Об очернении нефрита

— Ну нет тут ничего сложного, я же тебе объясняю! Просто берёшь и думаешь о том, в чей сон, ну или кошмар, ты хочешь попасть. И всё! Это ж проще простого, мелочь! Ну, если у человека этого щитов ментальных нету... — А у шицзуня они есть? — Ой, да я то откуда знаю, что у твоего шицзуня есть, а чего нету! Давай уже, пробуй. Посмотрю хоть, что сможет такой хиляк, как ты. — Я не хиляк! — А я не демон снов. — ... Ты же демон... — Вот! Пошёл, гуй тебя сожри! Бинхэ сконцентрировался на мыслях о шицзуне. Прекрасный, возвышенный шицзунь! Вот бы хоть во сне он посмотрел на него нежным взглядом, как смотрел на Иньин! Бинхэ простит ему каждый удар! Сознание слегка помутнело, окружающая картинка размылась, превращаясь в очертания комнаты с золотом на окнах. Пахло ладаном и цветами. Странный запах для комнаты... По середине, окружённая пологом, стояла широкая кровать, огромная настолько, что в ней бы поместилось три ребёнка. За дверью послышались шаги и в комнату вошёл богатый господин, от которого мама велела бы держаться подальше. — Ну что, а-Цзю? Уже готов принять меня? За пологом послышалось отчаянное рычание, и Ло Бинхэ не удержался от того чтоб не заглянуть. На белых простынях лежал подросток с чем-то зелёным, выпирающим из-за двух половинок. Бинхэ любопытно и немного испуганно пригляделся. И замер. Это... Он видел такое у нескольких шисюнов, которые не хотели растягивать себя слишком долго и носили в себе это, после чего могли... Ло Бинхэ покраснел. Почему это в теле его шицзуня? (А то, что это его шицзунь, ясно говорили глаза. Глаза никогда не менялись.) Разве его шицзунь не был богатым господином, как говорили на других пиках? Почему тогда он лежит распятым на кровати перед взрослым мужчиной? — Вытащи это... — голос Шэнь Цинцю был хриплый и злой, словно мужчина окунул его в грязь. Наверное, так и есть, если высокий мужчина такое сделал с маленьким наследником. Но... — Ты не имеешь права указывать, милый. Ты принадлежишь мне. Ло Бинхэ неожиданно для себя бросает взгляд на открытый участок шеи шицзуня и замирает. Там, где у богатых господ чистота, зияет шрамом иероглиф-метка чужой семьи. Раб. Его шицзунь, возвышенный, прекрасный шицзунь — раб чужого дома. Бинхэ задохнулся испугом. Сердце колотилось как птица в груди. Это... Это... Он не мог поверить. Он мог только смотреть, как Цю проводит пальцем по зелёному нефритовому стержню, что так чудовищно выступал из тела юноши, и как шицзунь вздрогнул всем телом, стиснув зубы. — И что же ты замер? — голос господина Цю был сладок, как забродивший мёд, — Разве забыл, какое бывает наказание за твоё бездействие? Рука мужчины сместилась к бедру подростка, сжимая его так, что побелели костяшки пальцев. Бинхэ видел, как взгляд его шицзуня, всегда полный ледяного презрения, на миг дрогнул, выдав животный, немой ужас. Этот взгляд пронзил Бинхэ острее любого меча. Он был свидетель. Он видел унижение, которое пожирало гордость Шэнь Цинцю изнутри, казалось, день за днём, а может и год за годом. — Какая же ты красивая блядь... — Отпустите... Мужчина рассмеялся, и протолкнул нефрит глубже, выбивая из слабого тела вскрик боли. Бинхэ сжался, словно это делали с ним. — Сегодня, а-Цзю, — мужчина хищно улыбнулся, двигая нефрит под аккомпанемент вскриков. — Ты будешь целовать мне руки и говорить спасибо за каждое движение. Начинай. Из горла юноши вырвался всхлип и он отвернулся, замолчав. Мужчина оскалился. — Не хочешь? Шицзунь замотал головой, стараясь скрыться в подушках. Полный страха взгляд замер на Бинхэ, смотря словно сквозь него, и шицзунь замер, плача. Бинхэ не мог отвести взгляд. Эти глаза, полные страха, остались в его памяти надолго. Его шицзунь, его прекрасный, возвышенный шицзунь... Зелёные глаза неожиданно расширились и из горла юноши вырвался крик. — Больно, больно, больно, больно! Выйди! Пожалуйста, выйди! Молю! Пожалуйста! Глаза Шэнь Цинцю, эти знакомые Бинхэ холодные озёра, затянулись дымкой нестерпимой муки. Его тонкие губы, всегда изрекавшие ядовитые укоры, беззвучно дрожали. Бинхэ ждал. Ждал яда, ждал проклятий, ждал того самого шицзуня. Но вместо этого он видел, как веки юноши судорожно сомкнулись, а по острым скулам скатились две прозрачные капли, смешавшиеся с грязью на щеках. Лишь мольбы вырывались из охрипшего горла. — Скажи мне спасибо, а-Цзю. Говори. — Спа аах! Си... хн! Бо... — Ещё раз. — Спас... Сиб-бо... — Ещё! — Молю, хватит, я!... — Говори! — Спасибо, господин! Спасибо, спасибо, спасибо-спасибо-спасибо... А! Из зелёных глаз с новой силой потекли слёзы. Вихрь сновидения захлопнулся вокруг Бинхэ с физическим толчком, выбросив его назад в свою комнату на пике. Он сидел на циновке, дрожа, как в лихорадке — пальцы вцепились в ткань штанов, а в горле стоял ком от пережитого страха. Аромат ладана все еще цеплялся за его сознание, неприятно холодя ощущением безысходности. Это не мог быть шицзунь. Не мог! Шэнь Цинцю — воплощение холодной, неприступной горы. Не… не этот испачканный, распятый юноша с глазами затравленного животного. Но метка раба на шее, этот нефрит... Бинхэ вспомнил внезапные, яростные вспышки своего учителя, его почти патологическую чистоплотность, его отвращение к физическим контактам. Теперь они имели корни. Глубокие, гнилые корни, уходящие в темную почву той комнаты с золотом на окнах. Он мотнул головой, отрицая, но сомнения, подтверждённые кошмаром этого человека, уже рапустили листья. В глубине сознания заворочался Мэнмо, что-то бурча. — Эй, мелочь... Ты как? — Я... я в порядке. — соврал Бинхэ, но голос его дрожал. Он почувствовал, как по щекам катятся горячие слёзы, и спешно стёр их тыльной стороной ладони. Он не имел права лить слёзы над видениями, когда его щицзунь держал всё в себе столько лет. Мэнмо тяжело вздохнул. — Врёшь. Ладно, мелочь, не буду беспокоить. Тебе и так после такого лекарь души нужен. — Да... Наверное... А, Мэнмо?... — М? — Я мог сделать что-то в том сне? — демон снов замолчал на несколько минут, но всё же ответил краткое и обжигающее: — Да. Его голос окончательно затих. Бинхэ сжал кулаки и ударил плетение циновки. Он ничего не сделал. Он мог и не сделал ничего, чтобы этот кошмар ушёл. Слабый, глупый ученик, не способный никого защитить... — Эй, зверёныш! Поторопись! Тебя шицзунь зовёт! — Как скажет да-шисюн... Когда он склонился перед шицзунем в его бамбуковом доме, тот безмолвно смотрел на кружащийся за окном снег, словно не желая смотреть на своего ученика. Или боясь. Голос раздался неожиданно, тихо. — Что ты видел во сне? Бинхэ вздрогнул и поджал губы. Он не хотел говорить. Шицзунь посчитает это унижением. Шицзунь, его сломленный, но выкарабкавшийся шицзунь, будет зол от напоминания о его прошлой беспомощности. — Просто кошмар, шицзунь. — Кошмар... И чей же это кошмар был? — Ваш. Шэнь Цинцю усмехнулся до боли горько. — Тогда почему ты позволил ему продолжаться? — Шицзунь... Шицзунь, я... Я хотел остановить его, но!... — Но не сделал. Что-ж, мир всегда строился на бездействии могущих и страданиях ничтожных. Теперь ты знаешь. Не важно. Иди. Ло Бинхэ поклонился и отвернулся, готовый выйти, однако в голове его промелькнула неожиданная мысль. Горячая и в то же время обжигающая своим холодом. — Шицзунь... Вас ведь... Никто не спас? — Вон! По щекам из зелёных глаз потекли слёзы.

Не спас.

Бинхэ прощает его прошлые удары и прощает будущие, которых больше никогда не получает.