Финальная битва

      Секция «Б» была запечатана двумя красно-белыми лентами, которые Джей с легкостью смог обойти. За все время, проведенное на фабрике, Джей усвоил, что тишина тоже была врагом и притом самым страшным из всех. Вопли Хагги Вагги, стоны умирающих игрушек, возня вывертышей по углам, устрашающий скрежет длинных спиц Прототипа по стенам, болтовня Лили давали возможность оценить опасность и придумать план действий. Сейчас же Джей чувствовал себя потерянно и думал, что оказаться в лапах Прототипа было бы не так уж и плохо. Показавшись перед своими жертвами однажды, он снял с себя ореол таинственности и уже не вызывал страха и трепета, как раньше. След от его железных паукообразных лап теперь можно было безошибочно опознать, а его слабые места находились в зоне видимости, но все еще казались недосягаемыми. Несмотря на железную основу его туловища, он также состоял из крови и плоти, как и другие игрушки. Кровь в венах, опоясывающих всю конструкцию, обслуживало сердце, мышцы сокращались, а кости предплечья можно было сломать. Преимущество давали лишь части других экспериментов: с помощью дополнительных рук Хагги, Кисси и Мамочки он мог держать своих врагов на расстоянии, а усыпляющий газ Кэтнапа вызывал галлюцинации и помогал обезвреживать врагов еще до того, как они увидят своего врага воочию. Джей понятия не имел, что Харли Сойер мог противопоставить этому защитному механизму.       — Сразу за этой секцией находятся мои покои, — глаз на часах опять оживился. — Двигайся как можно быстрее и не смотри на стены. Не хватало, чтобы сентиментальность и жалость помешали нашим планам.       Получая задание, Джей старался неукоснительно их выполнять. Вероятно, всему виной была его податливость и годы работы в месте, где услужливость ценилась выше всего. От нее же зависело, останется ли жив работник после ухода или увольнения. Хотя по большей части никто из сотрудников не верил в то, что счастливая жизнь после завода вообще существует. Каждый подписывал соглашение о неразглашении, в котором мелкими буквами была прописана смертная казнь за невыполнение требований.       Джей старался двигаться быстро, но осторожно, подсвечивая углы комнат и коридоров фонариком. Секция по ощущениям мало чем отличалась от других корпусов нижнего уровня. В ней также были палаты, комнаты отдыха и офисы отдельных ученых. Здесь также пахло сыростью, плюшом и кровью. Иногда Джей задерживал дыхание, но после этого делать вдох было вдвойне неприятнее, поэтому на выдохе он каждый раз жалел, что не подобрал на верхних этажах противогаз. Выйдя в холл, Джей споткнулся о твердый предмет, в котором при ярком свете фонарика опознал человеческое тело. Оно было не одно. Огромное разросшееся растение, наполненное гелем Поппи, заполнило собой треть пространства. На нем в виде гирлянды были развешены ученые в когда-то белых халатах, а под ними на стене большими кровавыми буквами выведено «Час радости». Трон под ними пустовал, но на табличке еще можно было разобрать имя. Не будь Харли Сойер оцифрован за год до события, то наверняка бы занял на этом празднике почетное место.       — Очаровательно. Они устроили корпоратив без меня. И знаешь, что обиднее всего? — глаз слегка сощурился. — Я всегда говорил, что цветы в офисе улучшают продуктивность. Кажется, меня неправильно поняли.       Джей хотел было ответить, но в этот момент заметил свет в коридоре справа. Пока они осматривали пространство, кто-то успел зажечь свечи и скрыться в темноте. Ученый подтвердил, что путь лежит именно через эту комнату. Другой проход был завален – Джей сам это видел. Пустив пару сигнальных огней, прощупав пространство вокруг входа красной и голубой рукой, Джей сделал вывод, что на данном этапе опасаться нечего, и шагнул в неизвестность.       Где-то в отдалении слышался треск. Джей выключил фонарик и, осторожно ступая, рассматривал рисунки на стенах. Там были изображены лица, но разобрать, кому они принадлежали, он не мог. Пламя свечи превращало их в черные пятна, постепенно лишая черт. Каждый такой портрет был поименован – Джею удалось насчитать 3 «Теодора» и 4 «Хлои», остальные имена были в единственном экземпляре. Джей поднял взгляд на стену впереди и увидел два чернильных глаза: они смотрели прямо на него, пылая ненавистью. Казалось, из изображения сейчас выскочит незнакомец и заставит ответить его за все грехи, которые не были исповеданы на фабрике. Моргнув пару раз, Джей понял, что то была всего лишь игра света. Пару раз глубоко вдохнув, он завернул за угол и уперся в закрытую дверь. За ней отчетливо был слышен треск.       Вспышка. Еще одна. И еще…              Затем острая колющая боль в плече. Джей почувствовал, как его одежда начала пропитываться кровью. Он с силой толкнул предмет, который непрерывно испускал свет, и забился в угол, ожидая повторного нападения. Немного отдышавшись, бегло осмотрел комнату. Ее заливал красный свет, а кругом были развешены фотографии вперемешку с рисунками.       Детские лица, нарисованные карандашом, кривились в плаче. Глаза на фотографиях двигались, провожая Джея взглядами, полными такой боли, что у него перехватило дыхание. Он хотел отвернуться, но не мог — какая-то неведомая сила приковала его взгляд к стенам, заставляя смотреть, впитывать, запоминать каждую деталь.       Перед глазами поплыло.       Он увидел девочку лет семи, стоящую у конвейера. Она держала за руку плюшевого мишку и улыбалась. А в следующее мгновение конвейер дёрнулся, и девочка исчезла в жерле машины, а мишка упал на пол, вымазанный в чём-то красном.       Он увидел мальчика, который сидел в стеклянном ящике и колотил руками по прозрачной стенке, пока костяшки не превратились в кровавое месиво, а потом его руки стали фарфоровыми, и он замер, глядя пустыми глазами в пустоту.       Он увидел взрослого мужчину, который стоял на коленях перед доктором Сойером и молил о пощаде, а Сойер улыбался своей тонкой улыбкой и кивал кому-то за спиной просителя.       Картины сменяли друг друга, наслаивались, перетекали одна в другую, и Джей уже не понимал, где реальность, а где бред, где стены комнаты, а где те коридоры, по которым бежали эти призраки, эти тени, эти дети, которые когда-то были живыми.       — Тебе больно?       Голос раздался откуда-то сбоку, и Джей дёрнулся всем телом, вжимаясь в угол ещё сильнее. Сквозь пелену галлюцинаций он увидел фигуру, стоящую в двух шагах от него. В красном пульсирующем свете он казался частью своих же рисунков — таким же плоским и таким же нарисованным. Лицо его походило на абстракцию Пикассо. Когда-то на нем сидел красиво сшитый костюм, но от него остались только лохмотья. Пальцев не было. Вместо них из обрубков запястий торчали тонкие металлические стержни, на концах которых крепились карандаши. Самые обычные, простые карандаши — грифельные, цветные, восковые. Все они были перепачканы в чём-то тёмном. Один из них, самый длинный, с острым грифелем, был испачкан алым.       — Ты двигался, — сказал Нейланд всё тем же ровным, лишённым интонаций голосом. — Я не люблю, когда модели двигаются. Это портит рисунок.       А затем ткнул его карандашом-пальцем, и грифель вошёл в плоть, оставив еще одну рану.       — Ты хотел увидеть, — продолжил Нейланд, делая шаг ближе. — Ты пришёл сюда, чтобы увидеть. Я покажу тебе. Смотри.       Он указал пальцем на огромный рисунок сзади себя. Джей узнал его сразу. Он видел это лицо раньше, на других рисунках, на других стенах, в других кошмарах. Лицо Прототипа. Но теперь оно было не просто лицом — оно было портретом, выполненным с такой пугающей точностью, с такой любовью к деталям, что казалось живым. Металлический каркас, обнажённые кости, переплетённые с гидравлическими трубками, пустая глазница и второй глаз, горящий алым огнём, который сейчас, в красном свете комнаты, казался особенно ярким, особенно живым, особенно страшным.       — Он был первым, — сказал Нейланд, и в голосе его впервые проскользнуло что-то похожее на эмоцию. — Не тот, кого вы называете Прототипом сейчас. Отец сделал с ним это, а через пару месяцев бесследно исчез. Его место занял сам дьявол, и он тут же занялся мальчиком. И всеми остальными. Какое совпадение, не правда ли?       Джей перевёл взгляд с портрета на художника. Тот стоял неподвижно, глядя на своё творение с выражением, которое можно было принять за гордость, если бы не пустота в глазах.       — Чам Чамкинс, — сказал Нейланд, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — Его создали для пожирания непослушных детей. Для их медленного и мучительного переваривания. Ему сказали, что его наказали за чревоугодие. Мисс Восторг каждый раз жаловалась на его большой аппетит.       На стене тем временем появилось еще одно лицо — лицо его нового приятеля.       — А это твой друг, — тихо сказал Нейланд. — Чарли. Он был сыном инженера, который обслуживал цеха нижнего уровня. Когда узнали о том, что он хотел донести об экспериментах в полицию, его утилизировали. Сына же «пожалели» и превратили в эксперимент. Отец часто брал его на фабрику, поэтому он был одним из немногих, кто знал, как все устроено.       Истории текли одна за другой. И каждая ужасней предыдущей. Джей стоял, как завороженный, и слушал, не в силах пошевелиться. С каждым рассказом его убеждение в том, что все это можно прекратить только одним способом, крепло. Доктор Сойер и Прототип — это, по сути, палка о двух концах. Не важно, кто будет у власти: и без того замученные игрушки будут умирать в агонии, а затем перерождаться и снова умирать из прихоти сумасшедшего ученого и его эксперимента. Этому нужно положить конец. Нейланд должен его понять.       — Ты освободишь их всех, — с дрожью в голосе сказал художник. Глаза разной формы и размера наполнились слезами. — Но не забывай нашу историю, ангел Поппи, ведь ты тоже ее часть.       Он подошел к свободному полотну и в пару мазков нарисовал Джея. Вышло похоже, насколько он мог судить исходя из тех редких отражений, где он видел себя. Украдкой взглянув на часы, он увидел прожигающий взгляд ученого, который вряд ли видел все настолько же ясно, как и Джей. Он попрощался с Нейландом и быстрым шагом покинул красную комнату.

***

      Помещение оказалось огромным — настоящий подземный комплекс, разделённый на несколько зон. Слева располагалась личная операционная. В центре стоял массивный хирургический стол, очень похожий на тот, на котором Джей видел Прототипа на старых записях. Над ним на металлических штангах висели многоуровневые лампы, сейчас погашенные, но готовые в любой момент залить всё вокруг беспощадным белым светом. Рядом на столиках были разложены инструменты — скальпели, пилы, зажимы, иглы, многие из которых носили следы застарелой крови. На стене висели рентгеновские снимки человеческого тела с пометками на полях: «день 1», «день 14», «день 47 — адаптация успешна». Джей не сразу понял, что на снимках сам Сойер.       Справа от входа простиралась серверная. Ряды металлических шкафов уходили в темноту, их индикаторы мерцали красным, зеленым, иногда желтым и синим. Тысячи проводов тянулись от серверов к потолку, к стенам, к полу, сплетаясь в единую нервную систему, которая, как Джей догадывался, поддерживала жизнь оцифрованного сознания Сойера. Дальше, за серверной, виднелась спальня — единственное место в этом комплексе, которое пыталось выглядеть человеческим. Узкая койка с серым одеялом, тумбочка, на которой стояла фотография молодой женщины в рамке, лицо которой было перечеркнуто черным маркером. Над кроватью висело распятие, а на тумбочке Джей заметил книгу в потёртом переплёте — «Божественную комедию» Данте, заложенную закладкой на разделе про ад.       Но больше всего его внимание привлекла библиотека, занимавшая всю дальнюю стену главного зала. Огромные стеллажи поднимались от пола до потолка, заполненные тысячами папок, каждая с номером и именем. Эксперимент 1006, 1170, 1222, 1386, 1476 — названия, которые Джей видел в отчётах, теперь обрели плоть в виде толстых томов, лежащих на полках. Некоторые папки были тонкими, всего несколько листов, другие — толщиной в добрых двадцать сантиметров, с торчащими из них закладками, фотографиями, схемами. Под стеллажами, в специальных стеклянных витринах, хранились личные вещи экспериментов — детские ботинки, игрушки, рисунки, письма. Одно из них, лежащее сверху, было написано детским почерком: «Мама, я скоро вернусь. Здесь очень интересно. Дядя доктор обещал показать, как делают мишек». Джей отвернулся. Смотреть на это было невыносимо.       Джей зашел в серверную и, следуя указаниям ученого, ввел пароль и перезагрузил систему. Монитор погас на секунду, потом загорелся снова. На чёрном фоне побежали строки кода, слишком быстрые, чтобы их прочитать. Где-то в глубине стен загудели новые вентиляторы, которых Джей до этого не слышал. Красные индикаторы на серверах замигали чаще, переходя в постоянное свечение.       Джей отступил на шаг и почувствовал на своем затылке что-то железное и твердое.       — Спасибо, что включил питание. Быть в этих квадратных стационарных мониторах утомительно, — усмехнулся ученый. Джею не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что доктор находится в своем обличье железного робота с монитором вместо головы. — А теперь отойди в сторонку. Нужно поприветствовать нашего маленького приятеля, Эксперимента 1202.       Дверь за спиной Джея распахнулась. В комнату вбежал Гиблет, тяжело дыша, с Омни-рукой в правой руке и электрошокером в левой.       — Джей, — крикнул он, — я нашел ее!       Сойер выстрелил. Из пистолета вылетели тонкие металлические нити, которые, как паутина, опутали Гиблета с головы до ног, прежде чем он успел сделать хоть шаг. Омни-рука выпала из его пальцев и покатилась по полу, остановившись у ног ученого. Гиблет дёрнулся, пытаясь освободиться, но тросы только затянулись туже, впиваясь в одежду, в кожу.       — Считайте, что голова этого шута уже у нас в руках, — сказал Сойер. Затем сел в ближайшее кресло и, сложив пальцы домиком, спросил: — Обсудим план действий, мальчики?