Ночник.

Это была настолько экстравагантная ситуация, что даже не хотелось ставить камеру, для того чтобы запечатлеть происходящее. Присутствовало легкое ощущение, словно даже память впоследствии сотрет этот эпизод, будто бы его и не существовало вовсе, однако тело вряд ли умудриться забыть в ближайшее время. В этом успешно убеждал не только разгоряченный разум, частично затменный приятной тяжестью внизу живота, но и чужие теплые пальцы, настороженно распределяющие смазку по заднему проходу, время от времени неуверенно прерываясь, чтобы, предположительно, перевести дух. Далеко не самое привычное занятие, к тому же лишь усиливало неловкость еще и осознание того, ради каких целей это все делается. Вэйлон мог поклясться, что не был одним из тех, кто выходит на улицу, чтобы доказать окружающему миру правильность своих предпочтений, что от слова совсем не был тем, кого привлекали какие-то странные фетиши, и уж точно не был тем, кто задумывался об измене в таком ключе, с грустью обещая любимой, что постарается сделать все, чтобы они виделись настолько часто, насколько могла позволить сложившаяся ситуация с разоблачением, но все-таки находил себя здесь и сейчас, стыдливо разогревая пальцами зад своего кумира, чьи репортажи уже не первый год ставил на фон во время работы. Было невероятно сложно это признать, но Парк банально просто не мог оторвать взгляд от соседа, ныне стоящего перед ним раком — как сильно бы он не старался, но на фоне довольно-таки привлекательного журналиста изображение жены в сознании меркло где-то позади, вновь возвращая светловолосого к шокирующей реальности.  — Все хорошо? — едва слышимо, с трудом преодолевая смущение, наконец вопрошает программист, нервно облизывая собственные губы, высохшие то ли из-за напряжения, то ли по вине самого Вэйлона, который с трудом мог прикрыть рот от удивления. Не имея должного опыта с представителями своего пола и ранее даже не предполагая, что подобное может произойти с ним, блондину было и вправду нелегко понять, насколько по-настоящему приятно то, что он очень старательно пытался сделать таковым. В глубине души хотелось надеяться, что это правда так, потому что искренне не хотелось приносить в их совместный быт еще больше боли, чем уже было пережито в лечебнице. Парк не ручался за то, насколько это усложняло жизнь его доверенному соседу, но мог сказать со своей стороны, что отторжение по отношению к свадебной тематике как минимум вынуждало его не только избегать подобных отделов в магазинах, так еще и сторониться ношения своего же обручального кольца, что еще сильнее, как казалось, разъединяло его с любимой супругой, к тому же к этому прибавились боязни замкнутых пространств и чувства недостатка кислорода, мгновенно вызывавшие чуть ли не панические атаки. Он мог лишь догадываться, как сильно бы отличалось совместное проживание, не будь у них общего травмирующего опыта. Слегка призадумавшись, светловолосый шумно выдыхает в попытке снять уже свое напряжение, размеренными мягкими движениями поглаживая правый бок репортера свободной рукой. Горячая ладонь моментально контрастирует с относительно теплой кожей темноволосого, вынуждая Парка вскоре слабо сжать ее на пояснице, не позволяя Майлзу ненароком чересчур сильно отклониться вперед.  — мгммм... — вскоре утвердительно отвечает Апшер, довольно заметно переходя из обычного согласия в удовлетворенное мычание в собственную забинтованную ладонь, немного приглушая издаваемый им самим звук. Чувствуя приятное тепло от чужой ладони на поясе, журналист слегка колеблется и, едва выловив момент, когда светловолосый отвлекся от своего занятия, поправляет тыльной стороной руки мокрые волосы, налипшие на лоб. Последние несколько лет жизни выдались относительно скучными в интимном плане, поэтому почти без доли сомнения Майлз мог утверждать, что был лишь с женщинами примерно со времен окончания колледжа. Было приятно вспомнить, что он еще имел хоть какое-то смутное представление о том, как стоит подготовиться перед чем-то эдаким, хотя не сказать, что любил быть в позиции снизу. Ощущалось самую малость унизительным, даже когда опыта было в разы больше, чем у нынешнего “партнера” — так назвать Парка язык с трудом поворачивался, особенно учитывая, что он, так то, женат. Репортер бы никогда не подумал, что дойдет в своей жизни до подобного, впервые за лет пять съехавшись с кем-либо в принципе. Через какое-то время Майлз лениво оборачивается, чтобы с уверенностью заглянуть в окрашенное в красный цвет лицо Вэйлона не только чтобы запечатлеть в памяти его в таком виде, но и желая вежливо напомнить по какому поводу они здесь собрались. — Ты там долго еще? — предварительно слабо нахмурив брови, бубнит Апшер с наигранной ноткой недовольства ради того, чтобы слегка поторопить уж чересчур сконфуженного помощника, — У меня коленки затекают, — наконец объясняет причину спешки тот, спокойно отворачиваясь с небольшой ухмылкой на лице, зная, что, должно быть, смутил программиста своим поведением только сильнее чем прежде. Голос наверняка выдает иронию, с которой это было сказано, но, гордый собой, темноволосый сжимает и так мятую простынь под ладонью, лежавшей все это время на кровати.  От неожиданного зрительного контакта Парк чуть ли не подскакивает на месте, с недоумением глядя на журналиста в ответ: хотелось под землю провалиться, лишь бы не ощущать этого пронзительного взгляда на собственном лице, — Д-да я уже всё, — язык от волнения не слушается, заставляя еле слышимо заикнуться перед тем, как ответить на заданный вопрос. Едва из собственных губ прозвучало согласие, как блондин не выдерживает столь интенсивного взора, отчего теперь с неловкостью взирает на уже заранее смазанный ночник, находящийся на кровати по левую руку от Вэйлона. По правде говоря, уже тяжело было представить, как будет происходить сам процесс, который программисту было невообразимо сложно даже охарактеризовать в собственных же мыслях. Сдерживая дрожь в ладони, тот аккуратно достает из Майлза мокрые пальцы, с явной неуверенностью бегая глазами туда-сюда: даже спустя столько времени прожив вместе, все еще присутствовало спрятанное на подкорке разума желание как-то постараться угодить и не разочаровать кумира. Парк мог поклясться, что четко слышал, как репортер глушит тихий стон рукой, когда он вытащил из него пальцы, отчего нервно сглатывает слюну и сильнее сжимает ладонь, мирно лежавшую на чужой пояснице.  Бросив быстрый взгляд, светловолосый наконец набирается уверенности, чтобы взять в освободившуюся руку злополучный ночник, из-за которого те здесь и собрались. Едва ли программист успевает прикоснуться к предмету, представлявшим из себя небольшой светильник в форме гриба с довольно вытянутой ножкой, которая и должна была послужить юношам не по своему изначальному предназначению, как почти сразу был остановлен Апшером, чудом перехватившим его ладонь (сам ли он перехватил ее?),  — Погоди, дай сюда, — почти приказным тоном требует журналист и, без лишних предисловий вырвав ночник, подносит тот к своему лицу. У Вэйлона возникает много вопросов после этого действия, в особенности зачем он был нужен сейчас темноволосому, но довольно-таки быстро осознание бьет в голову, а точнее прямо после возникновения призрачного чувства наличия когтей на своих голых плечах. Тем временем Майлз неохотно сует часть узкого конца ночника, по задумке являвшегося его ножкой, себе в рот, ощущая легкий привкус дешевой смазки на губах, вскоре обильно покрывая тот темной скользкой жидкостью, которая ему лично казалась в разы надежнее нежели то, что у них имелось в наличии. Не желая лишний раз объясняться, предварительно протерев губы тыльной стороной ладони, он пропихивает светильник в чужие руки, таким образом показывая собственное слабое недовольство тем, что была необходимость делать это самому. Блондин, с одной стороны, задумывается о том, что стоило бы поинтересоваться какого черта, собственно, произошло, но, с другой стороны, понимает, что не смог бы сейчас адекватно сформулировать вопрос из-за неудобоваримой каши в черепной коробке, где одна мысль за доли секунды сменяла иную, скорее всего, из-за небольшой паники и мощного конфуза, захлестывавшего с головой. С опаской глядя на вручаемый ему ночник, Парк боязливо принимает тот, неосознанно для себя вернувшись к прежнему занятию, проходясь правой ладонью по чужой пояснице. Можно было с уверенностью заявлять, что таким образом он успокаивал самого себя нежели соседа, который, как казалось, абсолютно наплевательски относился к происходящему, терпеливо ожидая уже хоть какой-либо развязки.  Вэйлону требуется некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что он обязан исполнять с чужим телом, отчего получает слабый пинок в голень, моментально заставляющий вернуться в нынешнюю реальность из мира забвения. Шумно выдыхая, программист все-таки приступает к делу, перед тем самую малость поменяв градус лежащего в руке предмета ради собственного удобства. Теперь же он сам наклоняет Апшера чуть вперед, вынуждая того возлагать в разы бóльший вес на локти, пока светловолосый подносит кончик светильника к чужому заду, с ужасом для себя осознавая, что по какой-то неведомой причине это необычное действо заводило и его самого, так как он чувствует тянущее ощущение возбуждения в паху. Стараясь не зацикливаться на этой мысли, Парк с большой аккуратностью вводит малую часть “ножки” светильника в анальное отверстие журналиста, и останавливается, едва его уши улавливают скрип зубов и негромкое болезненное шипение со стороны репортера. Окидывая того понимающим взглядом, программист дает ему возможность привыкнуть к чужеродному предмету, как это было и с его пальцами ранее, тем временем с пояса переходя на прохладный живот, продолжая нежно равномерными движениями поглаживать тело под собой. Банально не получалось быть грубым, особенно при виде уже привычного соседа, испытывающего неприятные ощущения — напротив, хотелось как-то помочь, поддержать и сделать так, чтобы тому стало лучше. Пока Вэйлон терпеливо выжидает нужного момента, в то время Майлз, хмурясь, тянется левой рукой к своему ноющему стояку, оставшемуся совершенно без внимания, резким движением обхватывая тот и пару раз проводя вдоль по всей длине, чтобы привыкнуть к проникновению стало проще. Светловолосый со странным для себя любопытством осматривает подкачанное тело и попытки улучшить ситуацию, еле видимо изменяя положение собственной головы, чтобы разглядеть того с разных ракурсов, пока имелась такая возможность — нет, он и раньше задумывался о том, как кумир мог бы выглядеть в настолько интимных моментах, рассматривая его фотографии из интернета, но уж точно представлял себе кого-то более доминантного и уверенного, но стоит иметь в виду, что и думал блондин явно не о ночнике в одном месте.  Все-таки дождавшись команды действовать, которая представляла собой еле уловимый выдох, граничащий с глухим стоном, когда Апшер освободил забинтованную ладонь, Парк продолжает совать кончик ночника внутрь, рукой мягко проталкивая тот чуть глубже и останавливаясь, когда внутри оказалась примерно половина длины “ножки”. Почему-то вся накопившаяся неловкость вырывается в виде глупой ухмылки на лице светловолосого, когда он, не доставая светильник до конца, оставляет в заднем проходе журналиста его малую часть, стыдливо прислушиваясь к тяжелому дыханию под собой. Возвращая кончик в прежнее положение, осмеливаясь пропихивать тот лишь частично, Вэйлон улавливает не только участившиеся вдохи и выдохи, но и понимает, что присутствие на коже когтей было далеко не мимолетной галлюцинацией, отчего нервно сглатывает слюну, стараясь между делом обратить внимание на происходящее на плечах, чтобы уловить глазами чужие движения, но к своему разочарованию не видит ничего, кроме полупрозрачной дымки, которая ничем не помогала лучше понимать обстановку. Смирившись с неизбежностью наличия жуткой машины для убийств под носом, Парк продолжает аккуратные движения рукой, тем самым двигая не только ее, но и ночник, параллельно все еще не будучи до конца уверенным в правильности происходящего. Вскоре юноша решает переместить правую ладонь с чужого живота, вернув ту в район поясницы, легкими нежными поглаживающими движениями проходясь вдоль. В какой-то момент даже стало вериться, что что-то подобное может быть приятным, тем более когда эта идея подтверждалась прерывистым дыханием под ухом и, вероятно, чем-то еще, что так старательно пытался заглушить бинтами Майлз. Блондин ни раз ловил себя на странной мысли, что ему было бы любопытно прикасаться к самым разным частям чужого тела, одновременно вслушиваясь, как меняются звуки под ним от его своеобразных исследований. Лиза бы наверняка была не против каких-нибудь экспериментов, чего с трудом можно было утверждать в случае репортера, потому что партнерами как таковыми те не являлись. Безусловно возникали различные сомнения, потому что совсем не каждый друг мог попросить о таком, но было даже слегка приятно понимать, что между соседями были в таком степени доверительные отношения.  Чувствуя, как с члена капает предэякулят, Апшер шумно вздыхает, едва ли не срываясь на скулеж, сильнее подминая под правой ладонью простынь, в то же время с силой вжав левую ко рту, чтобы не дай бог не пропустить лишнего звука. Нет, ему без сомнений нравилось внимание и замеченные на себе восхищенные взгляды (на этом отчасти строилась его самооценка), но позволять кому-то наслаждаться подобными звуками казалось тому чем-то слишком уж личным и в какой-то мере унизительным. Тем временем рука позади не сбавляла обороты, но пока не заходила чересчур глубоко, будто бы барахтаясь где-то на поверхности, не желая спускаться ниже. Парку опять же требуется время, чтобы расхрабриться достаточно, чтобы уверенность, что все будет в порядке, если он засунет глубже, превалировала над страхом и неопределенностью: он продолжает толкать ночник вглубь, но, к своему стыду, почти сразу отвлекается на издаваемые темноволосым звуки в процессе, наклонившись к тому чуть ближе, даже слегка нависая, чтобы наверняка уловить то, что так агрессивно пытался кулаком заглушить репортер, отчего и не сразу замечает наступления момента, когда кончик почти полностью погружается в чужое тело, а прерывистые вдохи и выдохи сменяются хриплым оханьем. Едва Вэйлон обращает внимание, перед тем поразмыслив, что стоило бы не налегать на Майлза настолько, как моментально ощущает неестественный холодок на собственном предплечье,  — б-блять, больно, — зажмурившись, болезненно шипит сквозь зубы темноволосый, чувствуя, как щека слабо намокает из-за прокатившейся темной слезы, вскоре падающей на белые простыни. Ощущая не только режущий укол стыда в груди, но и жутко краснеющие вслед за щеками кончики ушей, программист сразу же пытается отстраниться, но был резко прерван темным духом, который откинул его назад за предплечье, заставляя неслабо удариться спиной об изголовье кровати и вместе с тем шустрым движением принуждая вытащить злополучный ночник, чтобы сосед получил больше личного пространства. С небольшой долей сомнения он мог бы утверждать, что на краях глаз появились мимолетные слезинки, быстро высохшие из-за частых хлопков светлыми ресницами. Через ком в горле и боль в лопатках Вэйлон искренне старается выдавить из себя какое-то извинение, хоть что-то, что могло бы сгладить углы в сложившейся ситуации, но лишь пару раз открывает и закрывает рот, в недоумении осознавая, что не может выдавить из себя ни слова, пока сдавливающее в груди чувство вины и страх быть разорванным на части нарастает. Тем временем Майлз, обиженно замолчав, встает на колени, параллельно накидывая на собственное голое тело чью-то памятую рубашку, лежавшую ранее на кровати. Через пелену разочарования откровенно не волновало чей конкретно элемент одежды был нагло украден, так как в любом случае размер был одинаковый и рано или поздно придется вернуть вещь в гардероб. Хотелось плакать от того, насколько резко был прерван столь близкий момент, даже присутствовал противный привкус горечи во рту, но скорее всего это были обыкновенные наниты, мягко покалывающие язык, просто немного разбушевавшиеся из-за сильных эмоций.  Расстроенный из-за случившегося, Апшер буквально чуть ли не спрыгивает с кровати, как только накинул на себя рубашку, приняв решение даже не застегивать ее, так как собирался как можно быстрее сбежать в душ, чтобы успокоить нервы или то, что от них осталось после всего пережитого, уже в одиночестве. Майлз только успевает подняться с кровати, неудачно прикрываясь светлой рубашкой, как сразу же был остановлен от ухода теплой рукой, крепко взявшую его собственную. Это заставляет его дергано обернуться, светящимися зрачками рассматривая большие печальные глаза напротив, глядя сверху вниз с оттенком осуждения. — Извини меня, господи, — Вэйлон еле заставляет свои голосовые связки работать, отчего первые слова прозвучали почти шепотом, к концу предложения становясь чуть громче. Сильно развитое чувство совести не позволило сейчас отпустить журналиста, переполненного обидой, вынуждая того выслушать собственные извинения, — я не специально, — виновато бубнит светловолосый, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти обратно на шепот, прижимая чужую ладонь к своему лицу, аккуратно гладя ту большим пальцем. Ему больших усилий стоило добиться возможности держать соседа за изувеченные руки, поэтому правда не хотелось вновь терять хотя бы такой физический контакт, так как с переездом от семьи частых тактильностей по-настоящему не хватало. Вдоволь насмотревшись на опечаленного программиста, репортер осознает, что сосед своим поведением, напоминающим собаку, которая не смогла соответствовать ожиданиям хозяина, почти смог выпросить прощение: было невероятно проблематично удержать серьезную мину при виде Вэйлона в таком состоянии, ныне клеившегося к забинтованной ладони и теревшегося о нее щекой в качестве извинения. Майлз пару секунд молчит, словно хоть раз в жизни обдумывая свое решение, после чего резко наклоняется к чужому горячему уху, шепча достаточно громко, чтобы собеседник точно его услышал, — Я в душ, — на грани с бормотанием молвит темноволосый, пристально пиля взглядом светлый висок, — можешь присоединиться, — успешно сдерживая улыбку, выдвигает предложение Апшер, тем временем пользуясь моментом, чтобы вырвать ладонь из чужих. Только договорив, он сухо целует Парка в ушную раковину, после чего неожиданно отстраняется от соседа, быстрым шагом уходя в душ, куда изначально и планировал направиться. Зная, что Вэйлон, наверняка красный до самых ушей, пристально глядел ему в спину, не осмеливаясь шелохнуться в его направлении, журналист гордо улыбается, скрываясь за дверью. Впоследствии самое удивительное было услышать за своей спиной звук открывающейся тумбочки и шаги, уверенно направляющиеся за ним.