Ты сбегал по ночам

— Ты так долго не выходил из дома, что-то случилось? — спросил Ваня, заходя в студию-квартиру. — Пытаюсь написать песню, а вдохновения нет. И главное — не могу никак отвлечься, — ответил Коля, не отрывая взгляда от компа. — Я могу чем-нибудь помочь? — Марголдин посмотрел на него с явной тревогой. Они давно не виделись, ещё и не могут наконец съехаться, и теперь, когда Ванёк приехал, выяснилось, что Коле плохо. — Не знаю. Вань, у тебя нет какой‑нибудь истории? Из прошлого, или сейчас… Может, это меня вырвёт из ступора, — Колян кивнул в сторону жёлтого диванчика. Ваня сел рядом. — Я… я в подростковом возрасте сбегал по ночам. Забавные истории, но мне за них стыдно. Короче, — он посмотрел на Колю, и тот тут же напрягся, — когда мне было пятнадцать, я часто уходил ночью. Меня искали по ночам, по ментам, по больницам и врачам. Только начало марта. На улице ещё держится холод, и Ваня, распахнув подъездную дверь, будто выталкивает за собой всю тёплую световую грязь, уходит в ночь. Телефон он выключил намеренно; время считает внутренним, как пульс. Где‑то два, три ночи — или меньше, или больше — это неважно. Ветер между домами шуршит, в нескольких окнах горит свет. Так мало людей бодрствует в это время, но они есть, и их тени встречаются на пустынных дворах. Подросток несётся без рюкзака, без вещей, ему не нужны вещи, у него в груди азарт и адреналин. Ваня идёт по выученным дворам, мимо подъездов, где раньше тусовался и пил с друзьями. Сейчас он направился к подругам, к тем, у кого дверь всегда открыта и кто никогда не спросит «почему». Их квартира — это всегда тёплый остров для потерянных. Удивительно, что девчонки, что продают себя по хатам, такие добрые. Дверь открыла Кисуля, по‑девичьи улыбнувшаяся и распахнувшая дверь ещё шире, впуская дружка. Конечно "Кисуля" это её прозвище, а по паспорту она — Анжела. — Ваню-юша, что привело? — ласково позвала она. Её прибалтийский акцент до сих пор звучал для него как знакомая мелодия. — Проходи, милый, — она обняла его и пустила в тепло. — Можно переночевать? На одну ночь — спросил он тихо. — Да хоть на месяц, — Анжела отмахнулась. — Мама уехала, никто не придёт, — и её взгляд пробежал по тонкой кофте, по влажным от мороза волосам. Лола — с насмешливым голосом и накладными ресницами — махнула ему рукой: — В ванне погрейся, нос у тебя красный. И не делай драм, — проговорила она, одновременно подправляя ресницу длинными ногтями. Ваня пошёл в ванную. Дверь захлопнулась; в этот звук вошла его злость. Видимо, девушкам не стоило оставлять его одного в квартире. Он хватал флакон с шампунем, швырял его в стену — не слышал отражённых стуков, только гул внутри черепа. Похоже, что всё, чего он так долго терпел — учёба, крики родителей, пустота за стеной — начало лопаться. В зеркале он увидел себя и ярость только усилилась. С силой сжал волосы, словно хотел выдернуть из головы все мысли. Рука задела второй флакон, и он бросил его в стекло, которое, по счастливой случайности, не разбилось. — Сука, — вырвалось из него, — дрянь какая-то… — голос трясся. Он ругал не кого‑то другого, а самого себя. В ту ночь что‑то в нём сломалось и одновременно родилось заново. Он замолчал, провалившись в тишину ванной, где оставался только шум воды и лёгкое бульканье труб. — Я больше не возвращался домой. Жил у бабушки, закончил школу, и… не видел их. Ни родителей, ни тех, кто должен был заметить. Коля слушал, глаза в монитор, но в его дыхании стало слышно, как что‑то вдруг перестало быть пустым. В ушах повисла фраза, как припев, который повторяется, пока не влезет в сердце: ты сбегал по ночам — только теперь это было «я»: тихо, вполголоса, но с рёвающей правдой. — И ты не скучал? — спросил Коля, но в голосе его не было осуждения, только тихая, болезненная забота. — А мне есть по кому? — повторил Ваня, и в его голосе проскользнула едва заметная, горькая усмешка. — Я не думал, что эта история такая грустная на самом деле. Ромадов уже успел настрочить половину истории Вани, в скобках дописывая как это нужно пропеть. — Что пишешь? — Ваня посмотрел на монитор Коли. Колян резко выдохнул, чувствуя, как его личное пространство схлопывается до размеров этого кресла. Он не обернулся, но Ваня и так видел, как быстро бегает курсор по экрану, оставляя за собой рваные, агрессивные строки. — Ты моя муза, — бросил Коля, и это прозвучало одновременно как признание и как приговор. — Эту историю можно переделать чуток и сделать крутой трек. Ты не против, родной? Ваня лишь негромко промычал что-то утвердительное. Он смотрел, как Коля впадает в свой привычный творческий транс, как горят его глаза отражённым светом экрана. Это было странно. Это было почти неправильно. Коля буквально разделывал его прошлое на куски, превращая старые раны в рифмы, которые завтра будет орать толпа. Он перерабатывал его боль в контент, в звук, в деньги. И Ваня, вместо того чтобы возмутиться, чувствовал странное удовлетворение. Пусть пишет. Если это единственный способ для Коли не сойти с ума от тишины и наконец почувствовать себя счастливым — Ваня готов был стать для него любой историей. Даже самой грустной. — Пиши, — негромко добавил Ваня, вставая с дивана. — Главное, чтобы бит не был слишком медленным. А то мы оба в этой грусти уснём. Коля коротко хохотнул, не отрываясь от монитора. В его голове уже вовсю гремели бочки и басы. Он был счастлив. А Ваня… Ваня просто был рядом, позволяя этой музыке забирать у них всё лишнее.