Акмé

Чернильные разводы растекаются по красноватой, из дорогого дерева, столешнице, марают тонкие, с продавленными на нижних правых углах печатями одной из небольших, семейных мастерских, бумаги, и капают крупными, с серебристым отливом каплями на светлый мрамор, скрытый под коврами, расшитыми тонкой золотой нитью. Даринэ еле слышно хмыкает, стряхивая с тонких пальцев остатки чернил, и подбирает один из нескольких расписных шелковых платков, оставляя на нем грязные, марающие ткань, разводы. — Госпожа, — служанка, недавно взятая в дом ее отца по просьбе одной из старших, боязливо косится на увеличивающиеся чернильное пятно на ковре, и не поднимает на нее взгляд, — Прикажете убраться? — Оставь, — она качает головой и отбрасывает платок. Ее светлые, в тонких узорах хны, ладони остаются замаранными темными разводами, и Даринэ кривит светло-коричневые губы в ядовитой ухмылке, — Лучше принеси воды, иными способами от этих пятен на руках не избавится. Запах можешь взять любой. — Хорошо, госпожа, — девчонка кивает, быстро исчезая в коридорах дворца. Даринэ вновь хмыкает, ставя серебряную, с изящными узорами цветной эмали, чернильницу на место и беря в пальцы длинное, с золотистым наконечником перо. Ярко-бирюзовый кончик щекочет ее запястье и она задумчиво вертит перо в пальцах, глядя на нетронутые чернилам строки. Те бегут резким, почти без округлостей присущих привычному стилю женщин из знати, почерком, сабельными росчерками ведя одну из многих историй, что приносят с караванами и кораблями торговцы или вернувшиеся с рубежей войны. Они ложатся на тонкую, светлую и чуть серебрящуюся даже в теплом свете нескольких ламп бумагу неровным строем и тоже серебрятся присыпанные песком привезенным из дальних стран. Дочь одного из величайших ученых из числа хасиров не знает отказа почти не в чем, начиная от принадлежностей для письма и заканчивая украшениями. Несколько тонких, из ярко-желтого золота, колец валяются на небольшом, специально изготовленном на заказ блюдце недалеко от нее, и Даринэ хмыкает, когда одно из них, инкрустированное изумрудом ловит блик от лампы, и переводит взгляд на полностью залитый чернилами лист, даже не пытаясь его промокнуть и спасти хоть часть уже написанного на нем. Подхватывает пальцами и встает, аккуратно поднося бумагу к лампе, глядя как огонь занимается на одном из углов, быстро сжирая предложенное ему поднесение, и отряхивает пальцы от светлых остатков пепла, поворачиваясь, когда служанка наконец возвращается с небольшой чашей для мытья рук, от которой доносится тонкий, едва уловимый аромат мяты. — Моя госпожа, — выдыхает она, ставя чашу на приставленный к основному столу небольшой, и вытаскивает из рукава туго скрученный свиток со свисающей вниз восковой печатью. Даринэ рассеяно кивает, обмывая руки в чаше, наконец-то избавляясь от чернильных пятен, и ломает печать, раскручивая свиток. Тот исписан мелким, убористым почерком мгновенно выдающим, что составитель письма носит на веках зеленый каял, будучи признанным одним из благородных ученых мужей. Ее губы кривятся в ядовитой, почти презрительной усмешке, и она отбрасывает свиток на стол, поднимая четко очерченную темную бровь. Прядь золотящихся в свете ламп волос скользит по ее щеке, когда она поднимает посветлевший от едва сдерживаемого отвращения взгляд. — Кто принес письмо? — Младший брат благородного хасира, моя госпожа, — служанка опускает взгляд, натыкаясь на выражение ее лица, и более не поднимает глаз. — Подай ему питья, — устало вздыхает Даринэ, и перестукивает пальцами по столешнице, и поднимает другую руку, распуская стянутые в высокую прическу волосы, вытаскивая тонкую золотую спицу инкрустированную изумрудом со свисающим с нее аквамарином,— И передай на словах, пусть он не старается. Скажи, что мой отец уже сговорил меня с благородным хасиром из наиболее великих воинов нашего города. Служанка кланяется, мажа длинными, тяжелыми темными косами по полу, и выходит из кабинета, кладя ладонь на косяк двери, когда слышит оклик, — О, и предай Мирьян, что ей нужно приготовить ванну для меня. — Да, моя госпожа. *** На каналах Аур-Миссы, Золотого Перекрестка Шахари, тихо. Резные, дорогие, украшенные разноцветным стеклом и полудрагоценными камнями, отлитые из серебра или стали светильники качаются над лениво перекатывающей свои волны водой, отражаясь неровными цветными пятнами, и распространяя по узким канальным улочкам едва заметный аромат благовоний. Запах пропитывает светлые стены особняков и дворцов, змеясь тонкими цветными струйками по спокойной воде каналов, почти не заметные в густом, почти вязком сумраке раннего утра. Отзвуки все идущих празднеств на главной площади города едва доносятся сквозь узкие улочки, и плеск небольших, изящно вырезанных весел пугает стайку серебристых рыбок, собирающихся под очередным светлым пятном от желтого, с вкраплениями красного светильника. Даринэ лениво потягивается, и поправляет тонкую расписанную узором павлиньих перьев накидку, скрывающую ее волосы, и протягивает руку к серебряному подносу с легкими сладостями и парой бокалов, бросая рыбкам крошки от корочки еще теплого хлеба. Ярко-зеленый каял на ее глазах чуть размазан, и светлые его оттенки на внутреннем уголке глаза обманчиво окрашивают ее глаза в чуть более зеленоватый янтарь. Она щурится, убирая от лица выбившуюся из высокой прически прядку, и спрашивает у лодочника: — Почему мы плывем не обычным путем? — Основные каналы перекрыты ради игрищ владыки, моя госпожа, — отвечает ей пожилой мужчина с белыми волосами, чуть склонив голову в знак уважения, — Ваш отец предупредил меня, что следует идти другими путями. — Игрищ? — переспрашивает она, и тише задумчиво тянет, — Неужели хасиру Камиру мало простых гуляний? Лодка едва покачивается на волнах, останавливаясь рядом с изогнутым мостиком между двумя домами, и громкий в тишине плеск заставляет Даринэ невольно потянуться к узкому, спрятанному под ворохом тонких, из легкого газа, юбок лезвию простенького кинжала, прежде чем на доски лодки с тихим стуком каблуков спрыгивает человек. — Прошу прощения, — безукоризненно вежливо произносит неизвестный, подходя ближе к середине лодки, и встает рядом с фонарем, подвешенным рядом с ворохом подушек. Блик от желтоватого света скользит по его щеке, путаясь в небрежно перетянутых кожаным шнурком высветленных вихрах, цепляется за золотые глаза, и теряется в густой тени, что лежит на левой стороне его лица. — Мой господин, — после секундной заминки склоняет голову Даринэ, пряча под вычерченными ресницами замешательство, и встает, осторожно, пытаясь не раскачать узкую лодочку. В сумраке легко спутать лица, ошибившись в неровных, ложащихся густыми мазками тенях, но на весь Золотой Перекресток есть лишь один благородный мужчина с золотыми глазами. Эшар, старший из сыновей владыки города, известный своими подвигами, что он совершал плечом к плечу с Великим Соколом. — Не стоит, моя госпожа, — качает он головой, и невольно ловит ее, когда чувство равновесия все же подводит ее, сжимая сильные, красивые пальцы на ее предплечьях, — Быть может, чуть забудем об этикете и сядем? Все же, ваша лодка не располагает к разговорам стоя. Она кивает, неловко садясь вновь, и закусывает губу, когда наконец обращает внимание на бельмо левого глаза, и растекающийся по виску и щеке шрам, белеющий на фоне чуть золотистой кожи. — Неприятное зрелище, — соглашается Эшар, и чуть поворачивает голову, скрывая изувеченную часть лица в тени. — Простите, — выдыхает Даринэ, поправляя прикрепленные к золотым кольцам на пальцах концы накидки, — Я вовсе не желала оскорбить вас таким вниманием. — О, вы меня не обидели, — поднимает он уголок губ в ухмылке, и склоняет голову набок, — Скажите, мы ведь не были представлены друг другу ранее? Она качает головой, — Напрямую нет, мой господин, — соглашается Даринэ, и задумчиво прикусывает светло-коричневую губу, — Но, признаю, вас сложно не узнать. Да и мой отец частый гость во дворце владыки, впрочем, — добавляет она после секундной заминки, — Как и я. Лишь с разницей в окружении. — Ваш отец? — Хасир Амар, — отвечает она с почти осязаемой гордостью в голосе и взгляде, отчего ее зеленовато-карие глаза вспыхивают искорками в глубине. Эшар поднимает темную бровь, и тянет задумчиво, почти потерянно, — Господин Библиотеки? Даринэ кивает, и тихо смеется, когда его взгляд скользит по ее плечам, обтянутым темно-синим шелком, и по расписной накидке, путается в тонких золотых кольцах на ее пальцах, и вновь поднимается, чуть неловко встречаясь с ней взглядом. — Вы помолвлены? — спрашивает он неожиданно, вновь опуская взгляд на кольца на ее пальцах, и хмыкает, — Простите мне мою бестактность, но по дворцу моего отца который день витают слухи будто вы сговорены. Она поднимает бровь и задумывается на мгновение, прежде чем покачать головой, поправляя накидку. — Нет, мой господин. Это всего лишь слухи. — Неужели? — его взгляд приобретает чуть хищные очертания, и блик от очередного фонаря отражается в бельме его глаза, заставляя его переливаться неровным перламутром, — В ваши годы и вы не сговорены? Она смеется вновь, — Осторожнее, мой господин. Иные могут так же припомнить вам отсутствие гарема. Или вы пойдете по стопам Великого Сокола и будете любить лишь одну женщину? — Считаете это наивным? — интересуется всерьез, и золото его глаз вспыхивает. — Отчего же? Какая возлюбленная не захочет быть единственной женщиной своего мужчины? Но, — Даринэ хмыкает и ведет ладонь по воздуху, так, что накидка чуть надувается становясь похожей на павлиний хвост, — Я рождена законной женой и имею с полдюжины братьев и сестер рожденных от наложниц моего отца. У вашего отца, у Царя, у многих знатных хасиров — гаремы. Что же заставит меня думать будто моя судьба иная? — Возможно, скука, — невозмутимо отвечает он. — Женщины из хороших домов редко довольствуются предрешённым. — Правда? — она усмехается, но ее глазах стынет равнодушный лед, заставляя их еще сильнее отливать в зеленый, — Многих женщин не спрашивают. А госпожа сердца Великого Сокола по слухам была чуть ли не опозорена собственным отцом за отказ покорится его воле. Скажете что это цена за выбор и отказ от предрешенного? А ведь она одна из единственных кто вырвался из этого круга. — Несколько неразумно мерять Великого Сокола теми же рамками что и простых хасиров. — Вы кровь от крови Царей Шахари, мой господин, — она усмехается краем губ и встает, когда лодка наконец причаливает к небольшому причалу у дворца из светлого, с золотистым прожилками мрамора, опираясь на руку одного из немногословных слуг, — Вам ли говорить о простоте? *** Языки оранжевого пламени лижут темнеющие своды дворца, выстреливая едва заметными искрами, и те скачут пустынными тушканчиками по стенам из светлого мрамора, отражаясь в перламутре бельма глаза. Хасиры и приглашенные купцы из наиболее богатых не решаются смотреть в глаза старшему сыну хозяина Золотого Перекрестка, а наиболее суеверные из них и вовсе проводят перед грудью в защитном жесте после каждого брошенного им взгляда. Эшар ухмыляется, замечая одного такого купца и лениво встает с наваленных цветной грудой подушек на возвышении в конце зала, прогулочным шагом проходя мимо пирующих хасиров и купцов, стуча каблуками высоких, из дорогой коричневой кожи, сапог по выложенному драгоценной мозаикой полу, и отсылает услужливого слугу, когда тот предлагает ему бокал с золотистым вином. В коридорах тихо, настолько что его дыхание отдается гулким эхом и он опирается о резной арочный косяк балкона, опираясь затылком на прохладный мрамор, услышав громкий, тревожащий безмятежность вечера голос. — Моя госпожа! — неизвестный произносит обращение с горячностью влюбленного в Шаиру жреца, — Вы солгали мне говоря о вашей помолвке! — Солгала? — голос девушки знаком Эшару, и темные брови поднимаются в удивлении, а губы расходятся в усмешке после следующих ее слов, — Я? Когда же я лгала Вам, благородный хасир? — Мой брат передал мне Ваши слова, моя госпожа, — голос хасира звенит от возмущения и густая тень его силуэта взмахивает широким полупрозрачным рукавом, — А ваш отец не далее чем день назад разговаривал о Вашем возможном браке со старшим сыном Хозяина Золотого Перекрестка. Эшар чувствует, как натягивается струна напряжения и делает шаг на балкон, сталкиваясь взглядом с уже знакомой ему хасирой. Та опирается поясницей на широкую балюстраду, играясь тонкой золотой спицей со свисающим с ее конца изумрудом. Волосы хасиры рассыпаются драгоценным водопадом по ее плечам, укутывая ее будто второй накидкой. — Мой господин, — ему Даринэ улыбается приветливей чем незадачливому и, Ашрун не даст соврать, надоедливому почитателю, и спрашивает, — Вас не устроил прием организованный вашим отцом? — Прием выше всяких похвал, как впрочем и всегда, — Эшар отвечает с едва заметной насмешкой, — А вас, моя госпожа? — Безусловно, — она отвечает лениво, тягуче, так, что сквозь маску почтительной дочери прорывается та, которую ненавидят многие другие девушки при дворе, и отдающие зеленоватым глаза вспыхивают язвительной насмешкой, — Как видите, узнаю многое о собственной судьбе. Вы знали, что мы оказывается помолвлены? Ее поклонник давится возмущением, когда Эшар заливисто смеется и подходит ближе к ней, подавая ей ладонь с двумя крупными золотыми кольцами. Девушка ухмыляется краем светло-коричневых губ и обхватывает его за широкой золотой браслет на запусти, делая шаг ближе. — Знал, — он отвечает тихо, немало удивленный ответной наглостью, и ловит кофейный взгляд забытого почитателя, — И потому удивлен, что моей будущей нареченной предлагают свое сердце и другие. — Правда? — губы Даринэ кривятся еще сильнее и взгляд вспыхивает почти ненавистью, — Тогда, быть может, вам следовало бы предупредить меня раньше, мой господин. Эшар смеется и второй рукой поправляет край наброшенной на свое левое плечо оранжевой накидки, наклоняясь ниже к ней, и выдыхает близко к ее уху, задевая губами изумрудную серьгу, — Осторожнее, моя госпожа. Вам повезло больше, чем многим другим женщинам. Я ведь не собираюсь запрещать вам писать как грозились многие ваши женихи. Она сглатывает, и качает головой, отвечая так же тихо, — Считайте этим вы купите меня? Ведь ничто из ныне написанного мной не видит свет. Не из-за моего отца или иных людей. Он встречается с ней взглядом, чуть поворачивая голову, чтобы видеть ее лицо несмотря на растекающийся по одному из глаз перламутр и поднимает темную бровь, едва замечая как незадачливый жених возмущенно уходит с балкона, наконец поняв, что здесь он не нужен и не желанен. — Я не пытаюсь вас купить, — он едва заметно усмехается и качает головой, — Я мог бы и вовсе не спрашивать вас и вы бы узнали об этом от своего отца, без возможности отказать. Почему же моя госпожа ныне ничего не пишет? — О чем? — ее взгляд тускнеет и пальцы охватывающие его запястье расслабляются, — Золотой Перекресток богат своими людьми и каналами, дорогами и портом. Я слышу легенды и сказки купцов и детей со всех концов подлунного мира, и более не нахожу того, что достойно быть написанного. — Нет? — губы Эшара расходиться в едва заметной ухмылке и он, чуть поворачивает голову, так, что вихры волос скрывают уродующий медовую кожу шрам, — Быть моей госпоже нужно что-то, что дарует ей вдохновение? Даринэ поднимает бровь и усмехается уголком губ, глядя на него, поднимая ладонь и осторожно обнажая скрытый волосами шрам и бельмо. — Я собираюсь покинуть Аур-Миссу когда спадут бури, — говорит он тихо, позволяя ей беспрепятственно смотреть на его лицо, — Я не могу взять с собой дочь Господина Библиотеки. Но могу собственную жену. Она тихо смеется и качает головой, — Осторожнее, мой господин. Бури спадут не скоро. Не пожалеете о том, что жена у вас своенравна? — Не пожалею.