чужие пальцы невесомо, будто изучая, обводят рисунок по контуру. — Солнышко… Я не удивлён — шепчет Чан будто заворожённый, после снова поднимая взгляд на чужие лицо — я люблю тебя, мой Хани. Есть на тебе эта метка или нет, мои чувства не изменить. Для меня уже слишком поздно верить в подобное, но я правда считаю это чем-то хорошим, ведь могу без препятствий быть с тобой. Но твой соулмейт жив, и я приму любое твое решение, малыш. Ты не должен оставаться со мной, если не хочешь этого. Или если понимаешь, что теперь что-то чувствуешь к Феликсу, и просто не хочешь меня огорчать. Я справлюсь с этим, не мучайся. Просто скажи, что действительно чувствуешь. Джисон правда не знает, что такого сделал в прошлой жизни, чтобы в этой ему достался Чан. — Я люблю тебя. Только тебя, Чанни, обещаю — отзывается он тихо, немного влажно, ладонями накрывая щеки старшего — кажется, судьба действительно ошиблась. Чан улыбается — устало, с остатками горечи, но как никогда счастливо и спокойно. Хан не может сдержать ответной улыбки — сломленной, дрожащей, но такой искренней. Чан не уходит. Он всё ещё рядом, всё ещё любит. Ему действительно не важно, есть ли на руке Хана дурацкий рисунок. Осознание этого приносит едва ли большее облегчение, чем любимые мягкие губы. Феликс терпит до самого вечера. Он возвращается домой не сразу, пару часов гуляя по парку, недалеко от кофейни, где они виделись с Ханом. Когда руки начинают немного мёрзнуть, а с неба падает пара капель начинающегося дождя, парень всё же двигается в сторону дома, на ходу пиная маленький камешек. На самом деле, хочется исчезнуть, лишь бы не прокручивать в голове одни и те же мысли, картинки, минуты осознания того, что твой лучший друг, оказывается, предназначен тебе судьбой. Это всё так странно, неправильно, и мысли о Хане, о Минхо, о маленьких солнышках, что изображены на коже — такие невинные, милые, но такие болезненные — смешиваются в одну невнятную кашу, вызывая боль в висках. Он целует Минхо, когда тот возвращается с работы домой, но это кажется не так, как обычно — менее пылко, будто совсем не скучал. Феликс скучал, ещё как, просто вдруг думает о том, смеет ли прикасаться к Ли после случившегося. У Минхо с соулмейтами и так история болезненная, а сейчас Феликса вдруг думает о том, что будто обманывает его, и это кажется мерзким. Они почти не говорят этим вечером: Феликс отказывается от ужина, потому что кусок в горло не лезет, а Минхо, даже если замечает его странное поведение, отстранённость, молчаливость — ничего не спрашивает, будто давая время. Младший за это правда благодарен, вот только проходит час, два, три, а мыслей в голове меньше не становится, и хочется просто вывалить их все прямо на Ли, вот только Феликс понимает, что это будет слишком. Он правда пытается подобрать слова, пряча маленький рисунок под руковом толстовки старшего, которую нацепил на себя, как только вернулся домой, потому что так ощущалось более спокойнее и безопаснее. Но нужных слов всё нет — Феликс правда не знает, как сказать, как не ранить слишком сильно, как убедить в своих чувствах, после того, как его душа, кажется, обещана другому. Он дотягивает до самой постели: парни в тишине принимают душ, умываются, а после укладываются привычно, вот только Феликс в объятия не лезет, ближе не двигается, сворачиваясь на своей половине кровати. Он просто закрывает глаза, глупо надеясь на то, что если он уснет сейчас, то на утро всё разрешится само и не будет так страшно потерять того, кого очень любишь. Это так по-детски, но собственный язык просто не поворачивается, чтобы первым начать разговор. — Детка? — раздаётся вдруг тихое, привычно нежное, и Феликс мелко дрогает, жмурясь будто от страха. Он не отвечает, надеясь, что Минхо поверит в то, что он уже спит. Но, наверное, Феликс правда плохой актёр, ведь Ли ждёт секунду, две, а потом просто двигается ближе, немного скрипя пружинами матраса. Его рука обнимает поперек талии мягко, поверх одеяла, будто боясь позволить себе лишнего, а грудь прижимается к спине, и младший чувствует его дыхание, что приятно греет затылок. Феликс просто наслаждается этой близостью, позволяя себе расслабиться на время, пока Минхо снова не подаст голос. — Эй, я вижу, что что-то случилось — Ли даже не спрашивает, находя ладонь парня, чтобы переплести пальцы — ты всегда можешь поделиться со мной, что бы там ни было, помнишь? — Я знаю, хён… — едва слышно отзывается Феликс, стараясь, чтобы собственный голос не дрогнул. — Хорошо. Если тебе нужно время, то я дам его тебе — шепчет Минхо, мягко целуя парня в затылок — только не закрывайся, не избегай меня, Ёнбок-а, это ранит. Феликс болезненно морщится, с трудом сдерживая слёзы. — Хо… — Да, детка? — Ты любишь меня? — Конечно, Ёнбок-а. Я люблю тебя, детка, всегда люблю. — Кое-что случилось… — шелестит Феликс, невидящим взглядом смотря перед собой. Он чувствует, как напрягается чужое тело — мне жаль, хён, мне чертовски жаль… — Я рядом — мягко отзывается Минхо, пробираясь ладонями под одеяло, чтобы крепче прижать дрожащего парня к себе — я здесь для тебя, детка. — Это солнце, Хо… — едва слышно говорит Ли, чувствуя на губах первые слёзы — моя метка… Она в виде солнца. Как и у Джисона… Он слышит, как тихо, будто ошарашенно выдыхает Минхо. Они молчат долго. Феликс, больше не в силах сдерживаться, тихо плачет, дрожа всем телом и глуша всхлипы в собственных ладонях. Облегчение будто вспышкой появляется всего на время, после заменяясь огромным грузом сказанных слов и отсутствием реакции у Ли. Страшно, хочется обернуться, посмотреть в родные глаза, но увидеть в них боль, увидеть отрешение, непринятие — больше, чем Феликс может вынести прямо сейчас. Он чувствует себя разбитым, почему-то обманутым самой судьбой, и даже боится предположить, как чувствует себя Минхо. Наверное, ему в сто раз хуже, потому что он просто молчит. Не спрашивает, не кричит. Феликс телом чувствует его напряжение, ощущает его боль, его раздраие, и ничего не может с этим поделать. Это хуже, чем если бы Минхо начал ругаться или злиться. Потому что сам Феликс был зол: на судьбу, на себя, на то, как всё это выглядит прямо сейчас, когда он признаётся своему парню, человеку, которого любит больше жизни в том, что предназначен для другого. Это глупо, словно чей-то несмешной анекдот, дерьмовая шутка, и никто действительно не смеётся, ведь она причиняет лишь боль. — Я могу… могу увидеть её? Минхо звучит как-то тускло, безжизненно, но это совсем не то, чего ожидал Феликс. Однако он находит в себе силы, чтобы повернуться лицом к старшему, тихо кряхтя и всхлипывая, и высунуть из-под одеяла руку с маленьким рисунком так, чтобы тот его видел. Минхо касается его невесомо, будто боясь, и рассматривает молча и внимательно, словно изучает, пытается найти скрытые детали. Феликс, что от тревоги прикрыл глаза, только спустя какое-то время решается поднять взгляд на его лицо, чтобы с тихим ужасом увидеть там блестящие влажные дорожки. Он ни разу не видел, чтобы Минхо плакал. — Хо… — шепчет он дрожаще, ладонями тут же накрывая чужие щёки, чтобы стереть слёзы — нет, нет, нет, не плачь, любимый… — Тебе это подходит… — болезненно улыбается Минхо, приподняв уголки губ — маленькое солнышко… — Это ничего не значит — спешно отзывается Феликс, от слёз кривая дрожащие губы — ничего, слышишь? Я люблю тебя, Минхо, только тебя. Джисон он… он мой друг, мой брат, но не тот, кем хочет нас видеть эта метка. Хён, пожалуйста… ты должен мне поверить, прошу… — Я верю… — едва заметно кивает Ли, прижимаясь чуть ближе, чтобы лбом соприкаснуться с чужим — я тебе верю, Ёнбок-а. Прости за это, я должен был быть готов, знаю. Просто это неожиданно — думать о том, что у тебя когда-нибудь появится метка, и видеть её вот так… Это совсем разное, мне нужно привыкнуть. — Конечно, я понимаю… — Значит, ты с утра не на работу от меня сбежал, да? — догадывается Минхо, осторожно стирая маленькую слезинки с чужой щеки — как Джисон отреагировал? — Испугался — пожимает плечами Феликс, чуть поджав губы — но только из-за того, что не хотел терять Чана. Он был совсем растерян, как и я, а ещё плакал… Мы оба… это всё так странно, совершенно неожиданно, нам правда нужно было обсудить это только вдвоём. — Я рад, что вы сделали это и нашли утешение. — Я не хочу уходить, Хо… — Разве я прогоняю? Я так сильно тебя люблю, солнышко… — Не надо… «Детка» мне больше нравится. Минхо устало, но так искренне усмехается, притягивая младшего в свои объятия. Феликс всё ещё не может остановить слезы, но теперь они не несут боль и страх — только облегчение. Кажется, буря миновала окончательно. Они разговаривают на следующий день. Потом ещё и ещё, обсуждая что-то, что кажется важным, или незначительным, но всё равно тревожит. Не остаётся никаких секретов, никаких недопониманий — проговорено всё до последнего, и от этого чувствуется облегчение. Джисон всё так же просыпается в одной постели с Чаном, получая порцию ленивых утренних поцелуев, а Феликс по вечерам нежится в объятиях Минхо, который в течение дня заваливал его забавными стикерами с котами. Через пару недель они находят время, чтобы собраться всем вместе на барбекю. И пока Феликс и Джисон моют и режут овощи, Чан и Минхо занимают место у мангала, следя за мясом лишь одним глазом, потому что вид любимых, смеющихся младших, что привычно дразнят и игриво мешают друг другу, оказывается намного интереснее какого-то мяса. — Ревнуешь? — тихо усмехается Минхо, видя, как Бан слишком сильно сжимает в руке щипцы для мяса. — Немного — отзывается Чан спокойно, с едва заметной улыбкой — но это не из-за недоверия или сомнений. Просто… может, я собственник? — Оправдывайся, как же. Они тихо смеются, вдруг одновременно переводя взгляды друг на друга. Эта секунда гляделок кажется неловкой, но смешит обоих. — Как думаешь, они правильно поступили? — тихо спрашивает Чан, переворачивая кусочки. — Я не знаю — отзывается Минхо, наблюдая за тем, как Феликс брызгает водой в сторону Джисона — но я им обоим верю. И пока Феликс говорит, что любит меня, я буду любить его в ответ. Чан только мычит тихо, едва заметно кивая. Его тёплый взгляд направлен прямо на забавно искривлённое лицо Хана, который пытается стереть с него капли воды и одновременно треснуть Феликса мокрым полотенцем. Ли громко, заливисто смеётся и бежит в сторону мангала, где Минхо уже раскрывает руки, чтобы поймать его в объятия. Бан ловит в свои неугомонного Джисона, оставляя поцелуй на его взерошенной макушке. Всё кажется таким правильным, комфортным, идеальным. Хан, довольно растекающийся под незамысловатыми ласками Чана. Феликс, которого Минхо, не стесняясь, целует прямо в губы, крепко прижимая к себе. Потому что даже у Судьбы иногда бывают ошибки.