И вот он, без отца

Тук тук тук

Среди шума дождя, безостановочно так и льющего на улице, Бай Ци смог уловить стук в дверь, что почти канул в звуке телевизора и грома, грохочущего за окном. Тот уже хотел было подумать, что это Ли Яо, но взглянув на часы тут же отбросил эту идею — ещё рано. Да и стала бы она стучаться в дверь? Может это пришёл техник, чтобы предупредить о возможном вырубе пробок? А может это та самая надоедливая соседка, что так и жаждет пожаловаться на чрезвычайно громкий телевизор, которого в шуме погоды даже не слышно? Что ж, к сожалению вечно гадать нельзя, дверь закрыта, а значит сам человек зайти не сможет... Придётся вставать. Медленно и устало мужчина всё-таки смог дойти до входной двери и, благополучно забыв про существование глазка, тут же открыл её. Напротив него стоял подросток лет пятнадцати, промокший до нитки и смотря на него неловкими глазами. Одет он был в белое худи со странной надписью... "У Люци." — про себя прочитал мужчина, после чего он резко отпрянул, а глаза его прищурились, судорожно бегая по телу юноши. Тёмные спортивные штаны, обычные кроссы, белый капюшон... чёрные волосы и такие же тёмные глаза. Глаза, которые говорили слишком многое. Глаза, коих он не видел уже будто сотню лет. Глаза, в которые он так и не успел посмотреть, и тот самый, блять, взгляд, который он бы предпочёл не видеть больше никогда: пустой, с отчаянной мольбой в глазах. Мольбой, которую ты не можешь исполнить. Дверь хотелось тут же закрыть, но тело не двигалось. Он будто встал в предсмертный ступор, да в такой, в какой никогда раньше не вставал. Юноша же не обратил на это внимание и неловко уставился на него из-под насквозь промокшего капюшона, подав негромкий голос: — Эм... здравствуйте. Извините, что тревожу, но... — подросток выглядел очень растерянно, будто бы сам не уверен, не ошибся ли он вообще номером квартиры. Дальше он продолжать не стал, смотрел, ожидая хоть какой-то реакции. — Ты... что? — голос предательски дрогнул, а следующую фразу он сказал, рвано кивнув головой вверх, — Чего тебе? — Вас зовут Сяо Бай, да? Т-так ведь? — А... Нет. Нет-нет-нет. Его не зовут Сяо Бай, это глупо. Его так никогда не звали. Он всегда был Бай Ци, с чего вообще какой-то подросток смеет так обращаться к старшему? О чём он вообще говорит? Пьян, что-ли? Неужели детям в наше время продают алкоголь? Да как же так? Какой ещё Сяо Бай? Ему стоит замолчать и поскорее, вот это у него конечно ро... родители... вообще не следят за ребёнком... Руки его тряслись, брови поднялись вверх, дыхание участилось. Никогда и никто не называл его Сяо Бай. Никто. Но, по неизвестной ему причине, он это сделал. Назвал его этим глупым, идиотским и до невозможности грубым прозвищем. Этого нельзя было оставлять просто так, нет... Бай Ци, внимание, Бай Ци, не Сяо Бай, постарался собрать себя в руки и всё таки ответить ему хоть чем-то: — Ты знаешь, что это очень грубое обращение? Кажется, сказано это было в настолько агрессивном тоне, что Люци побледнел и тут же поднял руки перед собой в позицию "не надо меня бить, пожалуйста", и начал тараторить так, что мужчина, ели сохранявший сознание, почти ничего не понял: — О-ой... Простите, простите, я не знал, правда... Я понимаю, гроза, дождь, настроение плохое, пробки, наверное, вырубило, и тут я пришёл да и так грубо... Но я не знал, честно вам говорю... — хоть тот и извинялся как не в себя, речь его была тихая и будто бы пустая. Слушая его, было чувство, что объясняется он сейчас просто для приличия, а на самом деле его вполне себе можно начать душить и он просто смирится с этим, вот настолько он выглядел пустым. Именно это и заставило мужчину остановиться и посмотреть на него с каплей жалости в глазах. Он никогда таким не был. Он не извинялся перед Бай Ци настолько часто, никогда не оправдывался и не волновался. Он просто смотрел. Прожигал его взглядом, мёртвым, заплаканным и безумным. Он смотрел, будто бы сидя на какой-то цепи, что его сдерживала от нападения. Его взгляд Бай Ци не забудет никогда: безумный, желающий убить и одновременно защитить. Это было самое ужасное зрелище в его жизни. Ещё ужаснее было только смотреть на его могилу. Смотреть и ничего не чувствовать. Молчание мужчины, наверное, слишком затянулось, отчего юноша всё-таки продолжил: — Я... Можно мне пройти? Я не сильно мокрый, с меня даже не капает... Могу и здесь постоять. — произнёс он со слабой, неловкой улыбкой. Парень был спокоен и опустошён. Ему уже было плевать, в его словах виднелась интонация, мол, нет так нет. — Проходи... Да, да... Да. Можешь зайти, моя жена ещё на работе... — рассеянно ответил тот, отходя назад и пропуская его в прихожую. Голос был спокойным, даже немного вежливым, хоть нервы, очевидно, сдавали, а зрачки его приуменьшились. Подросток прошёл вперёд и аккуратно прикрыл дверь, начиная снимать промокшие кроссовки. После того, как тот закончил, они оба прошли вперёд, и Бай Ци, присев на ручку дивана, с любопытством уставился на брюнета, так напоминавшего ему столь родного и чужого одновременно человека. Сам того не желая, он начал рассматривать его. Не с ног до головы, нет, его взгляд был устремлён лишь на одно место — лицо. Он всматривался в эти немного грубые черты лица, густые брови, и... конечно же, тёмные, как смола, глаза. Уверенные и грубые, чувственные и глубокие. Смотрел на них так, будто видел в них своё собственное отражение. Отражение его, стоящего под зонтом и вымученно смотрящего на промокшего до нитки человека со спутанными волосами и местами рваной одеждой. Только он мог довести себя до такого состояния в обычном городке. Никто не гнался за ним, никто не убегал. Но он боялся. А Бай Ци лишь смотрел, и понимал, что... не поможет. Он его не спасёт и не поддержит. Больше никогда. И в тот момент ему казалось это правильным. — В общем... — прервал его Люци, хотя тот, кажется, не особо отвлёкся от столь увлекательного саморазрушения, — Моя мать работает вечно допоздна, но сегодня... дома нет еды, пробки вырубило, воды тоже нет, а... жить как-то надо. Мне в школу завтра с утра, а я даже помыться не могу. Я... даже не знал, что у вас есть жена. Простите, что отвлёк, хотел попросить переночевать, но... — юноша обречённо вздохнул, прикрыв на секунду глаза. — Ты... откуда ты знаешь меня и мой адрес?... Я тебя впервые вижу. — с поддельным подозрением произнёс мужчина. Он знал. Знал про сына. По крайней мере узнал, когда его избила давняя знакомая с воплями о том, что у неё, а точнее, у них, недавно родился сын. Понять речь человека, задыхающегося слезами, когда тебя самого избивают чуть ли не до смерти, весьма тяжело, но тогда эти слова проткнули его насквозь. Проткнули его, человека, и без того погрязшего в дырках. Попали в самое сердце, отражались эхом в его сознании на протяжении всей его дальнейшей жизни. Тогда ему было всё равно. Он лишь обречённо смотрел на Янь Янь, пока та брала его за воротник и била прямо по лицу, бесконечно долго, бесконечно много. Он знал — это всё его вина. Знал, что именно из-за него жена осталась без мужа, а сын остался без отца. Он всё знал, но ничего не говорил. В нём не было ни капли сострадания. Была бы у него возможность вернуть его к жизни, да даже бесплатно... он бы не смог. До сих пор Бай Ци не смел вспоминать о нём, боялся как огня. Руки тянутся к нему, будто к последней точке в его жизни, будто к тому, с кем должен был умереть в один день. Но он не жалеет. С самого начала он ни о чём не жалел, и это — та правда, которой он так боится. Он не боится его, он боится себя. — Мой отец, он... он умер. Не задолго после моего рождения. И у нас дома до сих пор лежит его предсмертная записка, где... Где он оставил номер. Сказал, что этот номер пренадлежит его брату, Сяо Баю, и что... Если у меня будут какие-то проблемы, то я должен позвонить по нему. — Но... — Но номер был уже не ваш. Мне ответил другой человек, который и подсказал мне ваше нынешнее место проживания. Эти слова добили окончательно, будто поставив точку в любых отрицаниях, что он уже себе начинал придумывать. По его щеке скатилась одна тонкая слеза, которая, видимо, повергла самого мужчину в шок. В последний раз он плакал в ту самую ночь, после того, как оказался избитым. Он лежал в переулке, весь сжавшийся от боли, лежал, ничего не чувствовал, но... плакал. Сил не было вытирать слёзы, как и сил успокоится. Именно тогда он рыдал. Рыдал, как последняя сука. Делал то, чего никогда себе не позволял. Был слабым. В тот то момент и закончились его слёзы окончательно. Больше он не плакал... до сегодняшнего момента. Сейчас он слышит эти слова. Ведь единственный, кто до самого последнего момента действительно любил его, того самого Сяо Бая, неидеального, грубого и слабого... В итоге умер по его же вине. Вспорол себе живот в своей комнате. И в предсмертной записке он написал... про своего, сука, прекрасного брата. — Иди в коридор. Первая дверь слева — ванная. А я пока приготовлю тебе поесть, Люци. Дождь продолжил барабанить по крыше, а телевизор работал, как ни в чём не бывало. Юноша счастливо направился по указанному направлению, захватив с собой свой рюкзак. А Бай Ци так и остался стоять, смотря на свою руку, которой только что вытер слезу.