Тридцать три несчастья

Астарион не был уверен, в какой именно момент он твердо решил тихо и без сцен покинуть эту разношерстную группу собратьев по несчастью. То ли после пламенной речи Тав о том, с каким блаженным удовольствием в прошлом он исполнял свой священный долг паладина Клятвы Света, то ли после лицезрения того, каким образом эта самая клятва сдерживается. Не то чтобы Астариону когда-либо симпатизировали безобразные чудовища, пронырливые феи, полусгнившие живые трупы, гноллы, квазиты и прочая разномастная нечисть, но случай с Йориком заставил его крепко задуматься о собственных перспективах. Ах, бедный Йорик! Он не был ни вампирским отродьем, ни некромантом, но тот дохлый кабан вызвал у Тав приступ параноидальной праведности, и виноватого нужно было найти быстро — пока у паладина мысли в котелке не закипели. Никто по Йорику не плакал, да и бардом он был, в лучшем случае, паршивым: его могильные завывания вдохновляли разве что на просьбу заткнуться. А вот ошметки его мозгов на боевом молоте паладина — другое дело. Астариона это вдохновило так, как не вдохновляла ни одна песня до этого. Покровительства ждать было не от кого: все были подонками в той или иной степени, и у каждого был припрятан свой грязный секретик под исподним. Шэдоухарт говорила чрезмерно драматичными загадками, всё время увиливала от ответов и подслушивала всех без исключения. Её стервозная манера подмечать детали и задавать неудобные вопросы заставляла Астариона трижды подумать, прежде чем открыть рот в её присутствии. При себе она держала многогранник, о котором не знала ровным счётом ничего, и испытывала лютую ненависть к Селунэ. Астариону не было никакого дела до богов, их последователей и нескончаемых дрязг между ними, но даже у него закралось сомнение, что в основе личности Шэдоухарт лежит слепое поклонение какому-нибудь мерзкому божку. Со всех сторон она казалась сукой — а вот дружить с ней было бы одно удовольствие. Вот только едва ли она заступится за несчастное вампирское отродье на третий день знакомства. Астарион выскользнул из своей палатки тихо, как тень, и без зазрения совести присвоил себе её кошель. Она могла думать, что хитрее всех, но ловкие руки никогда Астариона не подводили. Оправданий он себе при этом выдумывать не стал. Просто золото, так уж вышло, принимают все, везде и всегда. Какому бы богу ни молилась Шэдоухарт, он непременно пошлет ей ещё горсточку монет. Уилл был безнадежен. Шпагой он владел мастерски, да и колдун он неплохой. Одна беда — доброе сердце. И вездесущий запах серы. С тех пор, как треклятая дьяволица подарила ему рога, серой от него пахло всегда, даже после купания в речке. А уж о героическом нутре и говорить было нечего — наивная вера в хорошее и плохое однажды круто треснет его по затылку, да так, что звезды заплясали бы перед глазами. Уилл, наверное, вступился бы за каждого из группы, только вот Астарион считал, что Уилл не жилец — стоило только Тав дойти до мысли, что служить дьяволу плохо, и прощай, Клинок Фронтира. Астарион выкрал у Уилла флягу с вином, которую тот держал без всякого присмотра в сумке с припасами. Надо же было его как-то оплакать, пусть даже этим кислючим ягодным пойлом. Куда бы ни отправился его героический дух после кончины, ему там наверняка налили бы чего получше. Палатку Лаэзель Астарион учтиво обогнул по широкой дуге из соображений собственной безопасности. От этой гитьянки он был в восторге — она была прямая, холодная и твёрдая, как удар топора по шее. Путешествовать с ней было бы чистейшим удовольствием, не будь она так зациклена на поисках своих яслей. Может быть — просто может быть — только её сородичи и знают, как вытащить мерзкого головастика из головы так, чтобы не расстаться с жизнью в процессе. Может быть, они спасут саму Лаэзель — а что насчёт тех, кто не гит? Лаэзель обещала исцеление для всех, но её родичи никому ничего не обещали, и им нет никакого дела до чужаков. Астариону не нужны были особенные знания, чтобы понять, что гиты не являют собой олицетворение гостеприимства и дружелюбия — хватило трёх дней, проведённых в компании одной из них. К тому же избавляться от подселенца Астарион не спешил. Солнце, чужие дома, текучая вода, свобода — всё это было ему доступно, а ценой было всего-то склизкое копошение личинки в мозгу. Пусть резвится — плюсов от неё несоизмеримо больше, чем минусов. Карлах во сне без остановки ворочалась и болтала, шум её возни стал Астариону прикрытием, когда он пробирался по краю лагеря к самой дальней палатке. У неё ничего не было, кроме меча, поэтому он не стал копаться в её пожитках. Жаль только, что её саму с собой не взять. Громкая, задорная, неисправимо живая вопреки годам, проведённым в Аверно, и к тому же сильная — она бы закрыла собой товарища, не раздумывая. Было в ней нечто такое, что Астарион узнавал в себе очень давно и чего был неизбежно лишён столетиями, проведёнными под пятой Касадора. Возможно, его и Карлах дороги ещё пересекутся, и тогда он сумеет завлечь её на свою сторону. От костра остались тлеющие угли. Луну затянуло густыми, тяжёлыми облаками, и воздух пах предчувствием грозы, озоном, сложными перипетиями судеб и серой — опять сера?! Астарион замер у буйно разросшегося куста диких ягод, принюхался и осмотрелся. Лагерь был тих, сон его обитателей — нерушим, но нервное покалывание в затылке скребло свод черепа мыслью, что чьи-то глаза неотрывно следят за каждым шорохом, за каждым вздохом, за каждой тенью. Инстинкт подсказал, что нужно уходить — быстро, пока небо не разразилось дождём. Астарион беззвучно выругался, прошмыгнул мимо рюкзаков с провизией, сваленных в кучу, и оказался у палатки волшебника — своей самой важной цели, потому как не было ничего полезнее зелий и магических побрякушек, которые хранил волшебник. Астарион прислушался, но ничего не услышал: Карлах беспокойно засопела, вдалеке раздался рокот грома, угли в костре зашипели, оживлённые ветром. Астарион нашарил под подолом палатки сумку, склянки с зельями тихонько брякнули, и ему пришлось медленно, осторожно тянуть сумку на себя. Дважды она застревала, и дважды Астарион делал паузу, чтобы убедиться, что вокруг ничего не изменилось. От этих зелий могла зависеть его жизнь, а кольцо, дарующее пусть временную, но невидимость, — вообще бесценный атрибут! Эта сумка была нужна ему позарез, а они уж как-нибудь переживут потерю. У них ведь был Гейл. Ах, Гейл. Гейл из Глубоководья и его вездесущая, въедливая, похабно ничем не прикрытая дотошность. Астарион с самого начала понимал, что парочка внимательных взглядов и простая логика рассекретят его на раз-два-три, но до трёх в группе мало кто умел считать, а логика вообще никому не была доступна при наличии проблем более весомых. На это и ставил Астарион, ласковым словом отводя от себя любой слишком долгий взгляд. Пока не появился Гейл. Гейл задумчиво щурился в сторону Астариона с того самого дня, как Тав выдернул его из камня. И ладно бы, если бы это было привычное, бесстыдное, голодное рассматривание, — нет, Гейл намеренно всматривался, словно подмечал детали. Иной раз Астариону казалось, что волшебник заглядывает ему в рот, когда он говорит. Именно с появлением в их славном отряде Гейла к Астариону закрался тоненький панический голосок, неустанно с тех пор напоминавший, что правду ему не скрыть. Все эти маленькие, милые замечания — «Ах, какая бледная у тебя кожа!», «Не знал, что у эльфов бывают красные глаза», «Какой интересный у тебя шрам на шее» — Астарион отбивал лёгким, ни к чему не обязывающим полуфлиртом-полушуткой, но они резали по его нервам, как сломанный смычок по струнам. Ему пришлось есть, спать, пить со всеми на равных, быть милым, услужливым и незаменимым, чтобы выиграть время. А потом Тав прикончил этого вшивого барда, и время на раздумья закончилось. Сумка с зельями выскользнула наружу, и Астарион медленно выдохнул от облегчения. Он прижал её к себе, чтобы склянки не брякали на ходу, и наконец переступил за импровизированную черту лагеря, туда, где тени леса были темней и гуще. Небо сотряслось лиловой вспышкой, следом раздался раскатистый гул грозы. Вот и всё. Теперь только вперёд, без сожалений. Астарион обернулся через плечо, чтобы бросить прощальный взгляд на лагерь, позволил себе вздохнуть с лёгкой тоскливой ноткой, решительно шагнул вперёд и замер на месте, уткнувшись взглядом в Гейла. Адова сера! Карга его подери! — Чего же ты не спишь, дорогой? — прошептал Астарион, изобразив глуповатую улыбочку, разом уронив баллов десять интеллекта в выражении своего лица. Рука у него почти дёрнулась к кинжалу, но здравый смысл быстро по ней шлёпнул. Не успеет он броситься вперёд, как поймает в лицо огненный шар. — Неужто лишнего выпил за ужином? — Никак не могу забыть бедолагу Йорика, — ответил Гейл вполголоса, — и то, что от него осталось. Ты бы не ходил туда. Стыдно признать, но меня там покинул и обед, и ужин, и ночной перекус, и всё, что не успело перевариться. Гейл в темноте щурился, но Астарион видел его ясно, как днём: бархатная фиолетовая мантия, древко посоха, выглядывающее из-за плеча; он не выглядел ни растерянным, ни сконфуженным, ни удивлённым. Наоборот — он был предельно собран, сосредоточен и — боги милостивые! — не настолько туп, чтобы купиться на эту дешёвую пантомиму. Склянки с зельями предательски звякнули в сумке. — Сейчас ты вернёшься, решишь, что я тебе привиделся, и мы расстанемся друзьями, — уголки рта Астариона опустились, сложившись в напряжённую линию. Налёт тупости рассеялся, как дымка над костром, и он перешёл на не менее очаровательную холодную прямоту в голосе. — Не ставь меня перед выбором, Гейл. — Ты вампир! — выпалил Гейл так, словно его распирало от радости отгадки. — Поразительно! Как ты… Астарион рывком бросился вперёд и зажал Гейлу рот ладонью — тот вздрогнул, вскинул руки и застыл. Сумка упала, ударилась о сухой настил леса и звонко брякнула. Остроконечные уши Астариона поджались вниз, красные глаза сверкнули смертельной опасностью напротив широко распахнутых карих глаз. — Как же ты всё усложняешь, — прошипел Астарион сквозь плотно сжатые зубы. — Я же дал тебе шанс! Нечто горячее и влажное ткнулось Астариону в ладонь, и он отдёрнул руку от Гейла так, будто обжёгся. Волшебник при этом так и остался стоять, как стоял. — Ты что, лизнул меня? — взъелся Астарион, удивительным образом умудрившись повысить тон, но оставаясь в пределах шёпота. Он вытер ладонь о рукав, возмущённо фыркнув. — Боги милостивые, Гейл! — Ты не дал мне объясниться, — защитился Гейл с чистейшей невинностью. — А мне, меж тем, есть что сказать в своё оправдание. Я ни в коей мере не осуждаю тебя за твою природу. Наоборот — это же феноменально! Ты ходишь при свете дня. Рискну предположить, что здесь имеет место какое-то особое свойство нашего паразита… Астарион раздражённо хмыкнул, поднял с земли сумку и надёжно завязал её на своём поясе. В другой раз, при других обстоятельствах, он бы нашёл размышления Гейла весьма любопытными и, несомненно, обменялся бы с ним собственными догадками, но прямо сейчас эти разглагольствования лишь действовали ему на нервы. — Я искренне рад, что ты находишь всё это увлекательным, — сухо перебил его Астарион. — Но у меня совсем нет на это времени. Он ещё раз окинул Гейла взглядом и только сейчас понял, что тот одет и собран так, будто собирался в дорогу. Вспышка подозрения заставила Астариона насторожиться, и он недоверчиво прищурился. — Куда ты собрался? — обвинительно шикнул он, как будто сам не был пойман за руку при побеге. — Ты и трёх метров не пройдёшь ночью, не споткнувшись. — Вообще-то, — Гейл наставительно поднял указательный палец, — я мог бы применить как минимум три заклинания, которые… Он осёкся, всем своим существом ощутив выразительный взгляд Астариона, велящий ему заткнуться и говорить исключительно по делу. Гейл опустил руки, одно долгое мгновение пытался подобрать правильный жест к словам, но сдался, поняв, что слов будет слишком много. — Я пойду с тобой, — сказал Гейл и тут же затараторил, чтобы не допустить отказа. — И я хочу напомнить, что могу быть очень полезен во всех вопросах, связанных с магией, историей, религией, поэзией… Астарион закатил глаза, схватил его за рукав и потащил вперёд, сквозь колючий куст; Гейл глухо ойкнул, споткнулся о выступающий корень, чудом не упал и поплёлся следом. — Астарион! — громким шёпотом взмолился волшебник. — П-погоди! — Ш-ш-ш! Мы наделали слишком много шума. Если кто-нибудь проснётся, нам станет очень трудно объясниться так, чтобы не подставить друг друга. На безопасном расстоянии Астарион резко остановился, развернулся и скрестил руки. Гейл чуть не врезался в него; он едва видел собственные ноги в темноте, но почувствовал нутром, что ему только что дали слово. На мгновение мир озарился всполохом света, а затем снова утонул во мраке, и в брюхе неба раздался громовой рокот. Гейл поглубже вдохнул свежий, разряжённый воздух, смешанный с пряным запахом леса, и посмотрел на Астариона с твёрдой решимостью. — Я не следил за тобой, — начал Гейл. — Не специально, во всяком случае. У меня перед глазами до сих пор стоит эта сцена с Йориком: хруст его черепа, то, как блестели серые ошмётки его мозга… Пустой желудок Гейла свело спазмом. Он тяжело сглотнул, взяв маленькую паузу, чтобы сохранить желудочный сок там, где ему положено быть. — Если ты такой впечатлительный… — Нет, дело не в этом, — продолжил Гейл, не дав Астариону съязвить, — подобные сцены меня совсем не впечатляют. Просто в тот момент я понял, что стану следующим. Молот раскрошит мне череп, и всё, что было Гейлом из Глубоководья, станет безымянной кровавой кашей. Вспышка удивления на лице Астариона сменилась скептицизмом. Он бы охотнее поверил в опасения Шэдоухарт или в тревогу Уилла — но Гейл? Гейл казался простым, как постный пряник. Самый обыкновенный необыкновенный волшебник, наименее причудливый из всей их команды. Если в его шкафу и теснились скелеты, то их очень хорошо прикрывала фиолетовая мантия. — Я подозревал, что у тебя тоже есть грязный секретик. — Астарион упёрся рукой в бок и жестом обвёл Гейла целиком. — Что с тобой не так? Лунатизм? Раздвоение личности? Лепрекон в кармане, подначивающий тебя на преступления? — У нас с тобой больше общего, чем ты думаешь, — уклончиво улыбнулся Гейл, качнув головой. — И мне не место среди остальных. Если тебе не противна перспектива нашего сотрудничества, я бы предпочёл твою компанию. Не знаю, есть ли у тебя план, но это не важно. Мы что-нибудь придумаем. Найдём других соратников. Вместе у нас больше шансов, чем поодиночке. Астарион глухо усмехнулся и не стал спорить — а какой в этом смысл, если Гейл прав? Вдвоём они сильнее, и шансов на выживание у них больше. Он не чувствовал фальши в намерении волшебника и не видел смысла ему отказывать. Раздумье он изобразил исключительно ради приличия. — У тебя есть три минуты, чтобы упаковать самое необходимое, — сказал Астарион после недолгого молчания. — Если попадёшься, выпутываться будешь сам. Я буду ждать здесь. И, Гейл… Астарион шагнул вперёд, опасно понизив голос. — …никакой карманной библиотеки. Полчаса спустя трёхминутное терпение Астариона лопнуло. Он возник у палатки Гейла как неумолимое напоминание о смерти, как призрак, как кошмар, как неизбежность. У Гейла волосы встали дыбом на затылке, и он едва не выронил всё из рук, скомканно чертыхнувшись, когда Астарион влез в его палатку. — Адова сера! — шикнул Астарион и выхватил из рук Гейла книгу в старом, видавшем виды переплёте, которую волшебник неуклюже пытался запихнуть в вещмешок. — «Практическое руководство по разведению угрей»? Астарион поднял взгляд на Гейла, не зная, то ли треснуть его этим руководством, то ли попросить объяснить, на кой дьявол ему сдались угри. Гейл уже запихивал следующую книгу, не испытывая ни малейшего угрызения совести за то, что так бессовестно долго хлопотал над сбором вещей. Он знал, чувствовал и верил, что каждый из этих бесценных фолиантов сыграет свою роль, и тогда Астариону не останется ничего другого, кроме как поблагодарить Гейла за упрямство. — Никогда не знаешь, что может пригодиться, — пробубнил Гейл в свою защиту, — особенно в нашем случае. Астарион сунул книгу о невероятно важном ремесле угреводчества под мышку. Они должны были спешить. Каждое мгновение, потраченное впустую, могло пустить всю их авантюру по ветру; ветер, меж тем, прошелестел кронами деревьев и принёс запах дождя. Первые тяжёлые капли ударили по боку палатки. — Дай мне минуту, — взмолился Гейл, пытаясь выбрать один из двух алхимических мешочков; это было невероятно трудно, и сама необходимость выбора казалась кощунством. — Глаз бехолдера — очень редкий элемент, но без суспензии от него нет пользы. — У тебя их было три, — огрызнулся Астарион и избавил волшебника от выбора, забрав один из мешочков. — Всё, хватит перебирать барахло! Пошли. — Это не бара… Гейл успел только протестующе ахнуть. Астарион рывком выволок его из палатки, удерживая за ворот мантии, как котёнка; взвалил вещмешок себе на плечо, подтолкнул Гейла ладонью между лопаток вперёд, по направлению к лесу; накинул на голову капюшон простого дорожного плаща из старой кожи и в два шага обогнал Гейла, юркнув в кусты ежевики. Облегчение, которое Астарион испытал от мысли, что этот треклятый лагерь наконец-то остался позади, мало с чем можно было сравнить. Небеса разверзлись, и дождь обрушился всей мощью летней грозы: почва быстро сделалась скользкой и вязкой, вода беспощадно хлестала то по спине, то по лицу, когда ветер резко менялся. Следы таяли, расплывались и исчезали. Запахи смывало в землю. Шум и шелест покрывали любой неосторожный звук. Если какой-нибудь из богов благоволил им в эту ночь, то он был столь же щедр, сколь и жесток — непогода спрятала их, но продираться сквозь неё было нелегко. Сначала они шли молча и слаженно. Астарион шёл впереди, прокладывая дорогу. Время от времени он замирал, чтобы убедиться, что за ними нет хвоста и чтобы Гейл успел нагнать его. Местность была знакомой лишь отчасти, и всё казалось кругом одинаковым, будто деревья шли вместе с ними, но затем лес неожиданно расступился и выплюнул их, промокших до нитки, прямо к каменному мосту. Гейл, придерживаясь за бок, остановился, чтобы отдышаться. По лицу у него стекала вода, волосы липли к коже, одежда казалась тяжёлой и мокро облегала тело. Ядро посоха, который Гейл использовал в качестве подспорья для ходьбы, излучало слабое нежно-лиловое магическое свечение — единственный источник света в окружающем мраке. — Я не хочу жаловаться, — ему пришлось перекрикивать гул ливня, — но, может, мы, чисто теоретически, найдём, где переждать непогоду? Вода в сапогах очень бодрит, но я предпочёл бы не чувствовать себя лягушкой. Сверкнула молния, и на мгновение Гейл ясно увидел Астариона впереди себя — тёмное пятно на тёмном фоне, в окружении других тёмных пятен. Некоторые из них были похожи на повозки, другие — на мешки. Разграбленный караван, подумал Гейл, только и всего. — Я не ставлю под сомнение твой план! — тут же поспешил оправдаться Гейл, когда не получил ответа. — Если он у тебя вообще есть… — Гоблины, — коротко и строго сказал Астарион. — Мы на верном пути. — Что? — Гейл вздохнул, и его дыхание растаяло белым облачком в воздухе. Он подошёл ближе и встал рядом с Астарионом. — Я был бы крайне тебе благодарен, если бы ты посвятил меня в свою логику. Разве мы не должны, допустим, обходить стороной орду вооружённых гоблинов-фанатиков? Снова сверкнула молния, на мгновение осветив весь мир. То, что Гейл принял за бесформенные мешки, оказалось телами тифлингов — серые, красные, синие, ими был усеян весь мост. Рассмотрев повнимательнее, Гейл различил очертания самодельных костяных мечей и копий, разбросанных в беспорядке тут и там. Должно быть, гоблины застали путников врасплох, ограбили, умертвили и скрылись с добычей. Весьма красноречивое напоминание об опасностях на дороге, но разве так должен выглядеть верный путь? Впрочем, естественное беспокойство Гейла быстро сменилось более жадным любопытством — если здесь была засада, рядом было и место, где… — Гоблины не будут сидеть по кустам, ожидая добычу, — пояснил Астарион, будто прочитав мысли волшебника, и огляделся по сторонам, подмечая всё, что позволяла подметить стена дождя. — Они бы засели где-нибудь, где… О! Смотри-ка, впереди деревенька. Чудненько. Астарион воодушевлённо зашагал вперёд, ловко перешагивая распростёртые на булыжниках конечности, внутренности и тела. Гейл провёл ладонью по лицу, но порыв сырого ветра тут же хлестнул его водой. — У меня есть как минимум пять аргументов против этой затеи. — Гейл засеменил следом, споткнулся о чью-то руку и до безобразия вежливо извинился. — Да погоди же ты! Не всем из нас дана вампирская выносливость. — Выпей одно из своих драгоценных зелий, дорогой, и пошевеливайся, пока гоблины не откусили твой чудесный зад. — Я должен заметить, что твоя угроза совершенно бессмысленна, — Гейл снова запнулся, проскользил башмаком по кровавому следу, но вовремя раскинул руки, чтобы сохранить равновесие. — Будь тут гоблины, мы бы уже были окружены. К тому же ты весьма вероломно прибрал все зелья к рукам. Деревня, обнесённая высоким забором из булыжников, поставленных друг на друга, оказалась заброшенной и маленькой. Обитатели либо давно покинули её, либо давно померли. Повсюду были следы пребывания гоблинов, а кое-где Гейл даже нашёл тяжёлую поступь орка, но все посты были оставлены, лачуги — пусты, костры — давно потухли. То, что когда-то было лавкой лекаря, стало отличным перевалочным пунктом: крыша была цела больше, чем разрушена, и в глубине хижины было сухо, хотя ветер неприятно задувал в щели. С третьей попытки Гейлу удалось разжечь камин заклинанием, и тепло стало распространяться приятной волной. — Итак, Гейл, — начал Астарион своим полумурлыкающим тоном, скинув плащ, когда оба они окончательно убедились, что место подходит для короткого отдыха, — в чём твоя проблема? Ты о моём неприятном секрете знаешь, а я о твоём вынужден гадать. Очень несправедливо. — Действительно, несправедливо. Гейл грел руки над огнём, и мягкий янтарный свет рисовал тени на его задумчивом лице; отблески пламени отражались в глазах Астариона, внимательно следящих за волшебником. Между ними повисло молчание и тяжесть, предшествующая непростому разговору. Гейл вздохнул, зная, что должен рассказать — вернее, предупредить. Сфера в его груди беспокойно гудела уже не первый день, и вскоре она потребует новых подношений. — Это не так просто облечь в слова, — Гейл взялся за шнуровку своей мантии спереди и неторопливо развязал узелок. Минорная нота сожаления в голосе волшебника не ускользнула от Астариона. — И нельзя дать этому название. Мы с тобой, мой клыкастый друг, действительно очень похожи. Нас с тобой мучает жажда. Бесконечная. Ненасытная. Неутолимая. Только мою нельзя напоить кровью. Гейл медленно оттянул края мантии, обнажив шею и часть груди. Взгляд Астариона скользнул по смуглой коже, проследил за веной, пульсирующей на шее, а затем последовал ниже, найдя узор, приглушённо мерцающий волшебным фиолетовым переливом в такт биению сердца волшебника. Лицо Астариона слегка вытянулось от удивления, хищная ухмылка напросилась сама собой. Он сел поудобнее, словно в предвкушении, не сводя глаз с этого гипнотизирующего свечения. — Какая красивая татуировка, — проворковал Астарион. — Она, наверное, ещё и волшебная, как и всё в тебе. — Это мой секрет и мой величайший позор. — Гейл опустил взгляд, обратившись внутренним взором к своим воспоминаниям, и безрадостно усмехнулся. — Да, она волшебная. Только волшебство это… разрушительно. — А выглядит очень мило, — Астарион плавно подался вперёд, как бы невзначай придвигаясь поближе, и протянул руку с грацией хищника, увлечённого игрой со своей жертвой, — светится, переливается, пульсирует. Его холодные пальцы коснулись тёплой кожи прямо над тем местом, где билось живое, горячее сердце, и ласково скользнули по завитку узора к идеальному кругу в центре груди волшебника. Гейл не возражал. Более того, Астарион был уверен, что почувствовал, как Гейл вздрогнул от его прикосновения, — эта мелочь ощущалась как знакомый триумф. Какой же он на вкус? Как выдержанное бренди? Как густое, десертное вино? Как медовый эль? Астарион коснулся кончиком языка острой грани своего клыка, заглянул Гейлу в лицо, но волшебник был хмур, как ненастная погода снаружи. О, бедолага. Лишь бы у него не было какой-нибудь мегеры где-то там, за тридевять земель, которой он по глупости обещал хранить верность. Такой сырой ночью, как эта, греть может не только огонь. Их взгляды встретились. Гейл поймал ладонь Астариона. — Позволь мне продемонстрировать. Ухмылка Астариона стала острее. Прежде чем он промурлыкал какую-нибудь томительную бессмыслицу, Гейл сжал его ладонь в своей и прижал к центру сферы на своей груди. Тьма объяла взор и разум Астариона, заползла под кожу, наполнила его, как вода наполняет пустой сосуд. Он дёрнулся назад, ужаленный этой ледяной чернотой, пойманный в ловушку, но Гейл не позволил ему отпрянуть — лишь крепче сжал пальцы. Образы замелькали беспорядочными отрывками, наслаивались один на другой и вплетались в единый, ослепительный поток информации. Магия, древняя, как сами звёзды, и бесконечные своды храма вселенной. Пыль, обращающаяся цивилизацией, и цивилизация, обращённая в пыль. Сияющее величие божества, её материнское касание, её любящая длань и горечь утраты, холод её отказа, её безразличие. Вязкий, голодный мрак, всепожирающий, вонзающийся тысячью тысяч зубов в плоть, в кости, в саму суть — воющая бездна, слепая, безразличная, жаждущая, жадная, утягивающая всё глубже, глубже, глубже… Астарион вынырнул из темноты как из-под мутной толщи воды — глотая воздух ртом, с сердцем, бьющимся в горле. Он отпрянул, пытаясь согнать наваждение, быстро отполз назад, дыша тяжело и часто, и уставился на Гейла широко распахнутыми глазами. Это нереально, успокаивающе убедил он себя, это всего лишь видение. Морок. Оно ненастоящее. — Почему ты ещё жив? — Астарион заставил свой голос звучать твёрдо. — Что это за чертовщина? Центр ладони ещё сверлило холодом. Холодом! Подумать только! Две сотни лет он не знал ничего, кроме холода под кожей, а теперь словно заново узнал, каково это — обжечься им. Ему пришлось тяжело сглотнуть и взять себя в руки. — Это нетерийская сфера. — Гейл завязал шнуровку мантии обратно. Вид у него был одновременно виноватый, печальный и смиренный. — Чтобы поддерживать её в стабильном состоянии, я должен поглощать магию. Прости. Надо было тебя предупредить, но демонстрация… — Была очень красноречивой, — дополнил Астарион и встал, чтобы вернуть себе чувство контроля и уверенности. — И каким образом ты поглощаешь магию? Гейл вздохнул и перевёл взгляд на языки огня, танцующие над углями в старом камине. Если Астарион решит, что для него это слишком, ему останется только уповать на милость Мистры. Один, лишённый своего прежнего величия, он протянет недолго. В лучшем случае его разорвут гноллы. В худшем — сфера. Ох, надо было соврать. Даже не соврать, а немного приукрасить правду, чтобы она не выглядела настолько катастрофично. Чтобы с ней можно было ужиться. Чтобы её можно было хоть как-то принять. От нервов Гейла снова затошнило, но время оправданий прошло. — Я поглощаю магию из артефактов, — он старался звучать спокойно, но был готов поклясться, что Астарион слышит, как быстро бьётся его сердце, — к счастью, в Фаэруне они не редкость. — А к несчастью? — А к несчастью, таким образом я их уничтожаю. К большему несчастью, нестабильность сферы может привести к взрыву, — сознался Гейл, продолжая смотреть в огонь. Он не хотел знать, что сейчас на лице Астариона. Жалость? Ужас? Отвращение? — И, боюсь, вскоре мне снова придётся кормить демона внутри. — Насколько могущественные артефакты тебе нужны? — Астарион перешёл к пытливому уточнению, пренебрегая плавным течением беседы. — Стиснуть волшебное колечко из чужого кармана и провалиться в Аверно за пожитками Мефистофеля — не совсем одно и то же. — Чем мощнее, тем лучше. — Гейл поджал губы и опустил руки себе на колени. Ему искренне не хотелось обременять кого-то ношей собственного эгоизма, но ноша была велика, а он — мал. Как ни крути, а что-то перекатывается на чужие плечи. — Ты не обязан в этом участвовать, Астарион. Одно твоё слово, и я исчезну. Астарион фыркнул — тяжёлый, раздражённый звук — но хуже всего было то, что теперь он молчал. Взвешивал ли он все за и против? Поражался эгоизму волшебника? Решал, как бы тактичнее сообщить, что им не по пути? А может, уже сжимал клинок в руке, чтобы покончить с этим раз и навсегда? В руках Астариона что-то тихо звякнуло, и Гейл напрягся, вообразив, что это сталь. — Держи, — Астарион щелчком пальцев подбросил какой-то небольшой предмет, и тот упал на колени волшебника. — Теперь ты должен мне такое же, дорогой. И не латунное, а драгоценное. Гейл осторожно взял вещицу в руки и повертел между пальцами в свете огня — это было простое латунное кольцо с чёрным камнем, местами погнутое и потёртое. Кольцо делало своего владельца невидимым на короткое время, и от него исходило хоть и скромное, но вполне магическое излучение. Но этого было мало — всё равно что тушить пожар садовой лейкой. Капля в море. Гейл придержал эту мрачную мысль при себе и сосредоточился на широте этого жеста — Астарион отдал единственный артефакт, который у них был. Гейл поднял взгляд, но вампир уже смотрел совершенно в другую сторону, и лицо его было скрыто тенью. — Друг мой, словами не передать, как я… я… — плечи Гейла опустились. — Спасибо, Астарион. Ты первый живой человек, кому я поведал об этом. — Только давай без лишней драмы. Я не очень-то живой и уж тем более не человек. — Упрёк в тоне Астариона звучал слишком театрально, чтобы быть правдой. Он сделал небрежный жест рукой, отмахнувшись от благодарностей. — Да, я бы предпочёл оставить такую вещицу себе, но я не рискую взорваться, если откажусь от неё. И, раз уж у нас такой откровенный вечер, я тоже вставлю монетку в нашу копилку сомнительных чудес. Астарион повернул голову. Его красные глаза блеснули, как у ночного животного, и в них не было ни жалости, ни отвращения, ни ужаса — только пустота, не позволяющая даже предположить, что за ней сокрыто. Кудрявые белые пряди волос прилипли к его вискам, один единственный локон выбился на лоб. Тени сделали черты его лица острее, подчеркнули линию скул, придав всему его облику вид ускользающей таинственности. — Есть вероятность, что некоторые аспекты моего прошлого идут по нашему следу, — фраза была обтекаемой, непонятной, зловещей и сказана была так, что подробностей не предполагалось. — Ничего взрывоопасного, но лучше держать ухо востро. Никому не верь и держи свою волшебную палку поближе, ладно, дорогуша? Астарион изобразил отрепетированную лёгкую ухмылку, достаточную для того, чтобы избавить их обоих от излишней серьёзности; ещё несколько тяжёлых, неуклюжих, прямых фраз — и он будет готов расстаться с собственным здравомыслием. Когда дела идут особенно паршиво, важно сохранять здоровую ироничность — иначе это прямой путь к безумию. — Что ж, теперь мы в одной лодке, — Гейл из вежливости издал слабый смешок, но странным образом этот разговор сумел его воодушевить, и он позволил себе напускную браваду в голосе. — В смысле, мы в ней теперь только вдвоём. Не знаю, кого ты там имеешь в виду, но они наверняка ещё не сталкивались с Гейлом из Глубоководья. — О, ты просто душка. — промурлыкал Астарион и отвернулся, позволив рассыпчатому полумраку вновь укрыть его. — У меня прямо отлегло от сердца. Он прошёл дальше и остановился у покосившейся бревенчатой стены. Ветер донёс запах прелой соломы из щели, сырость и прохладу. Гроза снаружи продолжала свирепствовать, и ночь стала ещё гуще, плотнее и непрогляднее. — Я могу посторожить первым, — предложил Гейл со своего места, продолжая смотреть Астариону в спину; как бы не хотелось ему отдохнуть, он чувствовал себя безразмерно обязанным. — В этом нет необходимости, — отозвался Астарион. — От тебя сейчас никакой пользы. Просто постарайся не превратиться в кальмара раньше меня.