DEAR MY FRIEND

      My dear friend.       Dear my friend. My dear, my friend.       My. Mine.       Иногда слов в родном языке не хватает или наоборот — они становятся слишком точными, слишком резкими, и думать ими слишком тяжело, они вгрызаются в разум лучами лазера, ослепительно яркие, невыносимые. Тогда Юнги откупоривает мысленную банку с английским или ту, пыльную, со школьным японским, вытряхивает чужой алфавит и пытается через него осмыслить и прочувствовать.       Усилия, необходимые, чтобы подобрать правильные слова и составить их в грамматически правильные и приятные, не слишком громоздкие фразы, помогают отстранится от чувств и рассказать о них себе на языке, к которому они не привязаны.       Бывает и по-другому. Без особой на то причины время от времени на поверхность мыслей выплывают слова и словосочетания и вне зависимости от языка и уровня владения им они ощущаются подходящими. Правильными. Их не перевести. Не перефразировать.       Даже если они безапелляционно нарушают законы синтаксиса и грамматики. Особенно тогда.       Dear my friend.       Так и никак иначе Юнги думает о Тэхёне. Так он мысленно и письменно зовет его. Ночью один в постели с шепелявым акцентом шепчет сам себе. Dear my friend, my dear, my friend.       Три года он не видел его, его бесшабашной квадратной улыбки, почти безумного огонька в глазах, не слышал его громкого голоса, который всегда был возгласом, криком, восклицанием. Никогда не бормотанием, запинанием, хриплым всхлипом.       Три года Юнги существовал сам по себе, запрещая себе вспоминать, скучать, отчаянно тосковать. Довольно долгий срок, за него можно успеть тысячу раз уснуть и проснуться, умереть и возродиться, став другим человеком. Именно это с Юнги и случилось.       И все же на исходе тысячи ночей, когда бессонная тысяча первая ночь осталась позади и за окном занимается рассвет, Юнги, сжавшись в комок под одеялом, глотает отвратительно горький привкус этих слов. Раскладывает их в разном порядке, как карты таро, чтобы найти в них правду или утешительную полуложь.       Но раз за разом он остаётся с ломанным чередованием, три слова, четыре слога, последний из которых — конец. End.       Мой дорогой друг, дорогой мой друг. Мой дорогой, мой друг. Мой.       Что из этого было правдой? Что осталось? Какое из них всё ещё будет биться и полыхать в нём, когда он завтра встретит Тэхена, если найдет в себе достаточно решимости и поддастся тоске, чтобы пойти к нему?       Только одно. ***       Таких как Тэхён больше нет. Даже сам Тэхён больше не тот Тэхён. Тот существовал в пузыре пространства и времени, и рядом с ним безумно повезло и отчаянно не повезло оказаться Юнги. Тэхён — тот, который перестал существовать три года назад или чуть раньше — был уникальным и неповторимым.       Не так, как говорят матери о своих детях или подростки в первый день первой влюбленности. Нет, нет, таких как он на всём свете нет, а если и были, то очень, очень давно. Во времена, когда любопытство, бесстрашность и тяга к приключениям рождала редких незабываемых героев, рыцарей и первооткрывателей, а не буйную безудержную молодежь с тягой к саморазрушению.       Тэхён был дон Кихотом, Марко Поло, Д’Артаньяном и его родителем, Александром Дюма.       Таким, по крайней мере, он казался Юнги.       Впервые Юнги увидел его в первый день выпускного класса. Он в последний раз взбежал по ступенькам к входу в школу после летних каникул и уже шёл по коридору, когда за спиной послышались возня и громкий смех. Что-то потянуло его снять наушники и обернуться. Первый взгляд, который он бросил на Тэхёна, был полон снисходительности и присущего восемнадцатилетним выпускникам высокомерия: этот мелкий понятия не имеет, куда попал.       Поверх школьной формы на новеньком была ярко-жёлтая косуха, шнурки на ботинках — ядовито-зелёными, а волосы выкрашены в вырвиглазный алый. Вылитый светофор. Пока ещё незнакомый мальчишка, гордо задрав голову и широко улыбаясь, прошёл мимо, а вслед за ним тянулись шлейфом пари, через сколько минут его вышвырнут домой переодеться и перекраситься.       Учебный день подошел к концу, а Тэхён преспокойно щеголял в своем клоунском прикиде, и на следующий день заявился в ещё более возмутимом наряде. Юнги его не видел, но не услышать подробное описание с соседних парт было невозможно. О Ким Тэхёне гудела вся школа. К обеду все уже знали, что у его семьи столько бабла, что на свои карманные расходы тот мог бы купить не только школу, но и половину Дэгу.       Ни один учитель не посмел бы сделать даже косвенное замечание, ведь иметь такого ученика в простой общественной школе — огромная честь. Не хватало, чтобы достопочтенный дедушка Тэхёна решил перевести его в другую, где к драгоценному внуку отнесутся с должной нежностью и заботой.       С детства вскормленные из золотых и серебряных ложек дети вырастают разными, но почти всегда с той или иной степенью испорченности. Юнги Тэхёна испорченным не считал. Сказочное богатство вырастило его в такого же сказочного, не знающего преград рыцаря. Тэхён не знал слова «нет» ни на одном языке, включая язык жестов, но не наслаждался вседозволенностью. Ему вообще не нужно было то, что можно купить, вне зависимости от того, стоила вещь тысячу вон или десять тысяч долларов.       Тэхёна влёк вопрос «а что, если?»       Что, если методично нарушать все школьные правила? Что, если выцепить из толпы учеников одного ничем не примечательного старшеклассника и проследить за ним до его дома в бедном Пьёнгджи-донг? Что, если за этого тихого и угрюмого Мин Юнги захочется ухватиться, вцепиться в его предплечье тонкими пальцами и в душу безудержным хохотом, легкомысленной болтовней и безумными фантазиями и ни за что не отпускать?       Выращенное на деньгах сознание подсказывало — всё доступно, всё возможно. Единственная преграда для человека — его сила воли и полёт воображения. А Юнги ничего не сделал, чтобы разубедить его в этом.       Да разве он мог?       Каждый день, проведенный рядом с Тэхёеном, был восхитительным приключением, дуэлями на шпагах и сражениями с армией мельниц.       Хён, а давай заберёмся ночью на этот подъёмный кран на стойке — представь, какой там вид!       Хён, а что, если прогуляем школу и поедем автостопом до Сеула? Как жаль, что у нас граница только с Северной Кореей, иначе мы бы могли доехать до Финляндии и посмотреть на северное сияние…       Хён, а давай попробуем ограбить тот магазинчик? Ну что ты так уставился! Если получится, я всё верну хозяину, я просто хочу проверить, могу ли быть вором.       Хён, хён, Юнги-хён, а давай разыграем пьесу? Шекспира! Но не какую-то мутную постмодернистическую муть, а прямо по классике, с историческими костюмами! У тебя есть любимая пьеса? Ты же хорошо английский знаешь, ты читал их в оригинале? Хён, ты же знаешь, что в шестнадцатом веке женщины ещё не могли быть актрисами, и все женские персонажи разыгрывались мальчиками? Хён, ты такой миниатюрный и красивый, ты обязательно должен быть королевой фей или Катариной. Да, вот так будешь смотреть на меня, когда я буду Петруччо!       Ни разу, даже мысленно, Юнги не отказал ему. Рядом с Тэхёном, на заднем дворе школы, на крыше недостроенного дома, в дешёвой лапшичной или ресторане при пятизвёздочном отеле (Тэхёна не особо интересовали бренды и дорогая техника, но вот месячная зарплата Юнги за стейк ему казалась абсолютно справедливой ценой), казалось, что ничего невозможного нет.       Какая там строптивая Катарина! Юнги скорее был похож на покорную Бьянку, безропотно выполняющую просьбы и приказы.       Прошёл год, Юнги закончил школу, поступил на редактора, чтобы профессионально заниматься расставлением запятых по предложением, исправлять логические несочетаемости и смешения паронимов, а Тэхен продолжал следовать за ним — не тенью, а свободолюбивым солнечным зайчиком. И Юнги, повинуясь кошачьим инстинктам, прыгал за ним, отслеживая резкие, порой совершенно безумные идеи, не в силах притормозить и отказать.       Тэхён был создателем и повелителем Хаоса. И что такого ещё в пятнадцать лет он увидел в Юнги, у которого даже ручки в пенале все лежали аккуратно в ряд? Что-то от нарушения морового порядка? О чем он тогда подумал? Сонбэ старше, а старшим дозволено больше? Он из полукриминальных трущоб, а значит, с ним можно разжиться приключениями и своими глазами увидеть то, что от него скрывает заслон обеспеченности?       Или Юнги слепо и глупо отказывался замечать, что испорченность не обошла Тэхёна стороной, что уже тогда, столько лет назад, тот выцепил из толпы миниатюрного очкарика и просканировав линию губ и складку меж бровей понял: вот тот, кто, как и он, не понимает слова «нет».       Только Тэхён не умел его слышать, а Юнги произносить.       Противоположности складываются в пазлы, но вот насколько притягательной получается сложившаяся картинка — вопрос отдельный.       Теперь, спустя три года без Тэхёна, разглядывая оставшийся обломок пазла, Юнги убеждался, что то, что начиналось так сказочно, превратилось в липкое зловонное болото, в котором он отказывался замечать жужжание мух, запах разложения и то, что тонет. Для него из существенного был только волшебный принц, который никак не мог превратиться в лягушку.       Тэхён был подлежащим в предложении, ударением в слове, а все остальное — так, пустяки, деепричастия, добавочные действия.       Он должен был сказать «нет». Хотя бы один раз — это был его долг. Как старшего, как того, кто знает, что мир полон невозможностей, и что хаос — это страх, а не океан выдумок и безнаказанных авантюр. Должен был признать, что и Тэхён для него не только солнечный зайчик, но и бездна, куда его, безвольного и влюбленного, безудержно затягивало.       Но это короткое слово, которое звучит одиноко на стольких языках, которое можно выразить, просто мотнув головой или даже бездействием, замерев не месте и отказываясь сделать шаг, так и не было сказано.       Юнги был виноват, однозначно и безоговорочно. Если бы он остановил его хотя бы один раз…       Например тогда, когда руки Тэхёна полезли ему под одежду, зарылись в длинные волосы и потянули ближе. Когда Тэхён, с небесно-синими волосами, ещё в школьной форме, забрался к нему на колени и выдохнул ему в лицо с облачком соджу и апельсиновых леденцов:       — Хён, хочу тебя.       Нет. Отойди. Слезь. Проспись сначала. Не хочу. Мы же друзья.       Была целая бесконечность потенциально правильных ответов и жестов. Спихнуть на пол, аккуратно отодвинуться и пересадить Тэхёна рядом на диван, рассмеяться и щелкнуть по лбу.       Столько слов в его активном и пассивном словарном запасе, а Юнги выбрал покорно утонуть в своем маленьком хаосе, подставиться под тогда ещё неумелые, но настойчивые поцелуи, и отдать себя без остатка.       Не притормозив ни на миг, чтобы спросить, чего желает он сам, Юнги стягивал с Тэхёна полосатый галстук, вгрызался в его губы, подбородок, ключицы, позволяя тому в ответ требовать и творить всё, что заблагорассудиться.       Они были друзьями, а стали большим, чем друзья. Про такую крепкую связь говорят «между ними не было места для слова «нет», имея ввиду нечто прекрасное и совершенное — сказочную любовь с «долго и счастливо» и миром с согласием.       Изгибаясь под Тэхёном в удовольствии вперемешку с болью, теряясь в трении кожи о кожу, пробивающемся из окна тусклом свете и скрипе дивана, Юнги не слышал в себе никаких слов, только хриплое сорванное дыхание и слёзы в уголках глаз.       Наутро, обнимая прижавшегося к нему мирно посапывающего Тэхёна, Юнги смутно подумал: что-то не так. Это неправильно.       Он подумал на отрезвляющем английском: Mistake. Wrong. DON’T.       Но в сонной утренней тишине мерцающие алым слова ускользнули и растаяли, не зацепившись за понимание. За маленькое, но необходимое «нет».       После этого у отрицаний и отказов не осталось ни единого шанса.       Любое сомнение, неуверенное покусывание губ, встревоженно сжатые ладони Тэхён отметал и уничтожал одним решительным касанием.       Потом появились лихорадочный блеск в покрасневших глазах и нервно подрагивающие пальцы. Тэхён начал часто пропадать, не рассказывая, чем занимается, и какое великое дело задумал вместо гарантированного поступления в Сеульский национальный университет и не давая объяснений вспышкам ярости, бьющимся стаканам и хлопающим дверям.       Спорить, возражать и требовать ответов Юнги не мог. В их предложении от него осталась одна скрюченная придавленная запятая. Он всё принимал, глотал до последней капли и говорил себе, что так поступают те, кто искренне любят.       Чушь. Самообман. Ложь трусов и слабаков.       Как легко подбирать все эти точные и умные слова теперь, когда уже три года Тэхён не затмевает разум своим палящим солнечным существованием.       Три года назад конец казался внезапным ударом, хотя любой знает, что солнечный удар не наступает внезапно, солнце постепенно вытягивает влагу, нещадно жжёт, оно не бьет лучами, стоит только выйти из дома. И всё же, когда ему позвонили из полицейского участка, Юнги, вцепившись в дверной косяк, медленно соскользнул на пол и долго, очень долго, не мог найти сил, чтобы подняться.       — Хён, — прозвучал неестественно отстраненный и безучастный голос, который никак не мог принадлежать его Тэхёну, — я влип, серьезно и надолго. Ты ведь прийдешь ко мне?       Он был уверен, даже тогда, уже за решеткой, что Юнги не бросит.       И Юнги не бросил ни услышав обвинения о хранении и распространении, ни увидев холодное, неожиданно жёсткое выражение на лице Тэхёна. Подавляя разочарование, отвращение, чудовищное неузнавание в парне за решеткой своего солнечного принца, он оставался рядом. Столько, сколько смог.       Он так и не выучил слово «нет», забывал его каждый раз, оказываясь лицом к лицу с Тэхёном, даже эти -, чужим, резким и требовательным. Поэтому после суда, услышав приговор, он проводил Тэхёна взглядом, прочитал по его губам «навещай меня», и понял: не навестит.       Не прощаясь, он исчез из жизни Тэхёна. Не передавал сообщения через общих знакомых, не звонил, не слал письма.       Единственное «нет», на которое у него хватило сил — резкий, болезненный разрыв и исчезновение. Пробел длинной в три года.       ***       Сегодня. Прямо сейчас в десятках километров от него в бетонных стенах распахиваются железные ворота и из них на заснеженную дорогу выходит человек, впервые за три года надевший простую гражданскую одежду. Джинсы, пуховик, шапка — возможно, с помпоном.       Прямо сейчас, когда настенные часы на кухне Юнги показывают одиннадцать утра, а на столе остывает чёрный кофе без сахара, Тэхён возвращается в мир. Скорее всего, его никто не встречает, семья отреклась от него, когда он загремел, выбрав доброе имя, а не такого уж и доброго отпрыска. Закинув на спину рюкзак, он потягивается, щурится от блеклого сероватого зимнего света, и, чуть сгорбившись, направляется к автобусной остановке.       А может, всё происходит совсем по-другому. Другие жесты, другой взгляд, и не джинсы, а вельветовое брюки. Откуда Юнги знать, его же там нет. Он не поехал встречать Тэхёна, хотя ему передали время и место. Он неподвижно сидит за столом на тесной кухне, уставившись в погасший экран ноута, и методично, до мяса, отдирает заусенцы вокруг обгрызенных ногтей.       О чём сейчас думает его дорогой, его друг, тот, кто когда-то был его? Что чувствует? Куда его повезёт автобус? Не он ли с долгожданным удовольствием вдыхает морозный воздух, который никак не может проникнуть в легкие Юнги?       Осталось ли место для Юнги в его сердце и какое оно теперь? Затхлая тесная кладовка с тараканами, где запирают ненавистные воспоминания, или маленький солнечный уголок в мансарде с самыми дорогими и хрупкими сокровищами прошлого?       Юнги давится незнанием, гаданиями, всепоглощающей тревогой. Он скучает, господи, как же он скучает по Тэхёну, как отчаянно нуждается в нём! Как будто не было тысячи дней со своими радостями и тревогами и тысяч ночей с бессонницами и кошмарами, жаркими телами других и холодными простынями.       Экран вспыхивает синим. Юнги открывает в мессенджере чат. Неотвеченное сообщение висит там уже три года.       Буду ждать тебя.       Это слова Юнги, не Тэхёна. Они были написаны за три дня до того звонка из участка. Его искали, и он залёг на дно, пытался улизнуть из лап Закона и до конца верил, что ему снова всё сойдёт с рук. Может, поэтому, даже прочитав сообщение, он не ответил. Планировал вернутся и сказать всё лицом к лицу, губами к губам.       Буду ждать тебя. Эти слова были искренними тогда, а теперь Юнги кажется, что их написал незнакомец. Этот незнакомец сейчас вселяется в него, заставляет пальцы заскользить по клавиатуре.       Адрес. Время.       Enter.       Всего один короткий отрывистый вздох, и под сообщением всплывает знак «печатает». Юнги зажмуривается, слизывает с разодранного большого пальца каплю крови, сглатывает все формы отрицания, не позволяя им завладеть разумом, открывает глаза, и читает ответ:       Буду ждать тебя.       ***       Скрип. Стул. Шаг. Дверь. Хлопок. Ключ. Бренчание. Лифт. Гудение. Улица. Остановка. Гомон. Автобус. Шаг, ещё шаг, ещё шаг.       Череда существительных, лаконичных и сухих, проплывает мимо глаз и между ушами, не цепляясь за выросшие в мыслях острые ледяные сосульки.       Глаголы — только в инфинитиве. Отстраненные, обезличенные.       Одеться. Встать. Выйти. Запереть. Спуститься. Идти. Ждать. Ехать.       Инфинитив: этимология — modus infinitivus. Неопределенный, безграничный.       Мысли бегут дальше по цепочке, но английский предает, в нём больше нет привычной спасительности.       Infinity — бесконечность.       Finale — финал. Конец. Friend. Free end.       Юнги пытается притормозить, запереть мысли в замкнутой петле слов о бесконечности, но она рвётся на острые резкие концы, выбрасывает в реальность. Та не состоит из букв, слов, порядков и смыслов. Она — чувства и ощущения. Тяжёлые комки в горле, груди и животе, сухость во рту, тупая боль в ободранных пальцах, морозный воздух и облачка пара от человеческого дыхания.       Идёт снег, как белое безвкусное тофу он липнет к волосам, тает на тротуаре и ресницах, танцует маленькими вихрями под желтоватым светом фонарей.       Холодно.       Три часа дороги против трёх лет безмолвного не-ожидания пролетели в мгновение ока, и вот Юнги уже стоит у входа в забегаловку, где ещё несовершеннолетний Тэхён раз за разом уламывал его покупать для него соджу.       Тэхён ждёт его, стоит под оранжевым клеёнчатым навесом, спрятав руки в карманах. Он изменился. Больше нет ярких волос, тонкой юношеской фигуры. Над Юнги нависает широкоплечий мужчина с короткими черными волосами, с потяжелевшем линией челюсти и таким же тяжёлым взглядом. На скуле виднеется тусклый след старой ссадины.       Сквозь повзрослевшее лицу и непроницаемые глаза Юнги пытается разглядеть другого, своего Тэхёна, своего сказочного бесстрашного рыцаря, но тот Тэхён и этот слились воедино — и разъединить их не удаётся.       Молча, и, кажется, очень долго, они смотрят друг на друга.       — Получается, мы дождались друг друга, — наконец говорит Тэхён. Голос тоже изменился: стал ниже, глубже и грубее. Он улыбается, и улыбка у него тоже другая, скорее похожая на волчий оскал.       Да, рвётся из Юнги, да, дождались, да.       Но не только Тэхён изменился. Юнги лишь неопределённо склоняет голову, не подтверждая и не отрицая.       — Выпьем, что ли?       Дышать тяжело, думать — практически невозможно. Идя вслед за Тэхёном к столику и вдыхая его запах, аромат незнакомых дорогих духов, Юнги чувствует, как захлестывают чувства. Бушующее тёмное и вязкое цунами. Волны не солёной океанской воды, а раскалённой кислотной лавы.       — Я так часто вспоминал о тебе, жил воспоминаниями о тебе. Знаешь, всё лучшее в жизни на свободе казалось мне связанным с тобой. — Юнги молча слушает Тэхёна, который опустошает стопку за стопкой и говорит, сверля его взглядом, но явно не нуждаясь в том, чтобы монолог стал диалогом. — Поедем потом ко мне? Я заранее нанял дизайнера и обновил квартиру к своему возвращению. Не хотелось выйти и оказаться в радужной подростковой рвоте, знаешь ли. Тебе так идут длинные волосы, почему я не просил тебя отрастить их раньше?       Тэхёну всё ещё плевать на общественные условности, он нагибается через стол и проводит пальцами по виску Юнги, заправляет тому прядь за ухо. По коже бегут мурашки.       Отпрянуть. Схватиться за запястье Тэхёна и прижаться губами к его ладони. Убежать. Ударить.       Ничего из этого Юнги не делает. Облизнув пересохшие губы, он спрашивает:       — Почему… почему ты… — почему ты сделал это? почему наркотики? Зачем? — не спрашиваешь о том, как я бросил тебя?       — Я не держу зла не тебя, не бойся. Ты такой… ты всегда был уверен в невозможности вещей. Даже если ты не ждал меня, я ждал за нас обоих. Этого достаточно.       — Ты? Не держишь зла? На меня?       Вот что за лава сжигает его, вырвавшись спустя три года в заточении под слоями тоски и вины? Как же я ненавижу тебя.       — Нет, конечно, хён, я никогда не отпущу своё, что бы ни случилось. — Тэхён берёт его за руку, сжимает. — Ты такой напряжённый. Раньше ты не был таким холодным. Это нормально, все же прошло столько времени. У меня припрятано кое-что, чтобы расслабиться, гарантирую, тебе понравится.       Понравится? Ему понравится? О чем Тэхён, этот чужак с нахальными бездонными глазами, вообще думает?       — Ты считаешь… думаешь, мне это понравится? — он произносит медленно, не веря.       Пальцы Тэхёна на его запястье кажутся царапающими ржавыми оковами.       — Я знаю тебя, хён, зачем тебе ломаться? Если я сказал, что тебе будет хорошо, значит, так и будет.       — Ну конечно, — с губ срывается неожиданно едко, — ты ведь этого дерьма распродал предостаточно, насмотрелся, как глупые школьники с пустыми лицами и безвольными телами валяются на вонючих диванах. Так ведь?       Как ты мог? Как ты мог? Как мог поступить так со мной, с собой, со всеми, кого ты отравил ради приключения и проверки твердости границ?       — Хён!       Впервые он видит, как Тэхён замирает с приоткрытым ртом, не находя слов, чтобы облачить в них свое возмущение. Оно читается в обнаженных зубах, проносится всполохом боли в сдавленном запястье.       Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!       Единственное слово визгливым тоном пульсирует в висках, умоляет как в тот раз молча встать и уйти, убежать не попрощавшись.       Но тогда между ними стояли деревянные перегородки, адвокат, прокурор, полиция. Тогда наручники были сталью на запястьях Тэхёна, теперь — это его пальцы мертвенной хваткой сковывают руки Юнги, не желая отпускать.       Мой.       Юнги выдергивает ладонь, заставляет Тэхёна разжать пальцы. По лицу того мелькает тень, призрак мальчика-рыцаря, которого внезапно ударили лопасти мельницы.       Нет смысла говорить вслух все бесчисленные фразы, которые три года Юнги повторял наедине с собой.       Если бы я только остановил тебя, если бы только сказал… отказал… хоть раз…       Ведь больше нет Тэхёна, которого знал Юнги. И Юнги, которого знал Тэхён, тоже нет. Не должно быть. Если они оба или хотя бы один из них заслужил жить дальше, то эту правду необходимо признать. И вот как она звучит:       — Нет.       Не отдавая себе отчета, Юнги потирает кожу там, где его только что касался Тэхён. Чтобы стереть отпечатки его пальцев. Чтобы спрятать от холодного ветра и сохранить чуть дольше.       — Я не пойду с тобой. Никуда.       — Тогда зачем ты пришёл? — Тэхён сжимает кулак, хватается за опустевшую бутылку соджу. Мужчина напротив Юнги с нарастающий за его плечами звериной яростной тенью — чужак. Его даже ненавидеть невозможно. Только остерегаться, медленно отступая.       — Думаю, — Юнги сглатывает, но продолжает. Не ради этого Тэхёна, в котором пульсирует привычка силой добывать желаемое, не считаясь ни с чем, а ради другого, радужного и громкого, как лето и бой барабанов, которого он не остановил и не придержал, когда должен был. — Я хотел увидеть тебя, услышать, почувствовать. Я ведь тоже скучал по тебе, очень. Честно.       — А теперь?       — Я не увидел того, о ком тосковал, о ком думал и мечтал.       Всё, теперь можно. Юнги медленно поднимается, отступает на шаг, прочь от протянутой руки Тэхёна.       Ноги выносят его на улицу, в оранжевый свет фонарей и мокрые хлопья снега. Ком в горле никуда не исчез, позже ночью он превратится в сдавленные рыдания и пятна на подушке. Напряженные мышцы умоляют пуститься в бег, свернуть в подворотню и спрятаться там, где не будет чужого лица, с которого будут смотреть разбитые родные глаза. Юнги опирается на фонарный столб, стоит и ждёт целых три секунды, пока Тэхён не выбегает вслед за ним.       — Хён! — он кричит, жалобно, по-детски обиженно. — Ты же обещал ждать меня!       — И вот я, — шёпотом выдыхает Юнги, — дождался, чтобы попрощаться.       Вокруг них тепло фонарного света и холод снега, Юнги с трудом стоит на ногах, Тэхён, поборов желание снова протянуть руку, обхватывает себя за плечи. Сжимается, скукоживается, чтобы стать чуть более похожим на прошлого себя. Юного и невинного.       — Сука, сука! Ты мерзкая бессердечная тварь, Юнги!       Ты мерзкая, безнравственная и бесстыдная тварь, Ким Тэхён.       Но зачем говорить? В чём смысл продолжать делить на двоих морозный воздух, если больше делить им нечего?       После всего сказанного Юнги уходит. Тяжёлым шагом, сгорбившись под весом любви, ненависти и неготовности прощать. Облегчение только в одном — Тэхён не бежит следом.       Он идёт, не разбирая дороги, а перед глазами гладкая медовая кожа, зажатый в зубах апельсиновый чупа-чупс, спадающая на восторженные глаза голубая чёлка. Обрывки сказочного принца, которого больше нет, и, наверное, никогда не было.       Под сапогами хрустит снег, как хрустит битое стекло в легких, превращая внутренности в кровавое месиво. Как, смертельно раненый одними словами, собственными словами, он всё ещё стоит, идёт вперед?       — Dear my friend, — шепчет он онемевшими губами. Вкус у слов исчез, стал как у бледного безвкусного тофу. Не мой. Не друг. Не дорогой.       Мой дорогой друг, мой дорогой, любимый, ненавистный, мой. Я буду помнить. Я буду скучать. Я буду болеть.       Три слова, и только половина, обломок слова стал правдой.       Конец.       End.