Посмотри на себя моими глазами

      Е Байи совершенство. По крайней мере Цзелюбо так кажется, и по большей мере он уверен в этом. Е Байи… Что он? Кто он? Проживший века. Пришедший тогда, когда в этом мире не было даже духа его теперешнего любимого человека. Не было даже души. Не-бесмертный-бесмертный. И какова же цена? Цена — разбитое сердце, что тоскует, сердце, что было похоронено, отдано, сердце, принесенное в жертву. Жертва оказалась слишком велика. Не по ноше даже великому мечу с горы чанмин. Да и сам себе он бы признался, что вовсе никакой не великий. Так было проще. Е Байи привык к своему новому образу за века, которые провёл в одиночестве. Провёл без него. Без кого? Того, по кому отчаянно билось это чертово сердце. Без того, в чьих глазах он видел свою жизнь и судьбу. Без возлюбленного? Нет. Слишком… Для них это слишком громко и пафосно. Без друга? Нет, слишком мало и тихо. Без родственной души, без частицы целого. Так правильно. Родственная душа… Эта мысль успокаивала вновь и вновь кровоточащую рану. Говорят, что нужно не трогать рану, чтобы та зажила, бережно наложить бинты и не касаться. Е Байи не трогал. И пусть наложил не бинты, а глыбы льда, пусть исцелился холодом и одиночеством, но честно-честно не трогал. Исцелился ли? Он отчаянно хотел так думать, отчаянно хотел верить, он внушал себе своё исцеление день за днем, ночь за ночью, растворяясь в дурманящих рассудок снах с привкусом горечи. Жун Чанцин. В голове Байи идиот. Байи злится до сих пор. Зачем? К черту была нужна эта проклятая техника шести гармоний, цена бессмертчужая жизнь. Сейчас бы Е Байи ни за что не согласился. Но это уже совсем неважно. Мертвых не вернуть к жизни. Е Байи мог многое. Очень многое, даже пойти против смерти, когда та явилась на порог, но ничего не мог, когда смерть уже обхитрила его. Смерть оказалась сильнее, забрав сердце одного, как плату за вечную проклятую жизнь другого. Чанцин отдал без колебаний, потому что любил нежно и преданного, как Бога своего прекрасного… мальчика. Да, тогда, кажется, что в другой жизни и Чанцин и Байи были такими же детьми. Вот только стоит потревожить прошлое, и Байи впрямь ощущает себя маленьким, очень маленьким, словно пришёл в этот мир только вчера. Чанцин умер у него на руках, и тогда еще Байи считал это его идиотским, но добровольным выбором, великое самопожертвование, одна жизнь взамен на другую, вечную, лживо вечную, в заточении льда и холода. Чанцин умер, оставив Байи каяться и замерзать изнутри и снаружи. Чанцин не пожалел ничего для него, совсем ничего не оставил себе. Любил его и впрямь, как Бога, а Байи же теперь казалось, что по молодой глупости не смог и оценить этого должным образом. Понял все до конца лишь, когда холодное тело обнимал тёплыми руками, и когда белоснежные пряди касались его кожи мягко — мягко. Когда глаза, что всегда смотрели на него, как на главное сокровище, как на сокровенное, закрылись под тяжестью век. Тогда он все понял. Но как всегда. Было поздно. Они не принесли друг другу за всю жизнь, что провели рука об руку ни одной клятвы, но все было слишком прозрачно и без слов. Через несколько лет, когда Байи нашел в себе силы вновь выйти в мир, он признал вслух Чанцина своим покровителем. Хотя при жизни его всегда считал наоборот, хоть и знал правду. Больше о Байи так нежно никто не заботился. Присматривали друг за другом, и Байи считал это равными отношениями, но в глубине души понимал, что с ним слишком уж много носятся, слишком опекают, но Чанцину позволял. Мастер Е вышел в мир спустя… А сколько прошло времени? Времени, которое не изличило, не помогло. Но наследник его возлюбленного Жун Сюань, признанный Е Байи своим, до крайности избалованный мальчишка любовью и внимание этих двоих, Жун Сюань держал Е Байи в реальности между этим миром и тем. Вот только виной ли тому избалованность или дурная голова ногам покоя не дает. Жун Сюань сбежал, прихватив проклятую книгу. Сбежал, обезумел, погиб. Понять можно. Терпеть сложно. Пережить нельзя. Сегодня Е Байи знает правду. Сбежал? Да, злится. Обезумел? Виновник давно послан в ад. Погиб. Болит до сих пор. Е Байи потерял друга, возлюбленного, мужа и… сына. Потерял, везде и все потерял, но что осталось? Хоть что-то должно же было остаться, так несправедливо. Осталось одиночество. Остался холод. Затворничество. Добровольно. Сладкий сон, от которого он не желал пробуждаться. Вокруг лед, холод, а тепло лишь во снах. Монах как прежде, словно в прошлой жизни, пробуждается на руках Чанцина. Тот уж больно это любил. Уж очень больно. Е Байи давно позабыл каково это — ощущать себя чьим-то. Позабыл о ранимости, своей душе. Он отплатил. Он раздал все долги и хотел уйти с миром. Уйти к нему. И снова заснуть на его руках, но судьба прописала ему парочку сотен лет вперед, подарив свет в виде такого же раненого, преданного ребенка, как и он сам. Мальчишка крепко ухватился за шанс выжить и начать все заново. В благодарность за спасение он приклонил колени перед бессмертным, назвав его путь отныне своим. Путь привёл к счастливому браку и новой семье. Путь словно даровал перерождение. Путь обещал новую жизнь. И Е Байи согласился снова. Эта новая жизнь пылала, словно огонь в глазах его любимого маленького скорпиона, который считал своего обожаемого мужа совершенством всея поднебесной. Посмотри на себя моими глазами. Се Цзелюбо иногда думал, что просто разорвется на части от переполняющих его чувств. Е Байи был прекрасен. И внешне и внутри. Всегда был сильным, не выносил слабости, только собственные. Слабости же Се он любил, обожал, помогал с ними бороться, считал это признаком высшего доверия. Принимал его всего. Точно также, как когда-то его принял Чанцин. Е Байи любил Се Цзелюбо. Но Е Байи любил Чанцина. И сегодня тоже. Иногда бессмертный не мог уйти от собственных мыслей. От слабостей, которые владели его сердцем. Е Байи считал, что больше в покровительстве не нуждается, он сам стал покровителем для другого, но душа наша всегда остаётся прежней. Его душа и сегодня, спустя вечность искала Чанцина. И Цзелюбо им быть не мог. Поэтому Байи с головой ушел в заботу о любимом муже, позабыв о себе, заботясь о мальчишке, он восполнял то, чего самому не хватало так много лет. Больше не было одиноко и холодно, но было… иногда слишком слабо. Особенно в те ночи, когда Байи не мог уснуть, справляясь со своим прошлым в одиночку. И это было неправильным.

***

Эта зима выдалась на редкость холодной. Таких холодов не было со времен беззаботной жизни бессмертного под крылом возлюбленного. Но Е привык к холоду, слишком привык. Привык ко многому на самом деле. К белому цвету, к одному и тому же ханьфу, лёгкому и невесомому на теле. И в зной и в холод. Ему было безразлично, он утерял некоторое ощущение мира, больше не воспринимал его полностью со всеми красками, больше не мог, отдав часть своей души так давно. Слишком замерз изнутри. Но сердце парадоксально билось в груди, напоминая о том, что нужно продолжать дышать. Он ушёл. А он остался. Остался на века. Так надолго. Долгое время эта мысль отравляла душу Байи, не давая спокойно спать по ночам, долгое время эта несправедливость была сильнее его самого. Е Байи чувствовал себя маленьким, таким маленьким, словно ещё до встречи с Чанцином. Зима холодная. Он вспоминал их последнюю зиму. Она тоже была холодная, мертвая. С тех пор в зиму ему приходится слишком много молиться и ощущать себя слабее, чем в остальное время. Валят метели, что днём, что ночью, белым бело, что в окно смотреть бесполезно, ничего не видно, но Е Байи смотрел, словно надеялся заметить хотя бы призрачную тень. Разумеется со временем Се Цзелюбо посвятили в эту историю, честно, с подробностями. И на странность он не ощутил тогда ревности, лишь удивление от такого сильного доверия. Пришло вместе с тем и понимание, горькое понимание, что это прекрасное сердце уже вряд ли кого-то полюбит также сильно. Се Ван знал о незаживающей ране, и сам не знал, что ощущал на этот счет. Шаги рядом неуловимы, Е Байи сейчас слишком далеко отсюда, он не желает возвращаться в этот мир и реальность. На плечи опускается что-то тяжелое. И кроме холода теперь чувствуется тепло. — Холодно, — слышится сладкий, но робкий голос, — ужасно холодный день, не дай боги, простудитесь. Е Байи на это только усмехается по-доброму. Он не чувствовал такой прямой заботы от Цзелюбо еще, вероятно, тот не решался, думал, что над ним будут смеяться, да и такому великому человеку забота не нужна вовсе. Но Се всегда сам считал иначе. Видел больше, чем другие. — Мальчишка, — Е Байи все еще не отпускает улыбка, она неделанная, настоящая, — спасибо. Вероятность простудиться… — Е Байи хмыкает и вздыхает, смотря на скорпиона мягко, — невероятна. — Глупости! Вон какие руки холодные, — мальчишка был упрям, но все же осторожен, он чувствовал границы, которые нельзя пересекать, еще не время. «Я весь холодный, ты знаешь…» — но промолчал, и только в голос рассмеялся. Такой смех Се Ван тоже слышал от него редко. Е Байи поцеловал своего любимого в макушку, обнимая. — Ты слишком много думаешь, душа моя, со мной все в порядке и будет, в конце концов, я бессмертный, забыл, дурачок? Се Ван и эту его манеру общения знает прекрасно, за ней его мастер скрывает боль, прикрывает заботой о нем самом, а о себе и подумать не хочет. — Бессмертный или нет, но живой же! — Цзелюбло чувствует в себе смелость и кладёт свою теплую ладонь на чужую щеку, смотрит упрямо, — береги себя, а? Е Байи сглатывает. Чанцин просил его об этом же. Это вообще единственное, о чем тот его просил в своей жизни. Байи больше на него не смотрит. Не может себе позволить, он словно стыдится себя. Но не хочет показывать слабости. Хочет снова усмехнуться и прикрыть все, но не может. Он укладывает руки на плечи скорпиона, как-то больше по-родительски и целует в висок. Байи не дает пустых обещаний, он ему не обещает, потому что уже не уверен сам в себе. Беречь себя он и не умеет вовсе. Его всегда берег другой. А после его смерти Байи и решил, что беречь себя теперь незачем. Это оставляет его в замешательстве. Выражение лица становится сложным, и он приходит в себя, лишь когда Се исчезает. Е Байи со всеми в расчёте. С Вэнь Кэсином и Чжоу Цзышу тоже. Взбрендило же помогать всем подряд, долги или нет, но, если бы не пожелал сам, никто бы не заставил, разве, что кроме совести. Вот только им удалось. А Е Байи нет. Он видится с этой парочкой регулярно, словно крестный какой, ангел-хранитель что ли, и это тоже причиняет боль. Он видит их счастливыми, свободными, строящими планы на жизнь. Е Байи тоже есть, с кем смотреть в будущее, но только вот прошлое никак отпустить не может, или не хочет, или кажется, что отпустил. Вэнь Кэсин, не смотря на их непростые отношения, тоже понимал его прекрасно, поддерживает по сей день, да советы свои раздаёт, проповеди читает. Цзышу же больше остаётся в стороне и молчит, уважая чужие чувства, и говорит только если это уместно. А Се Ван просто рядом, не отходит ни на шаг, он верит в себя, глупо верит, что сможет защитить своего бессмертного, словно эта ноша ему по силам. Е Байи просто устал. Устал бесконечно жить и наблюдать, он ощущает, что этот мир уже давно не принадлежит ему, его времени, оно ушло, ушло вместе с Чанцином и его учеником. Байи на самом деле умер там, вместе с ними, оставив от себя лишь оболочку для этого мира, а душу свою давно отдал тому, за чертой на мосту. Цзелюбо снова обнимает его. Нежно, уж слишком осторожно, словно этот великий человек лишь хрусталь. Е Байи непривычно, иногда даже сбежать хочется от заботы. Отвык, сильно отвык. Да и близко уж больно, а иногда хочется дистанции, глупо, ведь они мужья, но хочется так сильно сбежать, что аж стыдно за себя и больно вместе с тем. Е Байи виноват. Чувствует себя ужасно, тошнит от себя самого, свои чувства понять не может, и другого за собой тянет. Даже вслух не скажет, как ему хорошо сейчас от чужого присутствия, что ему правда это так необходимо. — Можно руку? — спрашивает скорпион, касаясь лишь своими пальцами чужих. Да, он спрашивает об этом. И это больно. Е Байи несколько секунд пялится на него, смаргивает. — Так или так? — бессмертный протягивает ладонью вверх, но ее переворачивают тылом и быстро осмотрев пальцы, надевают кольцо, легкое и изящное. Явно ручная работа. Скорпион краснеет, ожидая реакции на столь неожиданный подарок. Словно они и не женаты. Е Байи же не поклонник украшений, носит только простое обручальное кольцо. И сейчас не знает, что сказать. Он в замешательстве. Обычно сам одаривает подарками Цзелюбо, никогда не ожидая ничего взамен, сейчас же он внимательно следил за тем, что делает его муж, как надевает это кольцо, и его сердце даже замерло. — А. ты… зачем? — глупо спаршивет Байи, наблюдая за тем, как младший касается его ладони уже поцелуем, — вздумал меня смущать, м? — Даже глаза не поднимает, но улыбается, и на щеках проступают ямочки, которые кажутся всегда самыми милыми на свете. Вообще, скорпион всегда чувствовал, что умирает, когда ловил улыбку своего мужа. Она не была редкостью, но она была роскошью, личным сокровищем, Се также обожал смущать бессмертного, и на деле это только казалось невозможным, а по правде проще простого. Душа Е Байи была слишком уж светлой для этого мира, каким бы с виду сложным и дряным характером он не обладал, ворчливостью и желанием кого-нибудь поучить этой жизни. На самом деле мало чем отличался от самого же Се Вана, такого светлого, временами наивного, с ярчайшей улыбкой. Каждый из них прошёл свой путь, чтобы придти друг к другу сегодня. Бывший убийца, глава сильнейшей преступной банды наемных убийц во всей поднебесной и образец праведности и света. Это точно судьба. Только она способна на такие союзы. Скоропин вместо ответа уже думает сбежать от собственного смущения, но на этот раз ему не уйти, он это чувствует и больше не противится. Он сладко улыбается на вопрос своего мастера, оставляя его без ответа. — Тебе нравится? Я трудился над ним почти целый месяц, чтобы порадовать, и оно было достойным тебя, — с надеждой говорит скорпион. Е Байи снова замирает, не отрывая взгляда от украшения. — Ты сделал его сам? — еще тише звучит вопрос. — Разве я бы посмел принести моему дрожайшему супругу какую-то безделушку из лавки сувениров, ты меня недооцениваешь, да? — дуется Се, словно ребёнок. — Оно прекрасно, — с какой-то гордостью вдруг говорит Байи, подставляя его под солнечные лучи, чтобы увидеть блеск серебра, — вот что ты со мной делаешь, а? — Баий поднимает его лицо к себе, заставляя посмотреть в глаза. — Всего лишь люблю тебя, — отзывается скорпион, готовый к поцелую в любой момент. И этот любой момент наступает быстрее, чем он успевает подумать о чем-то еще. И в этом поцелуе Байи кажется, что ему удается приглушить голос Чанцина, что ему удается целовать именно Се Вана. Е Байи подхватывает Се Вана под лопатки, в то время как второй словно боится его, робеет, боится сделать что-то не так. И Байи это не нравится. Их поцелуи с Чанцином были другими. Они почти всегда едва ли не заканчивались тем, что Байи осознавал себя уже тогда, когда оказвапося у него на руках. И ему это нравилось. Боги свидетели, Цзелюбо тоже этого хотелось. Байи постоянно носил его на руках, но в голове сидела мысль о том, что он просто потеряет Е Байи, если решится на подобное, что это уронит честь его любимого, что Байи никогда бы этого не позволил никому. К тому же Се знал, что Чанцин умирал именно на руках Байи. И боялся. Когда поцелуй прекращается, Се Ван только мягко позволяет себе толкнуть Байи на кровать, и он садится. Се Ван же остаётся стоять, и о чем-то крепко думает какое-то время. — Что задумал опять? — насмешливый голос возвращает его в реальность. Се наконец протягивает к нему руки. Е Байи хватает мгновения, чтобы все понять. — Нет, силёнок не хватит, — Мастер улыбается, — в отличие от некоторых я не пушинка, у меня кроме костей ещё мышцы есть, широкие меридианы, жир и… — как бы ни старался бессмертный перевести все в шутку, но он замолкает как только оказывается оторван от постели. Он не сразу осознаёт себя в чужих руках. Когда понимает, то позволяет себе закрыть глаза на пару мгновений. — Негодник… Не хочешь пожалеть мое старое сердце, оно от таких фокусов может и остановиться, — что бы сейчас Байи не говорил, но не скажет он только одного — ему было хорошо, — ну все, прекращай это, вот зайдут сюда сейчас эти негодники, хочешь, чтобы я краснел за себя, как юнец? — Ты уже, — шепнул Любо. — Сделай милость. Заткнись. Цзелюбо хохотнул. — Знаю только один проверенный способ, — он склонился вновь, убирая свои косички от лица и завладел чужими губами. Да, Чанцин был взрослее, немного сдержаннее, и это нравилось Е Байи. Но Чанцин был. А Се Ван есть. Он младше, он именно то новое, что Байи так боялся пускать в свою жизнь, но открылся и любили его здесь уж совершенно по-взрослому. Если бы ещё кое кто не отказывал себе в удовольствии это почувствовать. Байи же не погружался в эти чувства с головой, не позволял себе, всегда был бдителен и в меру холоден, растопить его было просто, но только если тот сам хотел этого. Ночь была, наверное, самым сложным и ненавистным временем суток для Байи многие годы, как и для Цзелюбо. Именно ночью они оба сталкивались со своим прошлым, но чаще с потребностью в безопасности и защите. Е Байи всегда укладывал сначала мужа, затем засыпал сам, а бывало, что и не засыпал, тогда баюкал его всю ночь, рассказывал что-то. Берег от кошмаров. Но наступило время Се Вана беречь чужой сон. Хотя он снова не был уверен, нужно ли это его мужу, но он верил и знал, что в нем тоже нуждаются. Если Се Ван спал под самым боком Байи, на нем или совсем комочком в объятиях, то бессмертный занимал либо всю кровать, или иногда и полом не брезговал. Он просыпался на медитации обычно и больше не засыпал, восполняя энергию сидя. Но сейчас была зима, и на пол юноша его бы совсем не отпустил. И плевать, кто там привык к холоду, будь воля Байи он бы кажется и нагим улегся на пол и уснул. Сейчас они улеглись под большое одеяло, правда Байи действительно не оставил на себе ничего, кроме нижних штанов. Камин полыхал ярко, так что греть он их будет точно всю ночь. Байи слишком быстро ушел в свои мысли, надеясь заснуть, но куда там. Он притих, как мертвый, но все равно позволял играться со своими руками младшему и иногда гладить свои волосы. — Я знаю, что ты ещё не спишь, если что, я рядом, если тебе трудно уснуть, можем выйти на терассу подышать? Эти слова смешались сейчас с воспоминания, и Е Байи улыбнулся в темноте сам себе. — Поздно уже для прогулок, маленький, засыпай лучше, быстрее солнце увидим. — Засну, когда тебя уложу, — он снова был ужасно упрям. — Ты посмотри на него, упрямое дитя, я тебя тоже люблю, я все равно поднимусь через пару часов на медитацию, — он подарил Се поцелуй в лоб и продолжил улыбаться. Но не поднялся. Е Байи заснул сном младенца. Во сне развернулся лицом к мужу, и через пару часов разбудил его какой-то несвязанной болтавней, очень похожей на бред от жара, потому Цзелюбо уложил ладонь ему на лоб, чтобы убедиться, что все хорошо. Он не хотел будить старшего, хотя может и стоило вытащить его из этих снов, но вроде это были не кошмары, поэтому скорпион готов был ждать до утра, уложив свою ладонь в чужую. И это хорошо, что он больше не спал, потому как… — Цзелюбо, ты… — Я здесь, — сразу же отозвался он в темноте, — что такое? — Там где-то была вода… Се Ван тут же зажёг фитиль и нашел стакан с водой, отдавая его Байи. — Почему не спишь? — Ты слишком громко болтаешь. — Чушь. Я в жизни не разговаривал во сне, — Цзелюбо лишь улыбнулся и оставил поцелуй на его щеке. Чанцин сейчас посмеялся над ним с Небес, он бы с удовольствием рассказал Байи о том, какую чушь слушал от него годами, пока тот видел лучшие сны. — «Чанцин, лучшая жизнь была с тобой,» — повторил ему Се шепотом его же слова, что тот произнес во сне. Это заставило прикусить губу, но в этот раз посмотреть прямо в глаза своему мужу, хоть и немного робко. — Нет, Байи, я не в обиде, это же просто сны, — дрожащим голосом произнес Любо, — а ты наяву, и я наяву, мы оба здесь, сейчас, настоящие, а это в прошлом, и ты имеешь право хранить его, как пожелаешь, лишь бы в твоей жизни всегда было место для меня. Я никогда не решался сказать, но ты… ты сокровище, ты один такой… твоя улыбка заставляет меня жить, неудивительно, что ты был еще чьим-то сокровищем, я бы не удивился даже, узнав, что за твою руку воеовали бы целые кланы. Божественно красив, изящен, ты… жизнь. Моя жизнь… Чанцин когда-то говорил эти слова тоже. Ты — моя жизнь. А жизнь надобно беречь. Жизнь нужно жить, вот поэтому и Байи живет. А жизни нужен смысл, и Байи нашел его снова, даже после потери. А жизнь она продолжается. Байи почему-то уверен, что Чанцин гордится им и счастлив за него. За то, что он смог, за то, что снова решился на счастье. В темноте комнаты он обнимает Цзелюбо, его новую жизнь, и никто, кроме этого драгоценного сердцу мальчишки, что стал его судьбой, не видит этих слез. Посмотри на себя моими глазами. Е Байи посмотрел, и ему вдруг открылась слабость, хрупкость сердца, души, иногда слезы и… словно бы толстая корка льда сошла с его сердца, все обножая и прошлое и настоящее. Но теперь он выглядел еще прекраснее, его хотелось обнять, защитить от всего мира, спрятать, посадить на какой нибудь трон и любоваться, словно статуей. Но Цзелюбо предпочитал любоваться им живым, восхвалял, даже стихи попробовал. Он так себя отпустил, что вновь стал слишком живым, а значит — уязвимым. Цзелюбо прибавилось головной боли. Потому что по кроме доверия, объятий, разговоров и искренности, открылась еще и ревность. Ревновал Е Байи тихо. И хватало одного заката глаз. Косого взгляда в сторону, чтобы все понять. Ревновал он тихо, но остро, так, что этого нельзя бы не ощутить на себе, и Се Ван дрожал от этой ревности, иногда он даже не понимал ее. Но ревность Е Байи звучала как «не смей дышать рядом с тем, что мое». Никаких скандалов, криков, сцен, истерик. Это не про Е Байи, но один взгляд, способный убить, и Цзелюбо уже перед ним на коленях. И с ума сходит. — Только ты, — произносит мальчишка тихо, не поднимая глаз. Е Байи улыбается, поднимает его перед собой. — Повтори погромче, ты же знаешь, что я уже стар и скоро оглохну, — временами это было невыносимо. — Только ты, ты один! Он видит, как расцветает чужая улыбка. Единственный. Е Байи знал, но ему нравилось. Нравилось слышать, что он единственный. Он для них, для самых близких, и тех, с кем пришлось проститься, всегда был единственным, центром мира. И от этого было не по себе, но со временем, может, вошел во вкус. Ведь сам Байи был человеком, который очень тяжело прощается, тяжело пускает в своё сердце, а если уж пустил, то хранит вечно. Поэтому он имел полное право услышать, что только он существует в мире его возлюбленного. И Се Ван нисколько не возражал, похищая очередной поцелуй. На который только он один во всей Поднебесной имел право. Сегодня он единственный, кто имел право на Бессмертного с горы Чанмин. — Я рядом, я всегда рядом только с тобой одним, ты же знаешь, что больше мне никто не нужен, только ты. Ты весь смысл и жизнь. Ты спас меня, даровал вторую жизнь, и я счастлив делить ее с тобой. Мне так с тобой повезло, если бы только ты мог увидеть себя через мои глаза, Байи, посмотреть на себя моими глазами, я никогда не устану повторять, что мне безмерно повезло, ты такое сокровище, что Небеса мне свидетели я самый преданный на свете тебе. Это было краем смущения великого бессмертного, он бы тот час вынул собственное сердце и вручил его скорпиону прямо в руки. — Прекрати это немедленно, не то я и правда умру прямо здесь и перед тобой, как потом замолишь этот грех, мальчишка? — За тебя приму все грехи, ты — мое самое большое прегрешение, мне назад нет пути все равно, если любить тебя — это грех, я умру счастливым и прощенным. — Хватит болтать, — Байи коснулся своих пылающих щёк и сделал плавный выдох, — носишься со мной, как с калекой, оберегаешь невесть отчего, у меня за спиной века одиночества, и я вроде как неплохо сохранился, не о чем волноваться. Да, Байи не изменял себе даже сейчас. — Я просто люблю тебя так сильно, что… — Что? Что в итоге отдашь свою жизнь?! Тоже уйдешь, оставив меня наедине с собственной совестью и непосильным грехом, а? Никогда не позволю этого, слышишь?! Не нужны мне твои жертвы, еще одного на тот свет… — Байи лишь махнул рукой и закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Се Ван было опешил от смены настроения их беседы и романтики, но быстро пришел в себя и медленно коснулся своего мужа. — Нет-нет я… я не собираюсь умирать. Тише… Я… Слишком поддался порыву, отрезать бы мне язык. Тихо, Байи, иди ко мне, посмотри, — Е Байи вообще не привык, что его кто-то успокаивает, он не считал, что нуждается в этом, потому отвел взгляд, — я болтнул лишнего, прости, ты успокойся. успокойся, я здесь, всегда здесь, никто не умрет и не оставит тебя, — бессмертный все же позволил себя обнять и утешить. — Достаточно уже жертв во имя одного дурака, топчущего этот свет, — проворчали ему в шею слабым голосом, и обняли еще крепче. — Чш, ничего ты не дурак, а самый лучший, достойный всего самого прекрасного, ты мое сокровище, иди сюда, — Се Ван осмелился таки окончательно забрать Байи к себе на колени. — Забыли, — длинно выдохнув, Байи таки вернул себе лицо, — все хорошо, не волнуйся, а тебе, посмотрю, нравится видеть меня таким слабым, да? — он улыбнулся одним уголком губ. Се Ван лишь улыбнулся, глядя в пол, но только не в глаза Е Байи. Да, ему, черт возьми, это нравилось. Только вот он не считал это проявлением слабости, а лишь доверия и искренности. — Поцелуемся? — не зная, как еще уйти от этой темы, предложил Байи. Скорпион расслабился. — Обычно ты не предлагал, — он смущённо улыбается, — но я всегда за. Е Байи усмехнулся и снова подарил свою улыбку этому мальчишке. — Сам же говоришь смотреть на себя твоими глазами. Вот посмотрел. И разглядел, что хочу поцеловать тебя вдруг. А уж если хочу я, ты наверняка, не против. Цзелюбо искренне рассмеялся, на него вдруг обрушилась такая волна легкости и поглощающей любви, что он не стал долго себе отказывать в этом удовольствии и скорее исполнил их общее желание. За окнами до самой весны было солнечно. Не единой метели. Должно быть, Небеса смеялись с ними заодно.