Часть 1
15 марта 2026 г., 20:27
Окна конференц-зала выходили на теневую сторону, но это будто совсем не спасало от невыносимого июльского пекла.
Родион подпирал ладошкой щёку, только благодаря этому не растекаясь по холодному стеклянному столу, как растаявшее мороженое.
Плановые собрания были единственным новшеством двадцать первого века, которое Родиону не нравилось. Плановые собрания летом, когда в их столице температура поднималась до экстремальных тридцати градусов по Цельсию — были ему искренне ненавистны.
Он прижал ко лбу бутылку холодной воды, наполовину пустую, но холодный пластик вырвал его сознание из жаркой неги лишь ненадолго. Он уставился на мелкие надписи на этикетке, снова улетая в прострацию — какой же всё-таки странный этот век.
После аварии в том далёком апреле восьмидесятых годов, когда он погрузился в вязкий, тяжёлый коматоз, весь его город застыл во времени. Покинутые улочки, сохранившие в себе дыхание давно разрушенного на части государственного строя, ветшали и рассыпались, а он и не осознавал этого.
Он вообще перестал что-либо воспринимать, став просто... Кем он вообще был все эти десятилетия? У него не было памяти и сознания, он был пустой оболочкой, бродящей невидимым призраком между выцветших зданий и детских площадок, заросших высоким чернобыльником, чьё пустое существование поддерживалось лишь теми редкими жителями, что не решились покинуть родной город.
Всё изменилось во второй половине двадцать первого века, когда учёные решили, что город стал безопасен, а Киев, будто с нетерпением ждавший этого часа, сразу же начал отстёгивать огромные ресурсы на его восстановление. Остальные города роптать не стали — они все искренне тосковали по их милому доброму Роде, и тоже хотели бы увидеть его снова.
Чернобыль проснулся от долгого кошмарного оцепенения несколько лет назад — он во всех подробностях помнил тот день, когда впервые открыл глаза, и это казалось пробуждением после мучительного душного сна. Он снова жил: дышал, чувствовал, понимал чужую речь и мог вспомнить своё прошлое.
Он стоял посреди кишащего стройкой города и рыдал как ребёнок, всё ещё не веря, что его снова кто-то видел. Дима тогда мягко взял его за плечо, и Родион самым позорным образом рухнул ему на руки, лишившись чувств.
Родион долго ещё был слаб, будто его физическое тело противилось внезапному возвращению к жизни, и время от времени падал в обмороки в самые неожиданные моменты.
На его счастье, с каждым годом это случалось всё реже. Он мог бы собой гордиться, но в душе понимал, что должен быть бесконечно благодарен своей столице, ведь именно его заслугой было окрепшее здоровье Родиона.
Пока в Чернобыле строились спальные районы, школы и университеты (Киев стремился сделать из него огромный научный центр по изучению ядерной физики), сам Родион пытался привыкнуть к этому дивному новому миру.
Всё то время, что он гнил, запертый в зоне отчуждения и собственных мёртвых улицах, все остальные жили дальше. Прогресс рвался вперёд, люди и города менялись, чертились заново границы государств, а выпавший из мира Родион был вынужден навёрстывать упущенное очень быстро.
Ко многому ему было сложно привыкнуть: зачем нужно везде носить с собой смартфоны? Зачем люди снимают столько порно? Почему вокруг так много рекламы, и куда им столько пластика? Его главными врагами стали крутящиеся двери и турникеты в метро.
Но вскоре он смог освоиться в современной культуре, заимел свои старомодные взгляды на вещи и успокоился (после того как выпросил у Димы финансирование и построил себе самый большой в стране перерабатывающий пластиковые отходы завод). Он просто принял новую реальность, не пытаясь больше разгадать тайну пластиковых бутылок и беспроводного интернета.
У бегущего бесконтрольно прогресса были и свои плюсы: Родиону нравились резкие скачки в науке, и он часами мог зачитываться новыми статьями от научных издательств, или же с удовольствием проводил время в лабораториях со своими ядерщиками.
В его городе строились красивые здания из стекла и бетона, переезжали молодые семьи и студенты, спешащие занять бюджетные места в новых университетах, а сам он зацвёл и порозовел, в пустые поблёкшие глаза вернулся озорной добрый блеск.
Другие города были рады его возвращению, он встретил почти всех своих старых знакомых и познакомился с теми немногими, кто появился совсем недавно. В искренний восторг Родиона привёл маленький Славутич, с которым они быстро нашли общий язык.
Пускай Чернобыль всё ещё продолжал кипеть стройкой, а со стороны пока что полумёртвой Припяти ощутимо фонило, но это не мешало ему радоваться жизни. Несмотря на то, что сидеть часами на скучных собраниях ему не нравилось, ему быстро полюбились тепличные условия двадцать первого века.
В сегодняшней теме «Туристические реформы» был заинтересован лишь сидящий под кондиционером Одесса, внимательно слушающий презентацию. Пока остальные тухли от духоты или скучающе что-то чиркали на листочках, тот недовольно хмурился, готовый взорваться недовольством.
Дмитрий Олегович снял с себя пиджак и закатал рукава чёрной рубашки по локоть, он докладывал в своей привычной строгой и немного ворчливой манере. Родион очень по нему скучал все эти годы — по своей сдержанной и немного холодной столице.
Было бы здорово сидеть к нему поближе — Чернобыль смотрел на его широкие запястья и сильные рельефные предплечья, длинные пальцы и вены, и очень жалел, что нельзя было прямо сейчас приласкаться и взять его за руку. Может, он бы даже прижал его широкую ладонь к своей щеке и закрыл бы глаза, чтобы его погладили.
Женя начал спорить со столицей, недовольный тем, что ему приходилось теперь прикрывать все свои уютные припляжные магазинчики и ларьки. Он больше психовал, чем действительно готов был отстаивать свои права на малый бизнес в городе, так что Родион не спешил вмешиваться и заступаться за лучшего друга или за свою столицу.
Как же душно...
Кто-то рассмеялся над недовольством Одессы, уверявшего всех, что с новыми налогами и законами он сдохнет с голоду уже послезавтра, его излишнюю панику начали оспаривать.
Воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, Чернобыль уложил голову на свои руки, сделавшись совсем незаметным.
Вдруг наступила тишина, даже вспыльчивый Женя замолчал, озадаченно уставившись на едва ли не задремавшего Родиона.
— У тебя всё хорошо, Родь? — осторожно спросил он, тронув его за плечо.
Чернобыль хотел было кивнуть, но в этот момент с его лица на стеклянную гладь стола упала чёрная густая капля. Он растерянно коснулся пальцем своего носа, тут же едва не ругнувшись.
— Я извиняюсь. — буркнул он Диме, будто они были друг другу просто коллегами, и тут же выбежал из конференц-зала.
Зайдя в мужской туалет и наскоро умывшись, Родион прижал к лицу бумажное полотенце, на всякий случай кинувшись пролистывать с телефоне все новостные каналы по своему городу. Такие приступы случались редко, но каждый раз доводили его до мандража.
Бумажное полотенце сразу же пропиталось насквозь густой чёрной кровью, он хлюпнул носом и взял новое. Похоже, не досидеть ему сегодняшнюю конференцию. Стыдно перед своей столицей.
Новостей о новых экологических катастрофах не нашлось, в его области оказалось всё спокойно и зелено. Он не до конца понимал, почему у него случались подобные приступы — догадывался, что это сродни старому шраму на груди у Димы. Некоторые раны нельзя было отпустить веками, точно также как Родион не мог забыть свою травму.
Недостаточно времени прошло, чтобы ему в самом деле стало лучше.
В пустом коридоре раздались уверенные шаги, в туалет заглянул Дима. Родион вымученно улыбнулся в его обеспокоенное уставшее лицо, но от лишних движений кровь из носа хлынула только сильнее.
Дима подошёл ближе, без тени брезгливости взял его лицо горячей ладонью, погладил по щеке. Платком заботливо вытер чёрную густую дорожку, стараясь касаться осторожно.
— Болит что-то?
— Нет, совсем нет... Так бывает иногда, я просто не рассказывал тебе. — Родион под его тяжёлым, пытливым взглядом почувствовал себя провинившимся щенком. Он знал, что Дима на самом деле совсем на него не сердится, только бесконечно волнуется.
Киев мягко привлёк его к себе, обнимая и позволяя повиснуть у него на шее. Родион прижался щекой к крепкому плечу, растекаясь податливой глиной. Он любил обниматься с Димой, когда выдавалась такая возможность — ему всё ещё не верилось, что они снова могли друг друга касаться спустя столько лет.
Он смежил веки, стараясь не думать о том, что запачкал кровью чужую рубашку. Сердце у Димы бьётся в груди очень успокаивающе, Родион хотел бы слушать его каждый день.
— Ну знаешь, всё не так плохо. — попытался он отшутиться. — У Припяти, например, дела обстоят намного хуже.
— И её восстановим. — буркнул Дима, поглаживая его по спине, выученным наизусть ласковым жестом. — Я распустил собрание, ты сегодня будешь отдыхать.
Родион оставил на его шее нежный, целомудренный поцелуй. Вероятно, он никогда в своей вечной жизни не сможет выразить всю свою благодарность Киеву.
