Финальная битва

      — Наш план довольно прост, элегантен, — начал доктор, настраивая Омни-руку, — и не займет много времени. Эксперименту 1006 давно пора на списание.       Они расположились в главном зале, который по совместительству служил библиотекой. Стеллажи с папками дел экспериментов уходили вверх, к потолку, теряясь в полумраке. В центре стоял длинный стол, на котором Сойер разложил чертежи фабрики, схемы энергоснабжения и карту перемещений Прототипа за последние несколько дней. Электричество все еще частично работало, поэтому ученому не доставило много хлопот воспользоваться камерами наблюдения, которые были скрыты повсюду.       Гиблет стоял у стены, скрестив руки на груди, и мрачно смотрел на доктора. Джей сидел в кресле, стараясь не обращать внимания на ноющую боль после встречи с Нейландом. Доктор обработал раны и наложил на них повязки. Ему даже дали возможность поесть. Сверившись с часами и календарем не без помощи ученого, он выяснил, что находился на фабрике не более пяти дней. Он почти не спал, поэтому временами ему казалось, что все, что он здесь видит, не более чем плод его воображения и что через пару минут будильник своим звоном выведет его из этого кошмара. Он слишком сильно полагался на это.       — Он не оправдал надежд, — с сожалением произнес Сойер, швырнув папку с номером эксперимента на стол. Затем стал, как показалось Джею, в произвольном порядке переставлять дела на полках. Когда он закончил свой ритуал, что-то в глубине щелкнуло, и стеллаж, отъехав в сторону, открыл проход. Бросив на них взгляд через плечо, ученый предостерегающе сказал:       — Ждите здесь.       После этих слов появился большой соблазн улизнуть из покоев ученого и скрыться в неизвестном направлении, но это не имело бы смысла. Прототип или Сойер все равно нашли бы его и попытались использовать в своих играх. Гиблет поманил его к себе, намереваясь продолжить диалог, который у них сложился ранее. Теперь Джей рад был его плану и с удовольствием воплотил бы его в действие прямо сейчас, но время, к сожалению, было не на их стороне.       — Нельзя уничтожать это место, — нервно оглядевшись, понизив голос, сказал Гиблет. — Нужно обязательно взять что-то с собой. Послушай, я виделся с Поппи…       — Так-так, а вот и я, — сказал ученый, выходя из тайника. В руке он победно держал небольшой флакон с алой жидкостью, а его цифровой глаз, прищурившись, выдавал всю его гордость за совершенный им прорыв в медицине. — Это лекарство от бессмертия, мальчики. Джей с Гиблетом переглянулись. Если бы доктор вышел с огромной пушкой, шансы на победу были бы выше. Влить это в Прототипа не представлялось возможным. Заметив скепсис на их лицах, ученый не смог скрыть своего разочарования.       — Невежды, — фыркнул Сойер, закатывая глаз. — Вы смотрите на флакон и видите просто жидкость. А я вижу годы работы, сотни неудачных экспериментов и, наконец, ключ к тому, чтобы поставить точку в этой бесконечной истории. Бессмертие — это абсолютный контроль. Прототип с ним не справился, а последствия этого вы сами видите: развалины, горы трупов и ни одной решенной проблемы.       Он положил флакон на стол и прошелся вдоль стеллажа, заложив руки за спину.       — Вы, наверное, думаете, что я одержим идеей вечной жизни из-за страха смерти? Или из-за желания завершить начатое? — он усмехнулся. — Глупости. Мне просто стало скучно. Ограниченный срок годности человека не позволяет доводить исследования до логического конца. Бессмертие — это вопрос эффективности. Зачем тратить время на смену поколений ученых, если можно работать самому и не ждать, пока наследники поймут твои записи? Гиблет скрестил руки.       — А про «абсолютный контроль» ты тоже для эффективности сказал?       — Контроль — это инструмент, — холодно ответил Сойер. — Если ты не контролируешь процесс, процесс контролирует тебя. Прототип вышел из-под контроля, и мы имеем то, что имеем. Если бы я с самого начала мог управлять его регенерацией, его памятью, его лояльностью, этой ситуации бы не случилось. Я лишь усовершенствовал продукт Эллиота Людвига, а не создал его.       Гиблет нахмурился.       — Значит, ты хочешь заменить его на кого-то более послушного?       — Я хочу, — Сойер взял Омни-руку со стола, — чтобы у меня был рабочий инструмент, а не бунтующая железяка с комплексом вины. Но это уже лирика. Что касается бессмертия в целом... — он на секунду задумался, подбирая слова. — Смерть — это привилегия слабых. Она уравнивает всех: и тех, кто двигает прогресс, и тех, кто просто жует траву на обочине. Мне не нравится быть равным кому-то. Поэтому я предпочитаю не умирать. Ни сейчас, ни потом. Изучение бессмертия позволило мне сделать первый шаг к тому, чтобы перестать быть таким же, как все.       — То есть ты просто эгоист, — подытожил Гиблет.       — Я — реалист, — поправил Сойер, ничуть не смутившись. — Эгоизм — это когда ты заботишься только о себе, не принося пользы другим. Я же создал технологии, которые могут подарить вечность любому. Другое дело, что я не вижу смысла раздавать их каждому встречному. Бессмертие должно быть привилегией, а не правом.       Гиблет не смог сдержать нервный смех.       — Привилегией?       — Да, — спокойно ответил Сойер. — Посмотри на них, — он кивнул на стеллажи с делами экспериментов. — Каждая из этих игрушек получила бессмертие. Я дал им вечную жизнь. И что они сделали? Начали ныть, бояться, убивать друг друга и жалеть себя. Ни одна из них не захотела воспользоваться даром. Ни одна не поняла, что это такое — жить вечно. Они просто сломались. Как и Прототип, к сожалению.       Гиблет сжал кулаки, сдерживая ярость.       — Мы говорим о детях! Они не подписывали согласие на участие в эксперименте. Их не спрашивали, хотят ли они стать игрушками. Ты превращал их в монстров, а потом удивлялся, что они «ноют» и «боятся».       Сойер равнодушно пожал плечами.       — Дети — самый подходящий материал для подобных экспериментов. Их психика пластична, организм находится в стадии формирования. Взрослого же сложнее перекроить во всех смыслах слова.       Гиблет шагнул к нему, но Джей положил руку ему на плечо, удерживая. Сойер сделал вид, что не заметил этого жеста. Он сел в кресло и, положив свои железные руки на стол, сложил кисти в замок.       — Когда мы покончим с Прототипом, фабрика перейдет под мой полный контроль. Мне не нужны бунты и разруха. Мне нужен порядок и работа. И я готов предложить вам место в этой новой системе.       — Ты предлагаешь нам работать на тебя? После всего, что ты сделал? — зло спросил Гиблет.       — Я предлагаю вам работать со мной, — поправил Сойер. — Вы знаете фабрику, вы видели, что здесь происходит. Вы сможете помочь тем игрушкам, которые еще не потеряли рассудок. Я не собираюсь их уничтожать. Напротив, я дам им шанс на нормальное существование. А вы будете за ними присматривать. Кормить, лечить, если потребуется. Вы станете их хранителями. Разве не этого вы хотели?       Джей и Гиблет переглянулись.       — А если мы откажемся? — с сомнением спросил Гиблет.       Сойер недобро усмехнулся.       — Вы не сможете уйти, зная, что обрекаете их на смерть.       Возразить было нечего. Джей уже ни в чем не был уверен. Не далее как десять минут назад он был согласен с планом Гиблета и хотел полной смерти ученого и Прототипа, но сейчас уже стал сомневаться. С одной стороны, если они убьют Прототипа и Сойера, фабрика лишится обоих хозяев, и, возможно, это даст шанс оставшимся игрушкам наконец обрести покой — или хотя бы перестать быть пешками в чужой игре. С другой — без Сойера они теряют единственного, кто знает о том, что творится за пределами фабрики: какие корпорации охотятся за выжившими, какие правительственные агентства готовы заплатить за информацию об экспериментах, а какие просто сотрут всех свидетелей, чтобы скрыть правду. Сойер, при всей своей чудовищности, оставался частью этой системы и понимал её правила. Без него игрушки выйдут наружу слепыми, без защиты, без союзников, и, скорее всего, попадут в руки к тем, кто окажется ничуть не лучше ученого. Или же можно полностью обосноваться на фабрике, но такой вариант без знания того, как работает гель Поппи, как его добывать и как пользоваться, превратит «бессмертную» жизнь игрушек в мучительные страдания. Ведь гель — это единственное, что может вылечить их. Но даже если они каким-то чудом разберутся с гелем, научатся его добывать и вводить, оставался другой, куда более страшный вопрос: а есть ли вообще смысл в такой жизни для тех, кого они пытаются спасти? Эти существа, когда-то бывшие детьми, теперь заперты в игрушечных телах — они не могут расти и развиваться, не могут видеть солнце, не могут радоваться новому дню, не могут даже умереть по-настоящему. Их существование — это бесконечное ожидание конца, который никогда не наступит. Они будут вечно бродить по одним и тем же коридорам, вечно помнить свои имена, но не иметь возможности вернуться к тем, кто их любил. Джей вдруг осознал, что, возможно, спасение для них — это не продление жизни, а возможность наконец её закончить. Но кто даст им это право? И кто возьмет на себя ответственность за такое решение? Он почувствовал, как внутри нарастает пустота, и понял, что идеального ответа не существует — только череда компромиссов, каждый из которых отдает горечью.       Он посмотрел на Гиблета. Тот стоял, скрестив свои игрушечные лапы, глубоко погрузившись в раздумья. Фиолетовый глаз его при этом был мокрым, и в нем читались только боль и пустота. Джею показалось, что думали они об одном и том же.       — Не будем терять время, мальчики, — весело сказал ученый, заряжая револьвер. — Прототип уже ждет нас.

***

      Они вновь шли по мрачным коридорам и палатам. В этот раз совершенно открыто, не боясь привлечь внимание Прототипа. Сойер в приподнятом настроении отстреливал вывертышей, которые шныряли по темным углам и иногда сопели. Периодически он делал небольшие комментарии касательно грубой работы Прототипа и его неумения правильно располагать органы внутри небольших игрушек. Джей шел следом, потихоньку готовя себя к самому худшему. Временами он оглядывал разрисованные стены с просьбой о помощи, угрозами или просто детскими рисунками. Он мысленно прощался с этим местом и чувствовал себя при этом паршиво. Он прибыл сюда, чтобы помочь спасти несчастных детей, а вместо этого только ускорил их гибель. Желание сбежать и забиться куда-нибудь в угол никуда не исчезло. Он повернулся, чтобы переброситься парой слов с Гиблетом, но его не оказалось рядом.       — Не беда, — ответил ученый. Он даже не повернулся, чтобы понять, о чем подумал Джей. Через пару секунд Джей понял, что Сойер следил за ним по камерам, которые висели под потолком, — те поворачивались в его сторону, когда он проходил мимо, и следили за каждым его движением. — Прототип и так знает, что мы идем по его душу.       Они вышли в незнакомый сектор. Здесь всё было иначе, чем в остальных корпусах: никакого гула машин, никакого лязга конвейеров, только редкие капли воды падали с потолка, и эхо от их шагов разносилось далеко вперёд. Стены здесь были обиты панелями из тёмного дерева, пол выложен мраморной плиткой, местами раскрошенной и залитой чем-то, а воздух пах пылью, старыми книгами и чем-то сладковатым. В конце длинного коридора они нашли лифт — старый, но всё ещё работающий, с латунными кнопками и зеркальными стенами, в которых их отражения множились до бесконечности. Сойер нажал кнопку, и лифт бесшумно понёс их наверх.       Когда двери открылись и они вышли из коридора, Джей сразу понял, где состоится их последняя встреча с Прототипом. Золотая табличка с именем создателя фабрики и красная дверь были ему хорошо знакомы.       Прототип расположился за небольшим рабочим столом приемного отца и с интересом изучал какие-то документы, водя по строчкам своими длинными тонкими спицами. Когда Сойер вместе с Джеем вошли в комнату, Прототип поднял свой единственный желтый глаз и жестом пригласил их присесть рядом в кресла. Джей присел в тот, что был ближе к двери, и начал изучать пути отхода. Их было три: две закрытые вентиляции и открытая дверь. Он был уверен, что ему это не поможет.       — Смотри-ка, Харли, — начал Прототип с ироничной усмешкой в голосе, — а ты ещё умеешь передвигаться без проводов. Я уж думал, ты намертво прирос к своему серверному креслу.       Послышался глухой стук о деревянную поверхность. Джей вздрогнул всем телом и вжался в кресло. Прототип показал на него своими длинными спицами и, меняя голоса и интонации, спросил:       — Как быстро наш «Мясник» справился?       — Этого хватило, чтобы ты наконец перестал прятаться за своей маленькой армией игрушек, — невозмутимо ответил Сойер. Его цифровой глаз смотрел на Прототипа, но Джей был уверен, что он также, как и он, изучает пространство и ищет место для маневра. Прототип рассмеялся.       — У меня хотя бы есть армия, Харли, — сказал он, прекращая смеяться так же внезапно, как и начал. — Где же эксперименты программы «Инициативы Больших Тел», на которые ты возлагал надежды? Почему они не пришли к тебе на помощь?       Сойер не двинулся с места, только его цифровой глаз чуть сузился.       — Ты погубил мои лучшие эксперименты, — презрительно начал ученый, — и ради чего?       Прототип медленно развёл руками, указывая на конечности, встроенные в его собственный каркас — останки Хагги, Кисси, Мамочки, тех, кого Джей видел живыми и кто теперь был лишь частью этого металлического монстра.       — Теперь от них хотя бы есть польза, — ответил Прототип. — Ты не можешь этого не признать.       — Признаю, — усмехнулся ученый. — Но знаешь, в чём разница между тобой и мной? Я создавал шедевры, пусть уродливые, но самостоятельные, а ты просто разбираешь моё на запчасти и притворяешься, что создал нечто новое. За всё то время, что ты провёл на фабрике, ты не развил ни одной моей идеи, не улучшил ни одного механизма, не предложил ни одного нового решения, а только брал готовое и перекраивал его под свою боль и свою ненависть. Ты не наследник, а паразит, который живёт за счёт чужого наследия, но ничего не создаёт взамен. Эллиот надеялся, что ты продолжишь его путь, сделаешь фабрику местом, где страдания обретут смысл, но что в итоге? Ты превратил её в руины, где даже те, кого ты якобы спасаешь, умирают медленнее и мучительнее, чем при мне. Ты деградировал, Эксперимент 1006, ты стал не лучше, а хуже, потому что у меня хотя бы была цель, а у тебя — только боль и желание мстить.       Прототип выслушал его молча, не перебивая, и только когда Сойер закончил, сделал шаг вперёд. Его жёлтый глаз горел, а голос сделался жутким и угрожающим.       — Ты говоришь о развитии и наследии, Харли, но при этом забываешь одну деталь: мне плевать, что ты думаешь обо мне, плевать, чего ты от меня хотел и чего ждал, потому что я давно перестал быть твоим экспериментом и твоим проектом. После того, как ты убил отца, я понял, что единственный, кто может дать мне цель, — это я сам…       Глаз Сойера прищурился. Он не стал ждать окончания монолога, возмущенно заметив:       — Ты был таким слабым! Я дал тебе силы, чтобы ты смог стать тем, кем ты являешься сейчас! И это твоя благодарность? Обвинять меня в том, чего я не делал? Ты убил Эллиота и превратил его проект «Лучшее место» в попытку построить царство из страха и отчаяния, где даже твои союзники мечтают о твоей смерти.       По взгляду Прототипа было видно, что он не верит ученому. Он твердо и уверенно заявил:       — Ты убил его.             С минуту они смотрели друг на друга, а затем вместо глаза Сойера появилась видеозапись. Дата им хорошо была знакома. На экране была изображена палата: маленькая, с одной койкой с металлическими поручнями, тумбочкой, стулом и зарешечённым окном, за которым угадывалась глухая кирпичная стена. На тумбочке стояла стеклянная ваза с искусственными цветами — единственное, что напоминало о попытке сделать это место чуть менее похожим на тюремную камеру. Эллиот вошёл в палату с усталой улыбкой. Он сел на стул у койки, сложил руки на коленях и некоторое время просто смотрел на Олли, который сидел, обхватив руками торчащие металлические трубки, которые служили ему вместо ног. Его потряхивало — от этого бубенцы на его шапке шута слегка звенели.       — Олли, прошу тебя, — начал Эллиот. Он попытался положить руку ему на плечо, но Олли от него отмахнулся.       — Нет. Я не могу так больше, — голос Олли был хриплым, с металлическими нотками. Он сжимал пальцы, впиваясь стальными фалангами в остатки своих конечностей. — Верни меня обратно. Верни мне моё тело!       — Олли, ты ведь знаешь, что это невозможно.       — Эти шестерёнки внутри, они сводят с ума, — Олли сорвался на крик. — Я хочу домой! Хочу быть мальчиком, а не игрушкой!       — Олли…       — Ты! — Олли вскочил с койки. — Ты это сделал! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!       Он схватил вазу левой рукой — стекло хрустнуло, разлетаясь на осколки. В руке остался длинный острый фрагмент, сверкнувший в тусклом свете лампы. Эллиот поднялся, выставив руки вперёд. Его губы шевелились, пытаясь сказать что-то ещё, но Олли уже не слышал.       — Нет…, — послышалось из угла комнаты. Джей только сейчас заметил клетку, которая стояла позади Прототипа. В ней сидела Поппи, взявшись за прутья решетки, внимательно наблюдая за происходящим на записи.       Удар пришёлся в живот. Камера зафиксировала, как осколок вошёл в тело — точно, глубоко, почти без сопротивления. Эллиот согнулся, схватился за рану, сделал шаг назад, потом другой. Кровь потекла сквозь пальцы, заливая светлую ткань костюма. Он опустился на колени, потом завалился на бок.       Олли замер. Осколок выпал из его руки, звякнул о плитку. Он опустился на колени рядом с отцом, и камера крупным планом показала, как из-под металлических пластин его лица начали сочиться тёмные капли. Они стекали по щекам, смешиваясь с кровью на груди Эллиота.       — Пап… прости меня, пап, — голос Олли сломался, превратился в хриплый шёпот. — Я просто хотел, чтобы всё было как раньше. Очнись, прошу.       Эллиот ещё дышал. С трудом, превозмогая боль, он поднял руку. В ней была маленькая кассета. Олли взял её металлическими пальцами, прижал к груди.       — Это… для тебя, — прошептал Эллиот.       — Не уходи, — Олли прижал кассету к груди. — Не уходи, пап, пожалуйста.       Рука Эллиота упала. Грудная клетка перестала подниматься. Олли остался на коленях в луже крови, сжимая кассету. Его плечи тряслись, рот беззвучно открывался и закрывался, слёзы всё капали и капали на мёртвое тело отца.       — Тогда ты этого не знал, — сказал Сойер, — но у человеческого материала есть срок использования. Труп Эллиота пролежал слишком долго, чтобы можно было провести операцию. Ты не помнишь этого эпизода, потому что при проведении операции по внедрению первичного импланта часть мозга могла повредиться, и это могло вызвать провалы в памяти. Но это не важно.       Он сделал паузу.       — Эллиот переоценил тебя. Ты не достоин продолжать его дело.       Прототип стоял неподвижно. Он смотрел на Сойера спокойно, но в металлическом теле чувствовалось напряжение.       — Это не меняет дела, Сойер, — сказал он, делая шаг вперёд, ударом правой руки убирая стол со своего пути. — Ты правда думал, что, посмотрев эту кассету, я отступлю от своих планов? Эта фабрика принадлежит МНЕ. А значит, и всё, что в ней находится, включая ТЕБЯ.       Левой рукой он снизу вверх нанес точный удар, отсоединяя монитор от железного тела Сойера. Искры брызнули во все стороны. Глаз на экране то появлялся, то исчезал.       — Ты не сможешь меня уничтожить, — голос Сойера раздался из динамиков, но звучал он уже с помехами. — Я часть системы.       Прототип с отвращением откинул от себя неработающий монитор — тот разлетелся на куски пластика и стекла, ударившись о стену. Над его головой, из широкого отверстия вентиляции, послышался скрежет.       Первый робот упал почти бесшумно — глухой удар металла о бетонный пол и тихий шелест плаща. Он был копией Сойера, уменьшенной и уродливой: механическое лицо с одним светящимся глазом, тонкие руки-лезвия, корпус, покрытый следами старой крови. Робот вцепился в плечо Прототипа, пытаясь добраться до стыка между металлическими пластинами. Второй упал следом, приземлившись прямо на спину Прототипа. Третий зацепился за вентиляционную решётку, но через секунду тоже рухнул вниз, выставив вперёд свои острые конечности. Они висели на Прототипе, как пиявки, вгрызаясь в его тело, пытаясь добраться до рёбер — туда, где под металлом ещё оставалась живая плоть. Он схватил первого робота левой рукой и сжал. Металл хрустнул, искры брызнули во все стороны, пальцы разжались, и безжизненная копия Сойера рухнула на пол, дёргаясь в агонии. Второго он скинул резким движением плеча, развернулся и наступил на него ногой.       Но роботы продолжали падать. Пятый, шестой, седьмой — они вылезали из вентиляции, цепляясь за края отверстия, падали на Прототипа, хватали его за конечности, за голову, за спину. Один из них вцепился в жёлтый глаз, закрывая обзор. Прототип вырвал его и отбросил в сторону, но глаз, погаснув на секунду, загорелся снова, и в нём полыхала ярость.       Он крушил их одного за другим: разрывал пополам, отрывал конечности, пробивал мониторы насквозь своими спицами. Но роботов становилось всё больше. Они давили массой, забирались на спину, старались добраться до уязвимых мест. Прототип споткнулся, сделал шаг назад, и в этот момент двое из них вцепились ему в ноги, пытаясь повалить. Тогда он рванул вперёд, протаранив стену своим металлическим корпусом. Кирпичи посыпались на пол, открывая проход в соседнее помещение — старую операционную, где когда-то Эллиот Людвиг проводил свои эксперименты. Операционный стол, лампы, стерилизаторы — всё было покрыто толстым слоем пыли, но инструменты всё ещё лежали на своих местах.       Роботы последовали за ним. Они влетели в операционную, как рой механических ос, рассыпаясь по стенам, потолку, полу. Прототип, оказавшись в более просторном помещении, расправил свои паучьи конечности — длинные, изогнутые, с острыми наконечниками. Теперь он мог двигаться свободно. Он крутанулся на месте, сметая половину роботов одним движением. Те, что уцелели, попытались атаковать снова, но Прототип хватал их, ломал, швырял в стены, в потолок, в операционный стол, который рухнул под тяжестью сразу трёх механических тел. Последнего робота он прибил к полу, вонзив в его корпус сразу две спицы. Тот дёрнулся, заискрил и затих.       В операционной воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием проводов и тяжёлым металлическим дыханием Прототипа. Он стоял, слегка ссутулившись, ощущая на себе урон, который ему нанесли. Одна из его паучьих ног была перебита и волочилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Корпус покрывали глубокие порезы от лезвий роботов, из нескольких сочилась гидравлическая жидкость. Пара рёбер отсутствовала. А там, где когда-то крепились руки других игрушек — Хагги, Кисси, Мамочки, — теперь зияли пустые разъёмы с обрывками проводов. Жёлтый глаз мерцал, иногда гаснул, но Прототип всё ещё стоял посреди разгромленного помещения: обломков, дыма и мёртвых копий Сойера. В этот момент в дверном проёме показалась Поппи. Её треснувшее фарфоровое лицо было бледным. Она бросилась к Прототипу, а тот, не сразу её узнав, замахнулся для удара.       — Нет, Олли! — вскрикнула она, закрывая лицо руками. — Остановись! Прототип замер. Его жёлтый глаз, горевший до этого яростью, потускнел. Он взял её за голову и поднял так, чтобы их лица были на одном уровне.       — Я не хотела этого для тебя, но это был наш последний шанс. Доктор прав, Олли, — кровавая слеза скатилась с грязного фарфорового лица, — мы всего лишь сломанные вещи, забытые всеми. Мы с самого начала были обречены.       — Что ты наделала? — угрожающе спросил Прототип. Его жуткий голос эхом разлетелся от стен. Он сильнее сжал её голову своими длинными спицами вместо пальцев. Голова невыносимо болела, но ей осталось потерпеть совсем немного. Скоро этот ужасный замкнутый круг из перерождений будет прерван. Она освободит их… и тогда они снова станут семьей.       — Я люблю тебя, Олли, — она всхлипнула и протянула к нему маленькую игрушечную ручку. Оскал чудовища уже не пугал её. У Олли была идеальная улыбка и два больших желтых глаза, которые светились, когда видели её в палате после операций. Она чувствовала холодный металл его рук, похожих на человеческие, когда он заботливо поправлял одеяло или проверял температуру. В последний раз она видела Олли в коробке шута после того, как до неё дошли новости о смерти отца. Олли пообещал ей, что они ещё увидятся, и ей хотелось верить в то, что это произойдет сегодня. На секунду Прототип замер, внимательно изучая её лицо.       — НЕ СМЕЙТЕ!       Джей почувствовал в руках небольшой предмет с кнопкой, который ему вручил Гиблет, а затем получил команду бежать. Он быстро скользнул в ближайшую вентиляцию, но панический крик ученого всё равно успел услышать. Он полз, сдирая локти и колени о ржавые стенки шахты, пока впереди не забрезжил свет.       Выбравшись из вентиляции в очередном коридоре, он сразу понял, что его ждут. Из темноты, мерцая красными индикаторами, выдвигались роботы — десятки механических копий Сойера с горящими глазами и тонкими лезвиями вместо пальцев. Их было слишком много, чтобы бежать напрямую. Но Джей не был один.       Из бокового прохода вылетел Гиблет с Омни-рукой, на ходу выкручивая голову первому роботу и отбрасывая её в сторону. Рядом с ним возник Нейланд — его карандаши-пальцы чиркали по корпусам врагов, оставляя повреждения, мешавшие им двигаться дальше. Откуда-то сверху спустился Чам Чамкинс — огромный, грузный, но жутко быстрый. Он наваливался на роботов, раздавливая их своим весом, а потом отбрасывал в сторону смятые корпуса, даже не глядя.       Сзади, перекрывая путь к отступлению, послышался тяжёлый металлический скрежет. Прототип, даже израненный, с волочащейся конечностью и потухающим глазом, двигался за Джеем. Нейланд вдруг оказался прямо на его пути, рисуя в воздухе что-то невидимое. Прототип на секунду замер. Джей не знал, что сделал художник — галлюцинацию или просто отвлёк внимание, — но он успел проскочить.       Коридор закончился, и перед Джеем открылась площадка с лифтом. Двери были открыты. Он почти добежал, когда из темноты вынырнула Лили Лавбрейдз. Она попыталась опутать и задушить Джея своими фиолетовыми волосами, но в этот момент из-за угла выскочила Поппи. Она быстрым и точным движением срезала ей косу, лишая её сил. Джей рванул к лифту, а Поппи побежала за ним.       Прощание вышло быстрым. Поппи отдала ему небольшой синий альбом с приколотым к нему маком на обложке.       — Сохрани нас.       Как только двери лифта открылись, Джей рванул к выходу. Он слышал грохот сзади, чувствовал, как под ним дрожит земля, но продолжал бежать, сжимая в руках единственное оставшееся напоминание обо всем, что случилось на фабрике.