Три столпа

Вэй Ин играл с огнем, потому что любил смотреть, как плавится лед.

K. Aether

♦♦♦

Тень баньяна превращает солнечный полдень в рай. Ну, не только она — и может быть даже не столько она, сколько отсутствие необходимости что-то делать, куда-то бежать… Точнее, тень Ибо — да, именно она. Такая разная… Заливистый смех сына и гудящий над волнами низкий голос Ибо, которым тот тщетно пытается напугать ребёнка рассказами о морских чудовищах, тестируя прочность его концентрации на сёрфе, не дают уснуть, хотя усталость последней недели не идёт ни в какое сравнение даже с временами их обучения до дебюта. — Ты уверен, что ему после этого не будут сниться кошмары? — Чжань сидит рядом, скрестив руки на груди и напряжённо вглядываясь в волны прибоя. — Если бы Ибо его так не смешил, он бы сам ему страшилок понарассказал… Так что да, спать он будет спокойно. Сонджу прикрывает веки, и Чжань позволяет себе внимательно рассмотреть жуткие синяки на его глазах. История их происхождения, наверное, стала последней каплей, сломившей его сопротивление этой встрече. А может и не она… Двадцативосьмилетний Ибо и шестилетний Чиу выглядят сверстниками — только рост разный. Чжань наблюдает, как Чиу спрыгивает с сёрфа прямо на Ибо — и тот едва успевает отклониться и подхватить его на руки, погружаясь в воду по плечи, но ребёнок выворачивается из рук и, крича что-то про перегонки, быстро гребёт к берегу. Ибо вытирает воду с лица, ловит сёрф и выходит следом. Чжань не спрашивает о причинах, побудивших дать ребёнку такое имя, но неоднократно задумывается о них. Чиу бежит от воды прямо к Сонджу, взметая фонтанчики песка и сжав ладошки в кулачки. Подбежав, он взбирается на Сонджу верхом и кладёт мокрые ладошки на его глаза. — Так лучше? Я смотрел, чтобы песок не попал. — Да, так лучше, — Сонджу улыбается, притягивает одну его руку к губам и целует пальчики. — Спасибо. Чиу хмурится, выдёргивает руку и возвращает её на глаз, заставляя прикрыть веко. — Надо чтобы поскорее зажило. А то дядя Чжань тебя боится. Чжань молча выгибает бровь и оборачивается к Ибо, который заходится своим икающим смехом. Не получив ответа, он возвращает внимание Чиу. — Это… почему же я его боюсь? — Ты смотришь. — А почему я не должен смотреть? Мне нельзя? — Тебе можно. Но ты смотришь так. — Как? — Как будто ты хочешь его побить. Или поругать. — Ну… Даже если хотят поругать — и даже если побить — это не обязательно связано со страхом… Или не обязательно со страхом перед… Это может быть страх за — беспокойство за человека, волнение, забота… Понимаешь? — Ты хочешь позаботиться о папе? — Эм… Ну… Ибо уже хрипит от смеха, валясь прямо на песок, и на встревоженный взгляд Чжаня только машет рукой, типа «всё норм, продолжайте, не отвлекайтесь». — Сейчас уже, наверное, с этим ничего нельзя поделать — нужно просто дать телу восстановиться, не нагружая его, больше отдыхать. — И поэтому теперь со мной вы с дядей Ибо? — Ну… да. В том числе. — А кто ещё? — А тебе нас не достаточно? — Ты сказал «в том числе». — В том числе и поэтому, а не в том числе и мы. — А почему ещё? А если бы не… вы бы не были… тут, со мной? — Чжань-гэ, кончай пугать ребёнка. Чиу, хочешь мороженое? Пойдём? — Ибо встаёт, отряхивается от песка и протягивает руку. — Тут недалеко. Чиу задумчиво кивает и нехотя слазит с Сонджу. — Папа, а ты? — Мне пойти с вами? — Какое мороженое ты будешь? — Ты хочешь принести мне мороженое? — Да. Твой любимый персик? Ибо фыркает, получает от Чжаня шлепок по бедру, и шипит, потирая покрасневшую кожу. — А дядю Ибо ты тоже бьёшь из-за заботы? Чжань ловит хмурый взгляд ребёнка и понимает, что воспитывают тут, кажется, вовсе не они. Он поднимает руки вверх, выражая полную капитуляцию, а потом спохватывается. — Какое мороженое? Скоро обед. — И что? — хором отвечают ему Ибо и Чиу, грозно смотря с обеих сторон. Чжань пытается найти поддержку хотя бы у Сонджу, но тот только тихо смеётся, едва покачивая головой. Чиу гордо вздёргивает подбородок, проходит мимо Чжаня с видом победителя, а потом оценивающим взглядом окидывает Ибо. — А чем ты будешь платить? Ибо тоже с недоумением оглядывает свои мокрые плавки, а потом будто приходит в себя и кивает на стоящий рядом рюкзак. Чжань проводит рукой по лицу и прячет его в изгибе локтя. Когда шаги затихают вдали, он медленно отводит руку от лица, смотрит ушедшим вслед и поворачивается к Сонджу. Тот пожимает плечами, вздыхает и снова аккуратно укладывает голову на шезлонг, опуская веки. — У него прекрасный аппетит, хорошее пищеварение и спокойный глубокий сон. — И поэтому обязательно что-то из этого нужно испортить? — Нет. — Не обязательно? — Не нужно ничего портить. Просто… Если он получит всё, что хочет, то может быть посидит хоть полчаса спокойно. Он ведь не прошёл тест — и его не взяли в школу в прошлом году — и это было… очень неприятно. В первую очередь ему. Но он не сдал не потому, что не знал, а потому что… Ну, ему трудно усидеть спокойно… — А как он учиться будет? — Не знаю. Может в этом году будет иначе — он же растёт… — А если нет? — Ну… С ним уже можно договориться. Он уже может делать то, что не хочет, если понимает, почему это нужно. Или не делать то, что хочет — но это сложнее. — А при чём тут мороженое до обеда? — Дело не в мороженом. Просто… Если есть что-то, чего он хочет, и что можно просто получить — то лучше это дать, чтобы было больше впечатлений, и чтобы вечером он мог хоть немного позаниматься… Я надеюсь. Чтобы осталось меньше того, на что можно или хотелось бы отвлечься. — Чтобы не отвлекаться, нужно меньше впечатлений, а не больше. — Не знаю. Наверное, кому как. Чиу нужно заполнить всё своё внимание, все чувства, чтобы тело получило максимум и уже не стремилось никуда, а сидело спокойно — иначе всё время хочется чего-то ещё. Чжань ловит в голосе Сонджу ноты какой-то обречённой усталости и думает о том, готов ли он сам взять огонь на себя и провести вечер с этим ребёнком только вдвоём. Разумеется, только если тот захочет. И как сделать так, чтобы захотел. Может быть, в этот раз не нужно побеждать… Возвращаются Ибо и Чиу с четырьмя бокалами коктейлей, на одном из которых пенная шапка — его Чиу забирает себе. Розовато-оранжевый с долькой персика и кружочком апельсина он протягивает Сонджу. — А где мороженое? — Там, — Чиу машет рукой себе за спину. — А почему сок? — Тебе же такой нравится. — А тебе? — А мне — вот. — Он протягивает бокал, показывая, но тут же одёргивает обратно, а потом нерешительно добавляет: — Ты можешь попробовать… Ибо смотрит на этот перформанс с поднятыми под самую кепку бровями. Сонджу закатывает глаза, потом достаёт трубочку из своего коктейля, черпает ею самый кончик макушки белой пенки и слизывает. — Мм. Вкусно. Чиу удовлетворённо кивает и усаживается рядом, полностью отдаваясь новым вкусовым впечатлениям. — Что это было? — одними губами спрашивает Ибо. Сонджу пожимает плечами и отворачивается к морю. — Мы накануне пересматривали интервью с UNIQ — и в частности те, где я отбирал у тебя воду, пробовал твой сок… — И? — Ну и… Он спросил, зачем я так делал. — И? — И… я сказал. — И что ты сказал? Сонджу поворачивается к Ибо и смотрит — молча смотрит, а Чжаню кажется, что на его глазах разворачивается трагедия всей жизни одного отдельно взятого… Или не взятого. Ибо вспоминает видео в День детей с поднесением букета гречихи в роли Токкэби, закрывает глаза и глубоко вдыхает, а потом медленно выдыхает. — Понятно. Понятно, что с этим срочно надо что-то делать — не понятно только, что именно. И как. А Чжань вспоминает подкаты Ибо восьмилетней давности и хмыкает в свой бокал. Он выедает всю мякоть, а потом, выпив половину, начинает дуть в трубочку, пуская пузыри и издавая не самые приличные звуки. Чиу смеётся и делает так же. На обратном пути они отдают бокалы и забирают заказанный заранее обед в ближайшем ресторане. Чиу просит ещё коктейлей с собой. Обед проходит в относительно молчании. Чжань время от времени спрашивает у Чиу о каких-то мелочах, которым Ибо сначала не придаёт значения, больше следя за общей атмосферой, но со временем ответы обрисовывают цельную картину. После обеда Чиу зевает, и Сонджу уводит его в их спальню. Убрав со стола, Ибо заглядывает к ним — и находит две свернувшиеся на огромной кровати улитки — разные по размеру, но чем-то очень похожие… Он думает про Нюйву. Ибо выходит, тихо притворяя дверь. Чжань расположился на их двуспальной кровати, обложившись распечатками из нового сценария и несколькими книгами по теме. Ибо наползает сначала на кровать и спихивает всю бумагу на пол, а потом тянет Чжаня за ноги ниже и наползает на него самого. — В доме дети, ненасытное ты чудовище. — Дети спят. Все. Я проверил. И нашу дверь закрыл на замок. — Я думал… — Я тоже думал. Но сейчас не надо. Не сейчас. Они шуршат, раздеваясь, Ибо нависает над Чжанем и лижет мочку его уха. — Мы же будем тихо, да, гэ? — Ибо прихватывает мочку зубами, и Чжань старательно подавляет стон, сведя громкость к максимально возможному минимуму.

♦♦♦

Пару часов спустя у Ибо назначены несколько онлайн-совещаний, которые он проводит в уже убранной спальне. Чжань со всеми своими книгами и распечатками перемещается в просторную гостиную, совмещённую с обеденным залом и кухней, где его и находит заспанный Чиу. Сонджу выползает ещё через полчаса и застаёт обоих увлечёнными обсуждением персонажей китайской и корейской мифологии. Чжань простым карандашом чертит на свободных листах образы, которые Чиу старательно раскрашивает, и отвечает на вереницу вопросов кратко, но провоцируя следующий вопрос, превращая таким образом лекцию в диалог. Сонджу готовит кофе и лёгкий ужин, слушая вполуха и какими-то наслоениями, как накатывающими на полосу прибоя мелкими волнами, ощущает умиротворение, которого не было уже… он уже даже не помнит, сколько. Может быть, это откат после сотрясения в сочетании с отсутствием необходимости тотального контроля — он не уверен. Но каждый новый слой будто создаётся голосом Чжаня в ответ на очередной вопрос Чиу. Поужинав, они оставляют еду для Ибо и уходят на пляж — любоваться закатом. Чиу держит обоих взрослых за руки, время от времени разбегаясь и раскачиваясь на них, поджав ноги. Теперь он не только задаёт вопросы, но и рассказывает о наиболее впечатлившем его Сонджу — и тот правда старается удержать нить, но его топит эмоциями всё сильнее. В итоге Чжань предлагает Чиу показать фокус и идёт с ним в воду, а Сонджу остаётся на берегу и смотрит на сына, всё дальше уводимого в сумеречное море. Он знает, что здесь неглубоко, и что он, если что, в пару шагов и гребков доберётся до сына, прекрасно умеющего плавать. У него нет оснований предполагать, что Чжань может нарочно или ненарочно как-то навредить — но у него есть чувство, которое он никак не может определить, и которое топит и топит его, заглушая все звуки и мысли. А потом марево сгустившихся сумерек и сумрак сгустившихся чувств прорезает звонкий голос, плеск воды и шорох взметнувшегося песка. — Папа, папа, там море золотое! Пойдём! Его тащат в воду прямо так — в шортах, со всеми их телефонами — и он едва успевает затормозить у кромки воды и вынырнуть из них и рубашки, оставшись в одних трусах. Чиу заводит его в воду всё дальше и уже плывёт, пока Сонджу всё ещё идёт по песчаному дну вслед за сыном. Когда вода доходит ему до груди, сын разворачивает его лицом к берегу, где за тёмной полосой деревьев уже село солнце. Берег тонет в синих сумерках, но вода с едва заметной рябью действительно розовато-золотистая — причём куда ни глянь, вдоль всего побережья — тогда как с берега она казалась серо-голубой, стремительно темнея. — Правда красиво? — Правда. Очень красиво. Этот контраст одного и того же с разных точек зрения что-то ломает в нём, прорывая плотину, и слёзы льются по щекам, отдаваясь пульсацией в повреждённых сосудах вокруг стремительно опухающих глаз. Чиу кружит вокруг него, как рыбка, заглядывает в лицо и хмурится в непонимании. Сонджу подхватывает его, обнимает и прижимает к себе. — Всё хорошо. Это просто… Просто очень красиво. Тем временем Чжань уже на берегу, копается в его шортах, выуживая светящийся входящим звонком телефон, принимает звонок, отвечает, и, когда они подходят, сообщает, что Ибо уже освободился и скоро придёт сюда. Пока Сонджу одевается, Чиу прыгает вокруг них в нетерпении — он хочет показать Ибо золотое море. Постепенно вокруг всё ярче разгораются фонари, превращая сумрак в мягкий и уютный вечер. Когда Ибо находит их, Чиу уже понятно, что золото, которое он так хотел показать, ушло… Он теперь знает, что здесь так бывает каждый день, но именно сегодня он открыл это для себя, и именно сегодня ему хотелось поделиться… Ибо, видя готового расплакаться ребёнка и узнав, в чём дело, подхватывает его на руки и шепчет прямо в ухо: — Знаешь, кто рассказал Чжань-гэ о золотом море? — Кто? — Я. Чиу с сомнением косится на Ибо. — А кто рассказал тебе? — Никто. Я всегда это знал. И знаешь почему? — Почему? — Потому что я — сын морского дракона. — Неправда! — Правда. — Тогда почему ты сейчас не дракон? — Потому что у меня на берегу остались те, кого я люблю — и я не смог уйти от них, не оглянувшись. А оглянувшись, я увидел золотое море. И по этому золотому морю вернулся к тем, кто мне дороже всего. — И теперь ты навсегда человек? — Навсегда. — Но ты человек? — Человек. — И ты не скучаешь по морю? — Ну, мы же сейчас у моря. — Но ты не живёшь в море. — Нет. Но зато так я могу быть ближе к тем, кого люблю. — А кого ты любишь? — Тех, с кем я сейчас у моря. — И меня? — И тебя. Чиу отстраняется, и Ибо отпускает его. Мальчик задумчиво отходит и цепляется за руку Сонджу. Он всматривается в лица взрослых, но те не дают ответа. Чжань предлагает подняться по холму, с которого открывается вид на бухту и город. По дороге на холм много туристов и, соответственно, лотков с сувенирами, уличной едой, напитками и мороженым — но Чиу смотрит себе под ноги, прислушиваясь к тому, как ощущается то, что сказал Ибо. Он не верит, что Ибо — сын дракона. Но в то же время его слова звучат как правда. Как что-то большее, чем просто правда. Как что-то более значимое, чем золотое море. Как он и сказал. Дорога проходит незаметно — и хоть она и утомительна, но чувства и мысли впервые захватывают Чиу больше, чем всё остальное. Однако с вершины холма вид открывается действительно волшебный. Кто-то фотографирует вид, большинство фотографируются на его фоне, а Чиу просит подняться ещё выше — на выступ над морем. — Там темно. И оттуда не так хорошо видно город. — Я хочу посмотреть на море. Сонджу собирается возразить, но натыкается на решительный взгляд и уступает. Он оборачивается на Ибо, и тот порывается было идти за ними, но Чжань удерживает его, что-то шепча на ухо, и Ибо отступает. Чиу не ждёт, и Сонджу торопится за ним, подсвечивая телефоном. На той стороне холма темно и будто бы прохладней. И тише. Настолько резко тише, что кажется, что они ушли гораздо дальше, чем на самом деле. Сонджу роняет телефон, а когда поднимает, Чиу просит выключить фонарик. — Так лучше видно, — говорит он. Сонджу усаживается на камень, притягивает сына спиной к себе, и они смотрят на тёмное море с огнями кораблей и лодок, на звёздное небо, какое не увидеть в Сеуле, и слушают шелест мира, будто со стороны, будто бы не являясь его частью. — Дядя Ибо сказал, что любит тебя. Руки Сонджу крепче прижимают сына к груди, но тот выворачивается и пытается всмотреться в лицо — безуспешно в этой темноте. — Если он не стал морской пеной, значит, ты тоже любишь его? — Это было про русалочку. — Но ты любишь? — Чиу. — Скажи. — Да, Чиу. — Скажи. — Люблю. Ребёнок кивает. Это звучит правильно. Это звучит так же, как то, что сказал Ибо. Значит это правда. И то, и другое. Это хорошо. Напряжение спадает, наваливается усталость, и он обмякает, разваливаясь в объятиях отца. — Пойдём домой? — Угу. Сонджу включает фонарик, осматривает обратный путь, а потом выключает, убирает телефон в карман и берёт сына на руки. К тому моменту, когда они возвращаются на ярко освещённую смотровую площадку, ребёнок уже спит. — Мы вас почти потеряли и собирались идти искать, — раздаётся сбоку голос Чжаня. — Спит? Он заглядывает в лицо Чиу, а потом пытливо смотрит на Сонджу. — Вас проводить? Сонджу покрепче перехватывает сына, удобнее устраивая на плече. — Мы справимся. — Не сомневаюсь. Вопрос был не об этом. Пожать плечами не получается, но Чжаню ответ и не нужен. Он машет Ибо, который стоит в стороне, разговаривая по телефону с кем-то из другой части мира, у кого сейчас утро. Ибо кивает и машет в ответ — в том смысле, что да, понял, принял, приду позже — и они начинают спускаться с холма. Сонджу идёт как в полутрансе: медитативная ритмичность аккуратных небольших шагов, распределение веса — на это уходит всё внимание, и он резко тормозит, когда ритм шагов рядом сбивается на мгновение. Они как раз проходят мимо блинного лотка. Он поднимает голову и смотрит на внезапно растерянное лицо Чжаня, который активно мотает головой в ответ на незаданный вопрос. Сонджу кивает и разворачивается к продавцу. — Не надо! — слышится тонкое жалобное сзади. Сонджу ещё раз кивает, задумывается, вспоминая, и заказывает восемь блинчиков с бананом, половину из которых просит оставить без поливки. Пока их пакуют, он пытается перехватить Чиу одной рукой, чтобы второй достать кошелёк, но Чжань оттирает его плечом, бурча что-то про то, что за свои грехи каждый должен расплачиваться сам — однако продавцу достаётся одна из его сладчайших улыбок, а когда они отходят от лотка, и Чжань подносит пакет к лицу, вдыхая аромат, то стон, который он издаёт, прошивает Сонджу насквозь. — Божественно! Блинчики тёплые, и по-хорошему их надо есть прямо сейчас — если уж вообще. Чжань вынимает один, смотрит, любуясь, а потом, с враз ставшим каким-то хищным взглядом, одним движением разворачивается и подходит к Сонджу. Слишком близко. — Хочешь? Блинчик разделяет ставшее внезапно слишком тесным расстояние между ними. В тёмных глазах то ли отражаются огни, то ли пляшут черти. Сонджу смотрит в ответ молча, не мигая. — Я хочу! Ибо налетает на Чжаня со спины — тот покачивается, теряя равновесие в развороте, но Ибо одной рукой подхватывает его под спину, а другой придерживает кисть с блинчиком, от которого откусывает добрую половину. — Ммм, — щёки отхомячиваются, губы лоснятся маслом. — Вкусно. — А… — А ты не совращай мне хёна на виду у всех. Чжань фыркает и показательно запихивает остаток блина целиком себе в рот. Оба хомяка с вызовом смотрят друг на друга, а потом начинают смеяться, пытаясь одновременно прожевать и не растерять. Сонджу качает головой, отворачивается от них и продолжает спуск. Сзади слышен шелест пакета, переругивание и смех. Он ловит себя на том, что улыбается. На повороте Ибо обгоняет его, помахивая экспроприированным пакетом в одной руке и новым блином — на этот раз с поливкой — в другой. — Может тебя всё же покормить? Ну, пока они тёплые, м? — То есть, тебе можно, а мне нельзя? — Чжань догоняет его и смачно проходится шлепком по ягодице, обтянутой тонкими шортами. — Ащщ! Гэ, приди в себя! Это избыток калорий так влияет? — О, так ты всё же считаешь мои калории? — Хён, возьмёшь? — он протягивает блин прямо ко рту Сонджу. — А то у меня тут бес с цепи сорвался… Сонджу откусывает и едва успевает отшатнуться, как к руке Ибо припадает Чжань, доедая и, очевидно, кусая за пальцы. — Да бля! Гэ, ты чего? Что там в этих блинах? — Сгущёнка. — И всё? — Главное — то, что мне их нельзя. — И потому ты накидываешься на них, как бешеный? — Или я их — или они меня. Другого не дано. Ты, как морской дракон, должен это знать. Ибо кивает и достаёт из пакета ещё один блин. — Позволишь хёну уничтожить этого врага ради тебя? Чжань смотрит с сомнением, потом кивает. Сонджу косится на него, медленно наклоняясь и осторожно надкусывая край блина. Начинка и сгущёнка стекают по губам, и Чжань жадно отслеживает, как язык Сонджу подхватывает капли. — Если тебе так хочется его поцеловать, — раздаётся внезапно севший голос Ибо, — не обязательно устраивать весь этот цирк. Чжань и Сонджу ошеломлённо воззряются на Ибо, а тот пожимает плечами, достаёт ещё один блин и молча вгрызается в него. Весь оставшийся путь до дома они проходят молча. В голове у Сонджу пусто, и только одна мысль наматывает там бесконечные круги — о том, что ведь Ибо не любит сладкого. Дома Ибо ставит пакет на стол и выпивает полулитровую бутылку воды, пока Сонджу укладывает Чиу. Притихший Чжань ретируется в ванную, а потом сразу в спальню. Умывшийся Сонджу тоже собирается спать, но застывает в дверях, видя сидящего за кухонным столом Ибо, вертящего пустую бутылку и смотрящего в никуда. Сонджу решает не вмешиваться и делает шаг — половица скрипит, Ибо вздрагивает и ловит его взгляд, склоняя голову к плечу, что выглядит как предложение присоединиться. Когда Сонджу мог отказать Ибо? Он подходит и садится напротив, кладя руки на стол. Ибо отставляет бутылку, тянется навстречу, касается его пальцев, перебирает, гладит — и чем дольше гладит, тем напряжённее становятся кисти Сонджу, тем сильнее его пальцы впиваются в растрескавшуюся древесину столешницы. Потому что он хочет ответить — но не может. Потому что он не должен... Потому что он должен не. — Хён. — … — Хён, посмотри на меня. — Ибо-я, зачем всё это? Ты же знаешь… — Я знаю. — Тогда зачем? — Именно поэтому. — Ты не понимаешь? — Я понимаю. — Ты не понимаешь. Сонджу пытается отдёрнуть руки, но Ибо не даёт, удерживая их. Этот ребёнок стал таким сильным… Сонджу давно не справляется с ним — даже близко не. Пальцы скалолаза… — Я пока не могу предложить больше, чем есть здесь и сейчас, но я работаю над этим — и я не отступлюсь. — Ибо-я, это не то, над чем нужно работать — это не то, что ты можешь изменить, просто больше тренируясь или… — Нет, не просто. Но… Просто верь мне, хён. Ладно? Верь мне. — Не всё дело в тебе, Ибо. — Не всё. И не всегда. Но это — во мне. — Ты такой упрямый… — Это да. Я рад, что ты понимаешь. Этого достаточно. Ибо практически цитирует песню Сонджу, и того попускает, потому что с тех пор действительно многое изменилось. Но… — Но… — Верь мне. Его слова звучат странно, как заклинание, но Сонджу не знает… * (а мы знаем текст песни Кино «Верь мне», как и то, что драка там — это 战).

♦♦♦

Утром взъерошенный, с обиженно оттопыренной губой, Ибо выползает из спальни, забирается на стул в торце кухонного стола и кладёт голову на руки. Перед ним тут же возникает высокая чашка свежего кофе, и он сдвигается в сторону, чтобы из-за неё было видно Чиу — бодрого и весёлого, очевидно хорошо выспавшегося и готового к новым свершениям… в отличие от Ибо, которого остывшая ещё на рассвете постель не обрадовала от слова совсем. Сонджу ставит на стол блюдо с поджаренными блинчиками, и Чиу с такой непосредственной радостью уминает их… — Они мне снились! Ну да, ну да. Было бы странно, если бы не. Ибо тяжко вздыхает и обнимает ладонями чашку — тепло поднимается по рукам, но слишком медленно… Сиротливый блинчик на его тарелке тоже остывает, предатель. Нет, Сонджу таки не прав, Ибо таки очень хорошо понимает — даже более чем. А вот энергично врывающийся в их тихую обитель Чжань явно вернулся откуда-то издалека — мокрый от пота, глаза горят… — Всем привет! Я в душ. Ну да, ну да. Как сбегать от Ибо — так это мы все горазды, угу. — Я быстро. Не расходитесь! Ну да, ну да. Как будто это Ибо — тот, кто вечно всех бросает… Он одним пальцем отодвигает от себя тарелку с блином и залпом выпивает кофе. Бодрит. Но не достаточно. За окнами солнце… Можно было бы сегодня взять на прокат катер, или… Ибо чувствует себя не то что бы разбитым, но каким-то несобранным — всё кажется не то и не так. А вот Чжань справляется в душе в рекордные сроки и появляется с такой ослепительной улыбкой на лице, что хочется зажмуриться — но не дают. — Ибо! — Чжань ощутимо хлопает его по плечу — и хорошо, что Ибо в этот момент ничего не глотает и не жуёт. — Соберись! У меня есть предложение! — Дай угадаю: от которого нельзя отказаться? — Ну, почти. Отказаться можно — но не желательно. — А какое? — Чиу складывает ручки на животе, благостно-сыто улыбаясь. Три блина с бананом — это вам не шутки. — Тропа бессмертных и напиток бессмертия! Ибо с Чиу синхронно выгибают бровь. — Такого не бывает! Это сказки. — В голосе Чиу всё же сквозит надежда на обоснованное опровержение. А Ибо вспоминает о том, как Чжань ругался на эту невиданную по своему размаху обдираловку. Интересно, что изменилось, раз он теперь так вдохновлён этой идеей. Так что Ибо вяло кивает. — Я — за. — Ты в это веришь? — Чиу решительно настроен получить ответ. — Ну, раз Чжань-гэ говорит… — Пойдём! Тропа к бессмертию — путь неблизкий. По дороге поговорим. Чиу кивает, хоть он совсем не убеждён. Но почему бы и не пойти — всё-таки интересно… Сонджу тем временем собирает еду и напитки, которые они возьмут с собой. Он что-то читал об этой тропе в путеводителе, но не помнит точно. Однако, вроде как, это на гору, и еды там может не случиться, а Ибо вот вообще не завтракал… Чжань подхватывает остывший блин с тарелки Ибо, и тот враз ощетинивается: — Ты же вроде от блинов всё утро бегал. — От блинов — не от блинов — какая разница? Чжань облизывает пальцы, глядя на закипающего Ибо, и довольно ухмыляется. А когда он отходит к кухне сполоснуть руки, Ибо понимает, что да, теперь он проснулся, теперь он собран. Охуеть как. Чжань тем временем отбирает у Сонджу все контейнеры и термосы без детских наклеек и перекладывает их в свой рюкзак. Он допивает сок, оставшийся в стакане Чиу, и протягивает ему руку, будто распитие напитка дружбы из одного сосуда враз сделало их друзьями. Чиу охотно хватается за предложенную ладонь, спрыгивает со стула и выходит с Чжанем под навес — обуваться. Они уходят, не оглядываясь. Ибо с прищуром смотрит им вслед, а Сонджу думает о том, как легко завоевать доверие его сына. Или нет. Чиу всё же оглядывается на первом повороте возле дома — но, убедившись, что папа с Ибо идут за ними, больше не отвлекается: они с Чжань-гэ обсуждают важные вещи — бессмертие и возможные пути достижения его в этом мире. Да, на фоне возможных столетий, тысячелетий — или сколько там длится это бессмертие — Чжань-гэ явно ближе ему по возрасту, поэтому теперь он для него не дядя, а такой же путник на тропе самосовершенствования, только чуть постарше. Тот факт, что Чжань-гэ старше его отца, как-то ускользает… У начала тропы их встречают «даочжаны» в старинных костюмах, сверкающих заводской новизной, и вывеска, которая сообщает о том, что их ждёт возможность собрать плоды молодости (способствующие омоложению организма — что бы это ни значило), а затем получить изготовленный из них напиток. Молодеть Чиу пока рановато — ему бы подрасти и повзрослеть — поэтому дальнейшие описания он не читает, да и Чжань-гэ смеётся, обещая объяснить всё по пути, потому что гора-таки перед ними не маленькая. Оказывается, всё очень просто: нужно всего лишь осознать бессмысленность отдельности, пережить опыт и остаться в осознавании единства всего сущего, а также осознать иллюзорность материального мира, постигнув его природу в мире идей. И вот, если эти три осознания приложить к трём собранным манго — а именно вдоль манговых деревьев они и идут — то в итоге напиток из этих плодов станет напитком бессмертия, хотя к самим плодам оно отношения не имеет, а они всего лишь являются питательными для тела, как и любые другие манго. Разница в том, что здесь тропу окружает забор, вдоль которого стоят лотки, на которых можно оплатить возможность срезать плод с дерева собственноручно — но цена за каждый плод такая… Чиу не силён в ценовой политике, но слышит, как кто-то говорит, что один плод стоит как почка — и это, кажется, очень много. Впрочем, он и сам замечает, что число, указывающее цену, растёт вместе с подъёмом тропы, и если вначале оно было четырёхзначным, то на очередном повороте стало пятизначным. Покупать манго не обязательно. Хоть на этой тропе и нет привычных повсюду в этой тёплой стране ларьков с прохладительными напитками, но у самих туристов, как правило, всегда есть с собой вода — тем более у тех, кто поднимается в горы. Однако Чжань-гэ говорит, что смысл как раз в том, чтобы ощутить цену и значимость принимаемых решений. То есть, если определённой суммы жаль, значит, желаемое не настолько важно. Чиу не очень понимает, как это работает — ведь деньги инвестируются не в желаемое. Наоборот, получается, что вместо того, чтобы заплатить за желаемое, человек уменьшает свою платёжеспособность… Он слышал, как об этом говорили взрослые, когда объясняли, почему нельзя купить одно, если хочется ещё и другое. Но Чжань-гэ говорит, что дело не в деньгах, а в ощущении — а реальные ощущения можно получить только от реальных потерь. Он приводит в пример Лань Ванцзи из сериала, в котором они снимались с Бо-гэ, который просил для себя причитающихся наказаний, потому что ему было важно ощутить на своём теле значимость проступка как следствия принятого решения. Чиу думает, что много — или даже очень много — денег за манго нельзя сравнить с болью и травмами, от которых можно умереть, но Чжань-гэ говорит, что душевные переживания не сопоставимы с телесными. Это Чиу в какой-то степени может понять, потому что обида и что-то ещё, что он переживал, когда не смог пройти тест для поступления в школу, были очень сильны — намного сильнее всех тех травм, которые были в его жизни. И он помнит, как плакал папа… Слёзы снова набегают на глаза — хоть все вокруг и уверяли его, что ничего страшного в этом нет, что не все поступают сразу, и что он обязательно всё хорошо сдаст в следующем году… Он знал, что следующий год уже не будет прежним, что он будет уже на год старше, и что он хотел поступить, а у него не получилось. Последнее было особенно обидно. Чиу всхлипывает, и Чжань подхватывает его на руки. Чиу уверен, что его сейчас начнут утешать — но Чжань-гэ смотрит на него серьёзно, и даже чуточку грозно — и Чиу затихает. — Это из-за того вступительного экзамена в прошлом году? — Да. — Чиу снова готов заплакать. Чжань кивает. — Ты занимался с тех пор, готовился? — Не очень. Да, сразу же после провала его старались утешить, а потом начались осенние праздники, потом зимние, потом поездка в Таиланд, теперь вот и новый год… Его отвлекали, как могли — и он не грустил. Он многому научился за эти месяцы: и на сноуборде теперь стоит уверенно, и может съехать с горы, ни разу не упав, и узлы на верёвочной страховке завязывать умеет, и учитель по тайбоксу его хвалил… Но вот тем, что нужно для школы… — Ты понимаешь, что дело не только в экзамене? Экзамен — всего один, а учиться после него придётся каждый день. Много лет. — Я хочу учиться. — Ты хочешь учиться, или ты хочешь сразу всё знать? — А так можно? — Можно. Но это бессмысленно без опыта применения — поэтому нужно узнавать через опыт, через понимание, через узнавание. — Тогда я хочу через опыт. — Насколько сильно ты этого хочешь? Что ты готов за это отдать? — А что нужно? — Ничего не нужно. Никому ничего не нужно — нужно тебе. Поэтому вопрос в том, на что готов именно ты. Представь, что ты сейчас был бы не здесь, а в том классе… — Нет, я так не хочу. Я хочу быть здесь. — Значит, это было правильно, что ты не сдал раньше — иначе сейчас ты не мог бы быть здесь. — Но сейчас ведь каникулы, потому что новый год. — Но всё время до этого ты бы не путешествовал, а учился. Чиу задумчиво смотрит на плоды, которые свисают с ветвей за забором. Какие-то из них ещё совсем зелёные и маленькие, какие-то крупнее. А там, где стоят продавцы, висят уже совсем спелые фрукты. — Я не хочу ничего отдавать. Я просто хочу учиться. — Ты правда хочешь этого? Тебе это правда интересно? — Да. — Прямо с сегодняшнего дня? — А так можно? — Можно. — Но для этого не нужно уезжать? — Не нужно. — Тогда хочу! — Хорошо. Тогда пусть это будет нашим первым манго. Выбирай. Чжань опускает Чиу на ноги и берёт его за руку. — Теперь веди ты. Чиу не знает, как выбирать манго — здесь много спелых плодов разных сортов, и он не знает, что именно должен искать. — Я не понимаю, как выбрать. — Думай о том, что новое ты хочешь привнести в свою жизнь, и как может выглядеть твоя готовность, твоё желание этого, средоточение твоего желания, его вес, его плод. Это Чиу может. Он знает, что желания рождаются в животе. Точнее, не сами желания, а его воля. Он знает: когда он готов — он чувствует это в животе. Когда они недавно были в больнице, там были картинки с внутренними органами человека — и там вверху живота был желудок, нарисованный жёлтым. Как манго. Чиу решает выбрать жёлтое манго и тянет Чжаня к грозди, которая теперь кажется воплощением разных готовностей, плодами воли. Чжань оплачивает два плода, получает маленький согнутый ножик и надрезает черенок плода, который Чиу поддерживает руками, а потом просит поддержать и его плод. — А какое желание у тебя? — Такое же, как у тебя. — Учиться? — В каком-то смысле, да. Чжань кладёт свой плод в рюкзак, а Чиу свой предпочитает нести в руках — он хочет ощущать вес своего решения. Но идти так неудобно, он быстро устаёт, и Чжань говорит, что сейчас, на этой тропе, важны именно осознания — а реализация последует за ними. Поэтому Чиу может спокойно положить своё манго в рюкзак — что Чиу и делает с облегчением. Они уже поднялись довольно высоко — почти на высоту того холма, где были вчера вечером — и тут тоже есть маленькая обзорная площадка, выступающая балкончиком над обрывом. Чиу опирается на перила и смотрит вдаль, на горизонт, на голубое море, которое вчера вечером было золотым, а потом чёрным. Кажется, с того момента прошло намного больше времени — удивительно, что это было лишь вчера. — А какое море на самом деле? — М? — Какого цвета море на самом деле. — Море на самом деле только мокрое. И солёное. Но цвет — это не свойство моря. — Но оно же имеет цвет. — Цвет — это то, как глаз воспринимает отражение света. А отражение света зависит от отражающей и поглощающей способности вещества. Без света и без визуального восприятия цвета как такового нет. Чиу кивает, отлепляется от перил и берёт Чжаня за руку. — Идём! — Уже отдохнул? — Я не устал. Я хочу следующую волю. — Какую? — Я хочу знать всё, какое что на самом деле, и всё, что только кажется. Ты меня научишь? Чжань смеётся, хотя вовсе не уверен, как скажется такого рода расширение кругозора сейчас. — Вот это. На этот раз Чиу указывает на интенсивно красные плоды, которые гораздо крупнее жёлтых. — Ты мне расскажешь? Ты хочешь мне рассказать? — Да, Чиу. Я хочу. Я расскажу тебе всё, что знаю, и буду учиться с тобой, чтобы узнать больше. Чиу кивает. Чжань платит. Чиу поддерживает плоды. Чжань срезает. Плоды кочуют в рюкзак. Они идут дальше. Всё это время Сонджу с Ибо следуют за сладкой парочкой на расстоянии — и каждый раз, когда Сонджу порывается его сократить, Ибо удерживает его — и каждый раз с новой аргументацией, которая в общей сложности сводится к тому, что не нужно вмешиваться в священнодействие. Здесь не море и не скалы — тропа безопасна, а Сяо Чжань, вроде как, не самый рисковый человек. И всё равно Сонджу ощущает всё возрастающее беспокойство — как будто он теряет контроль. С Чиу занималось множество учителей и инструкторов — и далеко не всегда Сонджу присутствовал при этом. Но почему-то именно сейчас он чувствует… другое. Ибо наблюдает за его метаниями, резонирует с ними, отслеживает, что они не его — но на фоне собственной неудовлетворённости ситуацией он не может послужить тем якорем, в котором сейчас так нуждается Сонджу — и это бесит отдельно. Поэтому в какой-то момент он просто идёт и покупает манго, цена которого сопоставима с ценами на золото, вкладывая в это всю свою фрустрацию и жажду трансформировать её в решение. Сонджу же этот жест пугает ещё больше — потому что в нём сквозит какая-то отчаянная решимость, тогда как он сам пребывает в тотальной прострации неясности. А вот Ибо, как ни странно, успокаивается. Покупка приходится как раз на тот момент, когда Чжань и Чиу останавливаются на смотровой площадке. Ибо отбирает у Сонджу рюкзак, чтобы положить в него манго, и собирается нести его дальше сам. Сонджу пытается аргументировать детскими вещами, чтобы вернуть рюкзак себе, но Ибо говорит, что он сам никуда не денется, так что и все вещи будут в зоне мгновенного доступа. Пока они это выясняют, Чиу уводит Чжаня дальше. Нагоняют они их только у красных манго — и здесь уже взаимодействие Чжаня и Чиу выглядит так слажено, будто они давно сработавшаяся команда. Сонджу откровенно не успевает за этой трансформацией, а потому решает не упускать больше ничего из их разговора. А Ибо смотрит на вечно шаркающего Чиу и наконец не выдерживает. — Почему он в кроксах? — Что? — Почему Чиу всё время ходит в кроксах? — Они ему нравятся? И они удобные. — Чем удобные? — Надевать легко. — И терять — тоже. — Ну… Э… Да. То есть, поэтому он не так быстро бегает… — То есть, ребёнок ходит в неудобной обуви, чтобы не бегать так быстро, как ему хочется? — Чтобы не бегать так быстро, чтоб за ним невозможно было угнаться. Он и так… — А на цепь посадить не пробовали? — Что? Ибо, кажется, готов не то, что купить манго — он готов выкосить весь этот лес и посадить его заново. Только вот это никак не поможет Чиу. Он кусает губы в попытке одновременно и сожрать себя, и отрезвить: он понимает Сонджу, потому что видит, что ему не легко, но это точно не повод… Он понимает, что вместо выяснений отношений мог бы вписаться делом — но он и представить не мог… И сейчас — что может сделать именно он? Ибо тормозит, находит в телефоне старые контакты, выясняет условия, логистику и схему оплаты — остаётся указать цвет и размер. Ибо вспоминает то, на что Чиу сам обращал внимание, на те цвета, которые Чжань учил его смешивать из тех карандашей, что имелись у него в наличии, чтобы сделать чешую или мех монстров именно такими, какими они представлялись Чиу — и сколько радости это вызывало, когда получалось. Сонджу тем временем снова нагоняет сына с его новым другом у последней смотровой площадки перед большим подъёмом на самый верх. Вокруг — царство пурпурных манго всевозможных оттенков и степеней зрелости. Чиу в восторге и просит Чжаня научить его рисовать такое — они фотографируют плоды с солнечной и теневой стороны, а Сонджу наблюдает за этим и в который раз поражается способности сына увлекаться чем-то так ярко, что он буквально светится. Смотреть на это и приятно, и больно: становится очевидно, как много он упускал в общении с сыном, стараясь его не увлечь, а развлечь. Мысли о собственной несостоятельности грузят всё ощутимее, как всё более обоснованные. Когда Чиу, наконец, замечает подошедшего к ним Сонджу, он бросается к нему, переполненный эмоциями и идеями, которые сложно все выразить словами — тем более одновременно. Он просто хочет обнять отца, чтобы тот почувствовал… Сонджу присаживается на корточки, подхватывает сына на руки и, в интенсивности импульса, кружится с ним, хохочущим и дрыгающим ногами от восторга. Правый крокс предсказуемо срывается с его ноги и приземляется прямо перед Ибо — это ли не знак. Ибо подбирает эту нехрустальную нетуфельку, смотрит размер и понимает, что тот ему ни о чём не говорит — поэтому он подходит вплотную к спине Сонджу и подставляет ладонь под стопу Чиу, которая практически совпадает с ней по длине, что значительно более информативно. Пока Чиу хаотично пытается вместить в несколько фраз всё, что узнал от Чжаня за это время, Ибо завершает заказ и с чувством выполненного долга позволяет себе расслабиться, наваливаясь на Сонджу сзади и обнимая за талию. Голени Чиу тоже оказываются под его руками — и тот затихает, кладя голову на плечо Сонджу. Чжань смотрит на эту скульптурную композицию, которую обтекает людской поток, и понимает, что выбора у них таки нет. Не то что бы у кого-то вообще был выбор — или что бы он вообще существовал — но если до сих пор сохранялась какая-никакая иллюзия, то теперь… Мда. Он делает несколько фотографий — и они ощутимо отличаются от всего, что он фотографировал до сих пор — даже от фотографий Ибо во сне. Они будто пекут. В телефоне, ага. Ну, никто не обещал, что будет легко. Странно ли этого хотеть? Со стороны может показаться странным — но он не со стороны. Уже нет. Хватило бы только сил, терпения, понимания… и времени — особенно его. Ну, или успеть всё за то время, что есть и будет… За то время, которого никогда нет. И ведь не пожелаешь… Поэтому Чжань целенаправленно шагает к спелой грозди пурпурных манго с чётким намерением, чтобы у них всё получилось. На неё же указывает Чиу — и они все вместе встречаются перед ней к вящей радости продавца, потому что покупателей на этом уровне почти нет. Чжань снова за всё платит сам, тогда как спелёнутый со всех сторон Сонджу стоит столбом, задача которого в сохранении равновесия. Равновесия мира. Ни больше, ни меньше. Даже если он этого не осознаёт. Ибо даже приходится чуть подтолкнуть его, чтобы он сделал шаг вперёд. И вверх. Начинается крутой подъём — наклонная тропа чередуется со ступеньками в наиболее крутых местах, а кое-где есть даже поручни. Чиу хочет всё это пройти сам, но зачерпывать кроксы утомительно — и в итоге он просто снимает обувь и топает босиком. Сначала он идёт впереди, потом цепляется за руку Сонджу и оглядывается, кого бы взять с другой стороны. Чжань с Ибо смиренно ждут, на кого падёт его выбор — и Чиу сначала теряется, а потом забирает руку у Сонджу и втискивается между Чжанем и Ибо. — Отдыхай, — хлопает Ибо свободной рукой по спине Сонджу. Чиу оглядывается, видя растерянность Сонджу, но тот показывает ему большие пальцы вверх, и ребёнок верит ему, возвращая всё внимание пути и своим ближайшим спутникам. Раскачиваться на их руках весело — и вообще, и в частности тогда, когда под ноги начинают попадаться мелкие камушки. Но папа не даёт продлиться веселью — он останавливает их, отряхивает стопы Чиу и надевает ему кроксы. Вообще-то они нравятся Чиу — просто сейчас в них не совсем удобно. И хотя ступать в них гораздо комфортнее, чем босиком — теперь это значительно ощутимее, чем в начале — но он бы и так на этих руках… Однако, заглянув в лицо Ибо, и увидев на нём облегчение, он задумывается. — Ибо-гэгэ тяжело? Ибо не горит желанием признаваться в слабости, но и врать — тем более. — Чтобы ходить так с тобой долго, мне нужно тренироваться в этом почаще. И это явно не то, что ожидает услышать от него Сонджу, зато Чиу этот ответ более чем устраивает. Он счастливо смеётся и аккуратно берёт Ибо за руку. — Я буду внимательнее, — обещает он и действительно больше не виснет. Они пересекают несколько небольших ручейков и проходят по мосту над водопадом, в брызгах которого сияет радуга. Чиу догадывается спросить — и весь остальной путь до вершины продолжается тема цвета, света, преломления и иллюзий. На вершине горы их встречает большая смотровая площадка и двухэтажный ресторанчик, где внизу продают мороженое, напитки и мелкие закуски, а на верхнем этаже можно заказать полноценный обед. Почётное место занимает алхимическая печь, из окошка которой торчит краник соковыжималки — в ней делают «эликсир бессмертия» из купленных по дороге манго с добавлением ингредиентов по желанию. Всем остальным делают соки в такой же соковыжималке, только без декораций, из манго, очевидно, собранных на этой же горе — но это «просто сок». Свои напитки они садятся пить под навес — все места в ресторанчике заняты, так как, оказывается, сюда из города ходит автобус, возя всех желающих полюбоваться видом и нежелающих утомляться на «тропе бессмертия» — поэтому людей здесь гораздо больше, чем встретилось им на пути. Скромная еда, взятая с собой, теперь кажется божественной — во всяком случае Чиу съедает всё, что Сонджу упаковал для него, а Чжань подкармливает Ибо, ссылаясь на отсутствие голода, но Ибо ему не верит и тоже пытается накормить. Сонджу довольствуется «просто соком». Когда Чжань слизывает последние крошки с пальцев Ибо, к их столику подходят две девушки в цветастых платьях и с не менее цветастыми коктейлями. Они улыбаются и спрашивают по-английски, можно ли присоединиться к этим красивым парням и их очаровательному ребёнку. Ибо коротко оборачивается через плечо — и девушек сдувает ветром, которого здесь почти нет. — Ты такой грубый… — Чжань-гэ хотел пообщаться? Чжань наклоняет голову к плечу и хлопает глазами, а у Ибо в шортах становится совсем тесно — даром что крой широкий. Он прочищает горло и неловко вылазит из-за стола. — Пойду освежусь, — бросает он в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. Чжань хихикает ему вслед, и Ибо зыркает на него через плечо. — Присмотри за ним, хён. — И я присмотрю! — вызывается Чиу. Ибо серьёзно кивает ему и уходит на поиски уборной. Игривая улыбка тут же стекает с лица Чжаня, он опирается локтями о стол, сплетает пальцы и кладёт на них подбородок. — И почему же это нужно присматривать за мной, м? Сонджу оглядывается на девушек, которые заняли неподалёку маленький столик на двоих и переговариваются, хихикая и поглядывая на Сонджу в ответ. — Потому что, засмотревшись на красивых рыбок, можно потеряться. Я так потерялся однажды в большом аквариуме, куда нас водила воспитательница, и меня потом ругали, что я не слышал, как всех звали идти дальше. Сонджу гладит сына по голове, вспоминая тот случай и как волновалась воспитательница, когда на выходе не досчитались Чиу. Сонджу тогда нашёл его первым — потому что догадался, где искать. — Но разве здесь есть аквариум? Чиу хмурится на явную недогадливость Чжаня, который знает столько важных и сложных вещей, но не понимает очевидного. Он набирает в грудь воздуха и уже готов развернуться и ткнуть пальцем в направлении девушек, но Чжань успевает раньше, перехватив его ладонь одной рукой, а другую кладя себе на грудь. — Я понял, понял. Спасибо, что так хорошо заботишься обо мне. Чжань улыбается, и складка между бровей Чиу разглаживается тоже. — Однако, тебе ведь понравилось смотреть на рыбок? И благодаря тому, что тебя потеряли, у тебя было больше времени, чтобы любоваться ими. Или ты жалеешь об этом? Чиу смотрит на Сонджу, потом на Чжаня и снова на Сонджу. — Рыбки красивые. Но папа важнее. Я не хочу, чтобы за меня волновались. И мы потом можем прийти с папой и смотреть долго. А если я пришёл с группой, то нельзя отставать. — Но тогда ты не думал об этом, да? Не сразу. — Не думал. Мне потом папа сказал, что мы можем прийти ещё. — А если бы папа не смог тебя больше привести туда? — Почему? — Ну, потому что был бы занят. — Тогда в другой раз, когда не занят. — И что, вы ходили туда ещё? — Нет. — Почему? — Больше не хотелось. — Но рыбки ведь красивые? — Да. — Тогда почему? — Не знаю. — Чиу пожимает плечами. — Не интересно. — Что не интересно? — Ибо лохматит волосы Чиу мокрой рукой — и это приятно. С волос Ибо тоже капает вода. — Освежился? — щурится на него Чжань. — Ага. Так что там не интересно? — Смотреть второй раз на красивых рыбок, засмотревшись на которых в первый раз можно потеряться. — Чжань кивает на столик, где хихикают девушки. — Хочешь потеряться? — Только с тобой. Ты — самая прекрасная рыба. Фугу. Ибо лупит его по плечу, Чжань хохочет и отбивается, в ответ пытаясь защекотать. Сонджу смотрит на них, улыбаясь, потом вздыхает и начинает собирать упаковки от их завтрака в рюкзак. — Папа, а кто такая рыба фугу? — Это такая ядовитая рыба, которая при опасности надувается, как шар, и выпускает колючки — чтобы её не съели. — А зачем её хотят есть, если она ядовитая? — Другие рыбы просто не знают этого. — А она красивая? — Ну… Такая… Обыкновенная. — А почему тогда… — Чиу не знает, как сформулировать своё недоумение по поводу сравнения Ибо с колючей ядовитой рыбой, которая даже не красивая. — Мм, мне надо в туалет. Когда они с Сонджу уходят, Ибо заламывает Чжаню руки за спину и целует. — Ммм. Нас снимают. — Они просто не знают, насколько я ядовит. Ибо поднимается и вальяжно подходит к девушкам. — Можно ваш телефончик? — спрашивает он по-английски и протягивает руку, ухмыляясь на одну сторону. Девушка, которая их фотографировала, теряется, продолжая держать перед собой телефон, как щит. Ибо двумя пальцами выцепляет его, просматривает галерею и стирает пару десятков фоток — как поцелуя, так и Чиу с Сонджу. — Фотографировать людей без их разрешения невежливо, — добавляет он, возвращая телефон. Когда Ибо отходит, вторая пищит на ультразвуке что-то про то, как он нереально cool, стуча по плечу подруги кулачками. Чжань показывает ему оба больших пальца вверх. Ибо хмыкает, подхватывает рюкзак и устремляется навстречу Сонджу и Чиу, вышедшим из дверей ресторана. Чжань поднимается за ним, напоследок подмигнув девушкам в качестве компенсации, чем вызывает очередной писк. Ибо вздыхает — ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, в чём дело. — Это физические нагрузки приводят тебя в игривое настроение? Или сок манго? Или ты реально чувствуешь себя бессмертным? — Ну вот. Ты опять. Я просто не хотел, чтобы у иностранных туристок сложилось впечатление, будто грозные китайцы хотят захватить мир. — То есть, предпочитаешь вводить в заблуждение. — А кто хочет захватить мир? — Чиу снова встревает между ними, цепляясь за руки. — Рыба фугу? Она поэтому ядовитая? Сонджу смеётся, глядя на надувшегося Ибо. — Нет, — отвечает Чжань. — Рыба фугу не захватит мир. — Почему? — Я её съем. — Но она же колючая! И ядовитая. — Колючая она только когда пугается. А ядовитая только для тех, кто не умеет её готовить. Сонджу смеётся, вытирая слёзы и тычась лбом в плечо Ибо. — Кроме того, — продолжает Чжань, — рыба фугу ядовитая не сама по себе, а из-за того, чем она питается. Если кормить её хорошей едой, она тоже будет хорошей. — И не будет хотеть захватить мир? — Она не может захватить мир, как как живёт в воде, а на планете есть ещё и суша. — Но если она надуется, как шар, то сможет катиться на колючках, как… это… ну… — Перекати-поле? — Да! — Но надувается она только от страха. И кроме того, она не может жить на земле, так как не может тут дышать. Чиу останавливается и поворачивается к Ибо. — Разве ты не можешь дышать? — Разве я похож на рыбу фугу? — Значит, ты не хочешь захватить мир? «Мир, мир… — с грустью подумал Игнат, растворяясь в воздухе, — мир сам давно убит своими собственными колдунами», — вспомнилась Чжаню строка из недавно прочитанной сказочки одного русского автора. Ибо присаживается перед Чиу на корточки. — Это мир захватил меня — он прекрасный и удивительный. Я покорён его красотой и многообразием, и хочу узнать его получше — и себя вместе с ним. — И ты пойдёшь путешествовать по нему как Вэй Усянь? — Нет, Вэй Усянь — это… не я. — Это Чжань-гэгэ, я знаю! Но вы пойдёте путешествовать вместе? — А разве мы сейчас не путешествуем? Вместе. — Да! Ибо поднимается, Чиу снова хватается за его руку, и они направляются к спуску с горы. Обратная дорога значительно длиннее — она волнится по хребту, полого спускаясь к побережью, и на всём пути со стороны моря почти нет деревьев, так что открывается прекрасный вид, которым можно любоваться весь спуск. Они минуют несколько мостов через водопады и мостиков через ручейки, проходят мимо базы скалолазов, где набирают брошюрок с множеством предложений как здесь, так и на соседних склонах, знакомятся с группой скейтеров, которые хохоча мчатся вниз по гладко асфальтированной дороге с предупреждающими криками, распугивая туристов и предупреждая столкновения. Ближе к подножью Чиу устаёт, и Сонджу сажает его себе на плечи. Чжань с Ибо идут, немного отстав, позади. — Расскажешь? — М? — Что именно вернуло Вэй Усяня? Чжань жуёт губу, отворачивается, щурится на море. Вздыхает. — Возможно, мне было бы легче думать о себе, как о флиртующем со всеми подряд, чем… — Чем? — Чем ловить себя на мысли, что я хочу твоего хёна. — Только его? — Вместе. — Эта мысль так ненавистна тебе? — А тебе? — Ну… Вообще-то я тоже хочу моего хёна. И тоже хочу вместе. Так что… И я точно предпочёл бы, чтобы ты не флиртовал со всеми подряд. Потому что, даже зная, что это для тебя ничего не значит, я готов откусить голову каждому, кто может подумать иначе. Или каждой. — Мой лев! — Только с хёном — это не про поебаться. Точнее, это очень про поебаться, но далеко не только про секс. Там столько всего… — Это я уже заметил. — Ну и вот. И… Есть идеи? — Не знаю. Не представляю. Точнее, представляю… — Чжань заливается краской, — но не всё. И мы точно не можем делать это в присутствии ребёнка. Даже когда он спит. Потому что это слишком… — Слишком… что? — Слишком. Всё. Он такой… — Какой? — Не знаю. Нежный. Хрупкий. — Хён? — Да. Не в плане тела — хотя… А вообще. Податливый… — Гэ. — М? — Перестань. — Что? — Перестань говорить о нём так. И думать. Мы всё ещё на людях. — Но я не… Я… — Мгм? — Блин. Вот это я и имел ввиду. — Он настолько тебя заводит? — Это происходит незаметно. Я думаю о нём как о человеке — или даже как о проблеме — а потом… — А потом? — Но, возможно, это из-за тебя. — Из-за меня? — Да. Когда мы с ним вдвоём, то всё гораздо спокойнее. А когда ты рядом — особенно, когда ты рядом с ним… — Моя мега-сексуальная аура окрашивает всё в тона секса, я понял. Чжань пихает Ибо в плечо, тот ржёт, пихает его в ответ и тут же обхватывает за талию, притягивая к себя. — Гэ, я ужасно соскучился. Я готов лезть не то что на стены — на скалы. Без страховки. — Чего это ты соскучился? — Ты бросил меня сегодня утром, оставил одного в холодной постели… Было так одиноко… — Ты сейчас прикалываешься? — Вообще-то нет. Я действительно… Постоянно. Я бы хотел не отлепляться от тебя ни на минуту — тем более зная, что через десять дней мы снова разъедемся… — Но ты сам предложил встретиться здесь всем вместе. — Да. И я не жалею. Просто… хочется — неимоверно. — Мы могли бы жить в разных домиках. — Нет. — Нет? — Нет. Я хочу попробовать… — Что попробовать? Только не говори… — Да. Я хочу попробовать жить вместе. — Но мы не можем жить с ребёнком и… Как ты себе это представляешь? — Никак. Пока — никак. Но я этого хочу. Я больше не хочу этого раздрая, этой тоски и сожалений, этих жертв… — Каких жертв? Я чего-то не знаю? — Ты всё знаешь. Просто… Ибо ерошит волосы. — Просто мне кажется, от этого страдают все. Я раньше думал, что всё устаканется, как-то наладится, что их ребёнок их как-то… Но нет. И я не знал, что и Чиу… Что это и на него так влияет. — Это да. Но это их жизнь. — Вот… Да. Я тоже так думал. Но — нет. Не только. Потому что мне тоже не всё равно. Слишком. — Настолько, что ты готов… — Я не готов. Точнее, я не уверен… Я не знаю. Поэтому хочу попробовать. — Поэтому мы здесь. Вместе. — Да. — …Настольно, что ты готов на стену лезть. На скалу. Без страховки. — Ну, это потому, что ты… — Нет, это потому, что вместо того, чтобы всё это время посвятить друг другу, мы занимаемся решением чужих проблем. — Он не чужие! — Раз не чужие — значит, ты готов. — Да? — Нет? — А… — Что? — А ты? — А что я? Что я… Что я могу сделать? Что я могу, Ибо? — Ты — всё. Ты можешь всё. Ты всемогущий, самый прекрасный и мудрый… — Не подлизывайся! — Разве это не правда? — Я серьёзно. — Тогда просто… Просто поддержи меня, ладно? Просто поддержи. И если я буду хотеть сделать глупость — помоги мне это понять. — И сделать? — И не сделать. — А как же то, что «лучше сделать, и жалеть, чем не сделать, и жалеть»? — Хён уже сделал… — И он жалеет? — А ты не видишь? То есть, он несомненно любит сына, но… — Но? — Но ты же видишь, какой он. — Какой? — Ну… Не счастливый. — Я тоже после сотрясения, наверное, не прыгал бы от счастья. — Ты понимаешь, о чём я. Чжань вздыхает. — Ладно. Понимаю. Ибо переплетает их пальцы и улыбается. Он пытается унять улыбку, но она снова и снова возвращается — и он сдаётся, смиряясь с тем, что после будут болеть щёки — он знает, как это бывает, когда так… Потому что когда он с Чжань-гэ — всегда так. На побережье Чиу уже клюёт носом, и Сонджу несёт его на руках, торопясь в дом, чтобы уложить. Чжань и Ибо заходят в продуктовый — сегодняшний поздний обед они будут готовить сами. Вернувшись домой, они застают тишину. Сложив пакеты с продуктами на столе в зоне кухни, они вдвоём идут в душ, стараясь не шуметь — жара ко всем немилосердна, особенно спустя полдня на солнце. Они — честное слово — ничего такого не собирались… Но… да. Поэтому, сполоснувшись, пока Чжань моет голову, Ибо выпрыгивает из душа в полотенце — на всякий случай — с намереньем добыть из спальни смазку — и видит Сонджу, стоящего на веранде лицом к морю, обхватившего себя руками. Он наверняка слышал, когда они вернулись, и знал, что они в душе. Вдвоём. Ибо прошлёпывает мокрыми ногами по тёплым плитам пола на веранду и тянет Сонджу на себя. — Пойдём. — Куда? — голос Сонджу хрипит. — К нам. С нами. — Но… — Мы так хотим. — Но… — Хотим тебя. А ты? — Я? Я не… — Не хочешь? — Я не… — Нет? — Нет. Я не не хочу. — А если проще? Сонджу вздыхает и сдаётся, идёт за Ибо, по его мокрым следам, в оглушительном бое своего сердца. Ибо заглядывает в ванную комнату первым. Растягивающий себя Сяо Чжань — зрелище не для слабонервных, а Сонджу и так волнуется… Ибо не хочет, чтобы он сбежал. — Гэ? Это мы. — Угу, я понял. — Да? — Да. Слишком ты долго… — Блин, точно. Забыл. Ибо растерянно смотрит на Сонджу. — Увидел тебя — и забыл, что шёл за смазкой. Брови Сонджу ползут наверх, глаза распахнуты, сердце стучит так громко, что слышно даже за шумом воды. — Я щаз, я быстро. Стой тут. Никуда не уходи. То есть, раздевайся. Гэ тебе поможет. — Да я… Я сам… — Хорошо, сам. Как хочешь. Ибо хлопает Сонджу по груди и исчезает за дверью. Тут же слышно, как он чертыхается, поскользнувшись, а потом шаги затихают в спальне. Сонджу смотрит на стоящего к нему спиной Чжаня. Тот намыливает голову, что-то напевая себе под нос. Да, намыливает второй раз. А что ещё делать, чтобы не смущать, не спугнуть эту трепетную лань… Сонджу стаскивает с себя рубашку, потом шорты. Когда он нагибается, чтобы переступить через них, Ибо прижимается сзади и запускает руки ему в трусы, оглаживая ягодицы, и шепчет в ухо. — Молодец. Хороший мальчик. А теперь давай снимем это. Он приспускает трусы сзади, и Сонджу, судорожно вцепившись в них спереди, потихоньку расслабляется, позволяя себя раздеть до конца. Ибо толкает его под душ, а Чжань берёт за руку и притягивает к себе. В кабинке тесно, и встать получается только вплотную. Они вдвоём моют Сонджу, пока он привыкает… Или не привыкает — потому что сердце продолжает колотиться. Чжань моет ему голову и плечи — да, он сегодня королева шампуней. Почему не король? Потому что король всегда один — и это место занято. Сам же король моет Сонджу ноги. И если бы они только мыли… Чжань смотрит на него этими своими невозможными глазами — так близко… Потом наклоняется к плечу и что-то шепчет — не разобрать — потом целует в плечо, в ключицу, в подбородок, в щёку… Ибо сначала возится внизу, поднимаясь своими невозможными ладонями всё выше, оглаживая бёдра, ягодицы, мошонку… И тоже целует… Сонджу пытается сдержать стон — он не уверен, что получилось. Это всё так… слишком. Слишком хорошо. Слишком желанно. Слишком тесно. Чжань кладёт подбородок ему на плечо и шепчет Ибо, который уже поднялся, огладив бока, обхватив торс и прижавшись к спине, давая почувствовать своё возбуждение. — Если Чиу проснётся — мы тут не услышим. — Мгм. Сонджу слышит имя сына и старается вырваться из марева чувств и плена тел — но его не пускают, медленно, шаг за шагом, выводя из душа, из ванной комнаты, ведя в их спальню. Прохладный ветерок — предвестник дождя — колышет занавеску, приводит в себя. Но его, кажется, всё равно не собираются отпускать. Ибо закрывает за ними дверь — и Сонджу слышит шорох задвижки. Чжань ведёт его за собой на кровать, забирается сам, тянет следом. Ибо подталкивает его сзади, целуя, гладя. Сонджу пытается спастись, зарывшись лицом в подушку — но она пахнет Ибо, и это последняя капля — он едва не кончает, со стоном пережимая член у основания — благо подушка глушит этот звук. Ибо наваливается ему на спину и шепчет куда-то в загривок. — Хён, как ты хочешь, м? Дашь мне тебе отсосать, или позволишь гэ сесть на тебя? Он очень хочет. Сонджу при всём желании не мог бы ответить, даже если бы знал ответ. Но он не знает. Он вообще ничего не понимает. Желание обволакивает его плотным коконом — своё, чужое… Совместное. Оно заполняет его, затопляет… Он пытается развернуться, чтобы увидеть Ибо, но в этот момент Чжань кладёт ему руку на член, и Сонджу кончает, закусив стон на запястьи. Его переворачивают на спину, и Чжань нависает над ним, ухмыляясь, одной рукой упираясь сбоку от головы, а с пальцев другой слизывая сперму. Его, Сонджу, сперму. Лицо Сонджу горит неимоверно. Он зажмуривается, но дьявольская ухмылка печёт сквозь веки. Когда он открывает глаза, Чжань всё ещё улыбается, а потом его рот образует красивую о, и он издаёт тихий стон, больше похожий на мелодичный выдох. Ибо мерно покачивается за его спиной. Он… Чжань опускает голову, и начинает выцеловывать дорожки на груди Сонджу — тогда становится видно, как Ибо держит его за талию, входя и… Поцелуй у края губ робкий, будто вопрошающий. Сонджу минимально поворачивает голову, встречаясь с Чжанем губами. И тот целует его… И стонет ему в губы. Соприкасаясь с ним грудью, Сонджу чувствует толчки Ибо, а Чжань будто нарочно трётся об него, выгнувшись кошкой. — Гэ, больше не могу! — Ибо вколачивается резче и быстрее, потом обхватывает одной рукой его талию, наваливаясь сверху, а другой жёстко надрачивая готовый излиться член — и они с Чжанем кончают синхронно, со стоном в унисон, а затем валятся сначала на Сонджу, а потом сползая на бок. — Как подростки, — шепчет Чжань, томно прикрыв глаза, стараясь отдышаться. — Угу, — Ибо целует его в плечо — ему нечего сказать в своё оправдание. Он действительно чувствует себя подростком. И он счастлив. Спустя полчаса, приняв душ — на этот раз по очереди — они собираются в гостиной. Ибо под руководством Чжаня разбирает продукты, Сонджу растёкся по дивану, отчаявшись собрать себя и просто принимая этот факт как есть. Он готов помочь, делая то, что скажут, но рассуждать сам он сейчас не в состоянии. Ибо поглядывает на него с тревогой, Чжань — с улыбкой. На самом деле Чжань думал, что проще всего им с Сонджу будет найти общий язык в процессе приготовления еды — однако теперь, глядя на эту расплывшуюся медузу, он понимает, что тот не был готов к такой степени близости и, в отличие от Чиу, который сразу принял Чжаня за своего, переживает значительные сложности в связи с этим. Поэтому он отправляет Ибо приводить в чувства их нежный эдельвейс, а сам погружается в готовку. — Хён, — Ибо плюхается рядом. — Ты как? — Мм? Нормально. — Угу, я вижу. — Правда. — Ладно. Ибо переплетает их пальцы, подносит к лицу и целует костяшки Сонджу. — Поговори со мной. А то видишь — прогнали. Ничего не доверяют… Ибо выпячивает нижнюю губу, и Сонджу смеётся, глядя на него и видя перед собой того же Ибо, что был 12 лет назад. — Я… Я бы хотел. — М? Чего? — Я бы хотел… С вами… Ещё. — Мы тоже. Мы тоже хотим с тобой ещё. Сонджу кивает, а потом откидывается на спинку дивана и глубоко выдыхает, прикрыв глаза и коротко сжав пальцы Ибо. Этого пока достаточно. Когда в дверях появляется заспанный Чиу, еда практически готова, и весь дом полнится аппетитными ароматами. — Вкусно пахнет. Голос сына мобилизует Сонджу, и он поднимается, подходит, целует в макушку и помогает усесться за стол, пододвигая приборы и наливая в стаканы воду и сок. Чжань задумчиво наблюдает за ними. Ибо садится за стол с противоположной стороны, а Чжань выставляет горячее посередине. — Приятного аппетита. За окном полыхает молния, и вскоре раздаётся гром. Начинается дождь. Шелест капель по листьям и крыше, стук палочек, хруст салата — Сонджу впервые слушает всё это будто на выкрученной до предела громкости. Будто раньше он всё слышал как в тумане, а теперь звуки чёткие и резкие, чуть ли не до боли. Связных мыслей всё ещё нет, но ощущения от всего непривычно яркие. Наверное, это должно бы было удивлять, но на удивление его не хватает — и он просто слушает. После еды он берётся сам перемыть всю посуду, не будучи в состоянии как-то внятно это аргументировать, но его «мне это нужно» оказывается достаточно. Ибо принимается всё вытирать, а Чжань с Чиу заполняют стол письменными принадлежностями. Рисунки сопровождают всё более мелкие китайские иероглифы, строки на корейском и слова на латинице. Чжань рассказывает, сравнивая понятия в языках и культурах — и Чиу им полностью очарован, старательно переписывая всё, что ему поручают. Сонджу, закончив с посудой, перемещается на диван в зоне гостиной, но слушает, о чём говорит Чжань, и что спрашивает Чиу. Ибо выходит на террасу, чтобы ответить на звонок и никого не отвлекать. Удивительно, как Чжань умеет объединять самые, казалось бы, не связанные вещи. Что-то из этого знакомо Сонджу, что-то нет, но он никогда бы не подумал рассматривать это в таком ключе, и уж точно не догадался бы рассказывать это ребёнку шести лет. Он чувствует себя лишним — но не потому, что все сейчас заняты, а потому, что он не такой, как они — ему нечего дать никому из них, даже собственному сыну, и вполне возможно, что именно поэтому тот и завалил вступительный тест. Вещи, развлечения… Да, Сонджу много времени проводит с сыном, но для самого главного этого оказалось не достаточно. Да, его сын многое успел попробовать за это время, и многому научиться, но хаотичность всего этого привела к одной маленькой недостаче, которая повлияла на всё. Да, Сонджу мог бы стать лучше, но Чжань и Ибо уже лучше — намного, несопоставимо. И неудивительно, что сыну настолько интересно с ними — потому что они сами могут научить его, без посредников, без других учителей. А что может он сам? Зачем он такой… Кому он такой нужен… — Привет, красавчик. Один тут отдыхаешь? — Ибо плюхается рядом с ним, и у Сонджу возникает чувство дежавю. Ибо заглядывает ему в лицо. — О, как всё запущено… Пойдём пройдёмся, дождь уже закончился. — Он вскакивает, хватает Сонджу за руку и тащит за собой наружу. Мокрая листва на кустах рядом с домом роняет тяжёлые капли, когда Ибо проходится по ней рукой. — Чего хандрим? Сонджу вздыхает. — Если тебя впечатлил великолепный Чжань-гэ — то это не повод… Удивительно, как Ибо умеет считывать… — Меня тоже ломало — долго, больше года — пока я не увидел, как он ломается, и как ничто из того, что он знает и умеет, его не спасает. И это было страшно — потому что кто поддержит того, кто выше всех? И знаешь, что он мне тогда сказал? Вообще-то самое очевидное: поддержка идёт снизу. База решает всё — хотя может показаться, что наоборот. Но нет. И я понял. Потому что ты тогда как раз был в армии, и я ещё был зол на тебя, и мне некому было… В общем, я тогда увидел со стороны, как может быть нужен такой… Каким ты для меня… был. И когда ты ушёл… — Я не ушёл! — Ты понимаешь, о чём я. Мне было… Может быть именно то, как плохо было ему, вынудило меня самого держаться, стать сильнее. Он выбрался, но это слишком дорого ему обошлось. Точнее, не обошлось — потому что такое так просто не заканчивается, как ты понимаешь. И мы ругались из-за этого тоже. Ссорились, расходились и сходились обратно — потому что нет никого, нет никого ближе и роднее. И хорошо, что ты тогда был недоступен — я это прочувствовал очень ярко. Мы, возможно, именно благодаря этому и помирились тогда — потому что если бы это затянулось… Так что, это ты виноват в том, что мы вместе. — Ну да, конечно. — Ты не знаешь — но я знаю. И да, я тогда поставил себе задачу жить без тебя — надеялся, что хотя бы ты будешь счастлив, потому что семья, ребёнок — тебе есть о ком заботиться… А я сосредоточился на своей жизни… С Чжань-гэ. Но, ты знаешь, слишком много огня… Никто из нас не тихая гавань. И если бы мы были заперты год наедине, то, наверное, сожрали бы друг друга. А так… В общем, как есть сейчас — идеально… Я так думал. И я до последнего надеялся, что если ты… хотя бы когда ребёнок подрастёт — потому что я тоже не знал бы, что с ним делать, с совсем маленьким. Но если она сама уже прямым текстом говорит… — Ибо-я, это правда не твоя забота. Ты же понимаешь, что это просто твоё имя… — Моё имя она могла использовать как угодно, а не предлагать… — Ты не обязан… — Не обязан. Но я хочу. Давно хотел. И вот теперь, когда она сказала, я понял, что у меня больше нет причин отказывать себе в том, чтобы сказать тебе об этом. Я думал, что сын — причина, по которой мы с тобой не можем быть вместе. Но она сделала его причиной вернуть мне тебя — и я этого хочу, всегда хотел. Можешь считать меня жадным, эгоистичным — всё так. Ты — мой. И я хочу тебя себе. И для твоего сына я хочу быть больше чем каким-то дядей. И я… Я тоже многого не умею — но я учусь. И у меня есть козырь — Чжань-гэ. И он меня побьёт — и будет прав. Но я хочу всё. Так и знай. — Зачем я тебе? Тем более вам. — О, вот это очень правильный вопрос. Я, понимаешь, не справляюсь. Я могу заработать много денег, но при этом чувствую себя, как лист на ветру. Я не могу преподавать. Могу показать, вдохновить, сделать вместе… Но я всё ещё чувствую себя ребёнком, который охотнее учится, чем учит. И у Чжань-гэ терпения на меня не хватает от слова совсем. В итоге мы как два разных пламени пляшем друг вокруг друга — что, несомненно, горячо… Но я бы хотел мочь его удержать — не запереть, не тормозить, а дать то надёжное пространство, в котором он мог бы творить, а не метаться. Но я не могу — потому что я не такой. И, в общем, как это ни странно, но я скучаю по Вэй Ину. Тогда я не хотел, чтобы роли мешали, но теперь думаю, что это не гэ вжился в роль, а роль позволила ему быть собой — дала ему тот контекст, в котором он мог перестать притворяться кем-то другим. Потому что, возможно, он гораздо больше Вэй Ин, чем кажется. И я скучаю по нему такому… А ты… Ибо вздыхает, смотрит на Сонджу, проводит, едва касаясь, кончиками пальцев по его предплечью. — А ты — та алхимическая печь, в которой мы превращаемся в эликсир жизни. С тобой мы оба одновременно и спокойнее, и ярче. Во всяком случае я так ощущаю себя — и так вижу его. И… Я не знаю, как именно это должно быть, но я чувствую, что мы вместе — это правильно. И… мне тебя очень не хватает. И мне тебя не хватало и для себя, и для него. Но я думал, что тебе это не нужно… Но ведь он тебе тоже нравится, хён? Сонджу вдыхает влажный вечерний воздух, раскидывает руки в стороны, потягивается. — Я не понимаю, Ибо-я. Ты говоришь метафорами, а я, наверное, совсем поглупел. — Мы тебя хотим. Этого достаточно? Сонджу смеётся. Ему легко, как уже не было давно, хотя ещё полчаса назад его съедала горечь ненужности, собственной неудовлетворённости, никчёмности. Он всё ещё не знает, зачем и почему, но он верит Ибо. Ибо говорит, что он для него основа, а Сонджу ощущает его таковым для себя. Может быть в этом и есть смысл… — Луна сегодня очень красивая**. Сонджу с удивлением оглядывает небо. Да, завтра праздник фонарей, и сегодня луна уже круглая — но её не видно за облаками, которые ещё не рассеялись после дождя. Ибо смотрит на него и тоже смеётся. — Как думаешь, нас ещё не потеряли, о, луноликий? Сонджу смущается, но мысль о сыне заставляет обернуться. Окна домика светятся приятным жёлтым светом, на веранде пусто, и Чжань наверняка бы позвонил, если что. И всё же он не хочет давать повод для беспокойства. — Вернёмся? — Вернёмся. Но я хочу, чтобы ты знал, что мы будем ждать тебя сегодня ночью. — Но я… — Ты можешь прийти, когда захочешь. Или не прийти. Но мы будем ждать. Потому что мы хотим, чтобы ты пришёл. И этому желанию некуда деваться. Даже если ты спишь. — Я… Ладно. Я понял. — Хорошо. Когда они возвращаются, Чиу подхватывает со стола рисунки и спешит показать их Сонджу и Ибо. Он старательно объясняет, но слова уже путаются, а он трёт глаза и зевает. Очевидно, дневного сна не хватило, чтобы восстановить силы после прогулки на гору. Сонджу уводит его чистить зубы и укладываться спать, а Ибо садится на его место за стол. — Сяо лаоши возьмёт в ученики этого недостойного? — А не слишком ли великовозрастен этот ученик? — У Сяо лаоши всегда есть чему поучиться — он бесконечно мудр и… Ай! За что? — Скажи ещё, что бесконечно стар. — Ни в коем случае! Сяо лаоши бесконечно юн… Ащщ! Да что опять не так? — Так долго, что аж бесконечно? — Сяо лаоши бесконечно жесток к этому недостойному. — Ты ещё не знаешь, что такое жестокость. — Не сомневаюсь, что Сяо лаоши непревзойдён ни в чём — даже в этом. Ну что? Ибо выпячивает губу, Чжань цыкает и закатывает глаза. — Ты же и пяти минут не посидишь спокойно. — А это плохо? — Смотря для чего. — Для тебя. — Для меня ты слишком далеко сидишь. — Понял. Принял. Ибо буквально выскакивает из-за стола и сгребает в охапку Чжаня, который старательно складывает листы в альбом и карандаши в пенал. — Что ты творишь? — Я тебя поймал. Теперь ты моя добыча, и я тащу тебя в свою нору. — Ненасытное чудовище. — Да, это я. Сонджу слышит, как скрипит дверь в соседнюю спальню. Он готовится рассказывать Чиу истории, но ребёнок настолько переполнен за сегодня, что засыпает почти мгновенно. Сонджу тоже закрывает глаза и малодушно думает, что если он сейчас уснёт, то никаких решений принимать не нужно — он не пришёл, потому что спал, а не потому что… Что? Он хочет и боится одновременно. Он всё ещё не знает, зачем это им. Его Ибо давно уже не тот мальчик, который нуждался в его поддержке. А Сяо Чжань вообще… Возможно, ему хочется поэкспериментировать, пощекотать нервы себе и Ибо, развлечься — в конце концов они в отпуске, и где как не здесь делать то, что обычно нельзя или по разным причинам недоступно. То, что для Чжаня он просто игрушка — более чем вероятно. Как и Чиу. Но… Сонджу думает, чего хочет он сам. Его тянет к Ибо, как и в самом начале. И если сначала он думал, что это в первую очередь желание заботы, то теперь это чувство реализовывается иначе. А секс… Да, ему хотелось бы… Он хочет узнать, как это, с ними двумя. Возможно, этого достаточно? Просто секс. Маленькое приключение на отдыхе. Больнее всё равно не будет — больнее уже некуда. Или есть? Сонджу решает выйти на кухню за водой. Не то что бы ему сильно хотелось пить, просто… Не спится. Но когда он выходит и видит голубую полоску лунного света в приветливо приоткрытой двери соседней спальни, его будто примагничивает туда — и он решает не сопротивляться. Тела на залитой лунным светом и будто тоже сияющей постели кажутся тёмными. Чжань лежит на спине с расставленными и согнутыми в коленях ногами, а Ибо сидит перед ним на коленях, левой рукой поглаживая по голени и бедру, а правой плавно потрахивая пальцами. Когда Сонджу входит, Ибо оборачивается к нему и замедляет движения рукой, а Чжань отнимает от лица предплечье, которым, очевидно, глушил стоны. Сонджу в нерешительности замирает. — Закрой дверь и иди сюда, — шепчет Ибо, и его голос отдаётся в голове как собственная мысль. Сонджу может только повиноваться. Он запирает дверь, подходит и опускается коленями на край кровати. Ибо хлопает по постели рядом с собой между ног Чжаня, а потом смещается, давая больше места. Чжань шире разводит ноги и отводит в сторону колено, которое Сонджу тут же подхватывает и кладёт в сгиб своего локтя, оглаживая бедро. Ибо легонько толкает его плечом в плечо и склоняется к уху. — Чжань-гэ великолепен. И он очень хочет, чтобы ты сделал ему приятно, — шепчет Ибо и передаёт тюбик смазки. Всё это кажется настолько нереальным в магическом лунном свете — и шелестящий шёпот Ибо, который проникает прямо в сердце, и блеск смазки между ягодиц самого красивого человека Китая, который почему-то не Ибо, и который, при наличии Ибо, почему-то хочет, чтобы приятно сделал ему именно Сонджу. Сонджу не может сопротивляться. Он гладит эти длинные крепкие ноги, перебирая волоски, будто чтобы убедиться, что это тело реально. Чжань едва заметно подаётся ближе — но этого достаточно, чтобы Сонджу ощутил его желание. Возбуждение накатывает волной — и вот он уже приставляет свой член к пульсирующему в ответ на прикосновение входу. Сопротивление минимально — Ибо действительно хорошо его подготовил. Их обоих. Он несколько раз подаётся вперёд, входит до упора, поднимает взгляд на лицо Чжаня и встречается с почти демонической ухмылкой — но Ибо не даёт ему отстраниться, придерживая за плечи и вплотную прижимаясь к спине. — Всё хорошо, — шепчет Ибо, подталкивая вперёд. — Чжань-гэ очень рад. Двигайся, — и подталкивает снова. Сонджу подхватывает Чжаня под попу, приподнимая, и толкается сильней, срываясь на быстрый ритм, замедляясь и снова ускоряясь, а потом наваливается на него, складывая почти пополам. Он дышит ему в грудь и не решается поднять взгляд, пока Чжань сам не гладит его по щеке, приподнимая подбородок. — Смотри на меня, — выдыхает он, и Сонджу смотрит. Омуты глаз засасывают, и Сонджу забывает, кто он и где — остаётся только бешеный ритм сердца, сбитое дыхание, движения бёдер и возбуждение, готовое выплеснуться через край. — Кончи в меня, — это приказ, который Сонджу считывает по губам, так как никакие звуки не в состоянии сейчас пробиться сквозь грохот его сердца — он повинуется ему, и его стон глушит прижавшаяся к губам ладонь. Ибо обхватывает его поперёк груди, утягивая на себя и укладывая сбоку от Чжаня, пока тот вытирает лужицу спермы на своём животе, а потом разворачивается на бок и приподнимается на локте, заглядывая Сонджу в лицо. — Ты позволишь? Сонджу не понимает, о чём речь, пока Ибо не прикасается к его промежности, и просто кивает — потому что отказ как опция сейчас ему явно не доступен. Ибо склоняется над ним, коротко лижет в губы, толкается языком и целует — сначала легко, а потом всё более жадно, будто пытаясь выпить его. Или съесть. Ибо гладит его, ласкает яички и сжатое колечко мышц, шепчет что-то, обдавая ухо горячим дыханием, и трётся о бедро своим внушительным возбуждением. Ибо хочет его — и это всё, что Сонджу нужно знать. Он готов отдаться ему без остатка, он хочет принять всё, что Ибо хочет ему дать. Он принимает позу человека, которого только что трахал сам, и это ещё больше размывает чёткость происходящего. Боль от проникновения немножко отрезвляет — всё же у него слишком давно никого не было — но это только помогает яснее увидеть лицо Ибо и его обеспокоенность сорвавшимся с губ Сонджу стоном. — Всё хорошо, — шепчет Сонджу. — Двигайся. — И эхо собственных слов снова вызывает ощущение дежавю. Ибо двигается медленно, плавно, давая привыкнуть — он гладит Сонджу по лицу и по волосам, целует, трётся носом и снова шепчет — и Сонджу снова ничего не может разобрать. Но когда он обхватывает его член своей ладонью — такой знакомой, такой желанной и любимой — Сонджу накрывает лавиной воспоминаний, чувств и ощущений — и оргазм теряется где-то среди них. Дыхание перехватывает… — Дыши, хён, пожалуйста, дыши! Сонджу с хрипом вдыхает и выдыхает. Это больно. Ибо крепко обнимает его, наваливаясь всем собой и прижимаясь щекой к щеке, а в ухо Сонджу скатывается слеза. Чжань смотрит на всё это в смешанных чувствах. Вежливее было бы уйти, но… Приручить Сонджу не сложно, но ещё легче спугнуть — поэтому он остаётся. И смотрит. В конце концов, смысл был не в том, чтобы вернуть ему Ибо, а в том, чтобы узнать, возможно ли это вместе… Реакцию Ибо можно было предположить, но видеть её от этого не менее… остро. Когда Ибо поднимает заплаканное лицо и шмыгает носом, Чжань подаёт ему салфетки. — Мм, — это всё, что сейчас может сформулировать Ибо. Сонджу гладит его по спине, хотя сам выглядит не менее потерянным. Трое детей в доме под его ответственность — это многовато, думает Чжань. Но быть полностью готовым — это никогда не про него. Так что… Он придвигается вплотную к Сонджу и вытягивается рядом. Ибо подгребает их под себя, но так лежать совсем неудобно, потому что он не может положить голову на обоих одновременно, чтобы слышать под ухом стук обоих сердец. Его возня и сопение напоминают ежа — Чжань со смешком укладывает на него руку, прижимая, и Ибо затихает, обнимаемый с обеих сторон. Вообще, им бы помыться… — В душ? — шепчет Чжань, когда Ибо перестаёт жадно вжиматься и его хватка немножко ослабевает. — Мм, — Ибо приподнимается, оставляя несколько поцелуев на плечах обоих, а потом тянет за руки за собой. — Вместе. После душа Сонджу нерешительно останавливается в коридоре между двух спален. Ему нужно вернуться к сыну, чтобы он не проснулся один, но… — Спасибо, хён, — Ибо снова целует и гладит его по плечу и спине. — Иди к нему. Сонджу кивает, получает такой же кивок от Чжаня из-за спины Ибо и направляется к себе. Теперь луна заливает своим светом их с Чиу спальню, и Сонджу задёргивает плотные шторы. Но как спрятать от себя то, что уже видел и пережил?

♦♦♦

Утром за завтраком Ибо говорит, что ждёт курьера с посылкой — так что, если они куда-то собираются, то без него. На что Чиу отвечает, что раз он никуда не собирается, то и они никуда не идут — ведь так? Чжань хочет было съехидничать, но вспоминает ночь — и прикусывает язык, кивая молча. Они ставят лежаки рядом с домом в тени баньяна. Три — потому что Чиу однозначно нравится лежать на песке, если вообще — ведь так гораздо больше места, и можно развалиться как угодно, и перекатываться, и копаться — закапываться и выкапываться, пересыпать сухой песок и строить из мокрого… Они с Сонджу вдвоём идут купаться, а когда возвращаются — свободен оказывается тот лежак, что в центре. Чжань в солнечных очках запрокинул голову, подложив под неё руки. Руки Ибо сложены на животе, он барабанит пальцами, глаза его закрыты, но краешек губ подёргивается в еле сдерживаемой улыбке. Никто ни на кого не смотрит. Детский сад. Сонджу качает головой, улыбаясь, и занимает место в центре. Ибо тут же поворачивается к нему. — А ты знал, что утконосы, вылупляясь, пробивают скорлупу яйцевым зубом, который сразу же после этого отваливается? — И не только утконосы, — подаёт со своей стороны голос Чжань. Это, очевидно, не требует ответа, и Сонджу просто смеётся. Чиу тоже хочется поучаствовать, но он не знает как — поэтому начинает просто посыпать их ноги песком, глядя, как по-разному он струится в зависимости от формы голени и наличия волосков. Особенно интересно смотреть, как песок просыпается между пальцев, если кто-то смешно растопырит их — и у всех это получается по-разному. — А почему у тебя кривые пальцы? — спрашивает Чиу, теребя мизинец Ибо, а потом тыкая в большой. — Это из-за обуви для скалолазания, да? Ибо шевелит пальцами, рассматривая их, будто видит впервые. — Нет. Не только. Но, скорее нет. Я ведь относительно недавно занялся этим… — А почему тогда? — Понимаешь, — Ибо потирает переносицу и скашивает взгляд на Сонджу, — я уже давно и слишком часто надеваю неудобную обувь, танцую в ней… — А зачем? — Я её рекламирую. — Зачем ты рекламируешь неудобную обувь? — Ну, она не вся неудобная… Сейчас я больше могу выбирать сам, но так было не всегда, хотя и раньше я старался выбирать то, что мне нравилось, и что было действительно удобным. Просто… Дело не только в этом. Ибо замолкает, разглядывая ноги Сонджу. Чиу терпеливо ждёт. Дэ, этому он научился. — Когда у тебя есть цель… То есть, у меня… Точнее, когда вообще у человека есть цель и яркое желание её достичь, то что-то другое — иногда даже почти всё — уходит на второй план и дальше… Чтобы не мешать, не отвлекать. Это всё ещё важно, но уже не ощущается таковым, не в достаточной степени для того, чтобы отвлекаться. И это желанно — такая концентрация, такая смена приоритетов — потому что так гораздо легче достичь цели, не мучаясь сомнениями и мыслями о чём-то другом. Но… Также поэтому невозможно заботиться о том, что становится менее важным — потому что это ускользает от внимания, даже если смотришь на это и видишь, осознаёшь… И это опасно в том смысле, что так можно упустить что-то действительно важное, стремясь к каким-то сиюминутным целям. — А ноги — это важно? — Ноги — это важно. Вообще важно следить за телом. Но также важно понимать, зачем это тело вообще есть, чтобы не только следить за ним… То есть, нужен баланс. — Да, папа говорил, что если бы ты боялся поцарапаться, то никуда бы не полез. — Да… Но также нужно понимать, куда лезешь, рассчитывать свои силы, заботиться о страховке и знать, как всё сделать правильно, чтобы… — А мы видели, как дядя Алекс лез на башню. Без страховки. — Дядя Алекс уже очень много лет лазит без страховки и очень хорошо знает возможности своего тела. Но чтобы их узнать, и при этом не убиться, нужно много тренироваться и сначала лазить со страховкой. И всё равно даже сейчас бывает, что дядя Алекс повреждает себе что-то, и потом нужно время на восстановление, хотя он очень старается не рисковать. — А ты? — Я? — Ты стараешься не рисковать? — Да, я… Я очень стараюсь. Потому что… — Ибо поднимает взгляд на Чжаня, который с внимательным прищуром следит за беседой, и тот фыркает и отворачивается. — Потому что, когда я лезу, я максимально сосредоточен в моменте именно потому, что у меня есть то, что я никогда и ни при каких условиях не могу забыть. Не хочу забывать. То, что для меня важнее всего. — Почему важнее? — Потому что… — Ибо переводит взгляд на море, на горизонт и, кажется, ещё дальше, а потом пристально всматривается прямо в глаза Чиу. — Потому что человек не растёт в пустоте. Потому что мир удивителен в своём многообразии, но всё оно только развлекает человека, тогда как растёт человек только с человеком, только с человеком находя путь к самому себе. — Почему? — Не знаю. Я не уверен в том, почему это так работает, но уверен в том, что это именно так. Во всяком случае, у меня это именно так. Чиу кивает и снова посыпает его ноги светлым песком, задумчиво следя за вьющимися песчаными струйками. Он хмурится, потому что здесь явно чего-то не хватает. Он переводит взгляд на стопы Сонджу, потом Чжаня, потом поднимает взгляд на него самого — Чжань весело подмигивает ему, и Чиу улыбается в ответ. — Видишь ли, — Чжань зачерпывает горсть песка, поднимает кулак и раскрывает его, просыпая и зачерпывая снова и снова, — люди в каком-то смысле похожи на растения — они тоже бывают очень разными. Вот, например, дерево, — Чжань кивает на баньян. — У него есть корни, которые удерживают его и питают, есть ствол, который стабильно поднимает вверх листья, и есть листья, которые, опять же, питают его — и каждая часть важна. Чиу сосредоточенно кивает, и Чжань продолжает: — Но дерево неподвижно. Оно может со временем менять форму, наползая на что-то или сгибаясь под давлением постоянного ветра, но очень медленно. Его стабильность делает его уязвимым при смене обстоятельств. Дерево даёт приют многим существам — животным, птицам, насекомым… Но все они вольны прийти и уйти, а оно — нет. Чиу подозрительно щурится на Сонджу, но тот лежит с закрытыми глазами, сложив руки на животе и перебирая пальцами — очень похоже на то, как недавно делал Ибо. — И есть более гибкие растения — например, вьюнки. Они сами не могут подняться, но они могут заползти на что угодно — хоть на отвесную скалу, хоть на дерево, хоть на башню. Без страховки. И без риска для жизни. Они ветвятся и гнутся, постоянно подстраиваясь, меняя направление в соответствии с оптимальным освещением — они используют стабильность других, иногда даже с ущербом для жизни тех деревьев, которые дали им возможность подняться. — Растения-паразиты? — Не все вьюнки паразиты, но некоторые — да. Чжань прищуривается против солнца, вглядываясь в хмурое лицо Чиу — тот упрямо выпятил нижнюю губу и явно ждёт продолжения, неудовлетворённый таким примером. Чжань смеётся. — Да, вот таков мир. Но это ещё не всё. Потому что есть, например, кактусы. Деревья и вьюнки могут терять жизненно важную листву, когда слишком мало света или тепла, оставляя голые ветви… А кактус — это сплошной лист. Он тоже не гибкий, но ему это и не надо. Его задача — сохранить как можно больше воды, не растрачиваясь на всё остальное. Он очень целеустремлённый, ага. — И колючий. — И колючий. Чжань демонстративно поворачивает голову в сторону Ибо, и тот закатывает глаза, переплетая руки на груди. — У него нет коры, чтобы защитить мягкую сердцевину — и поэтому у него бывают очень большие, длинные и твёрдые… эм, да… острые колючки. Ибо фыркает и краснеет ушами. — И всем этим растениям нужна своя почва, свои особые условия, которые оптимальны для развития каждого — для всех разные. — Но ведь вьюнок может жить на дереве! — Может. И в итоге может задушить дерево, вытянув из него все соки. — Но, — в глазах Чиу появляются слёзы, и он сжимает кулаки, — люди — не растения, и они могут сами решить, где им лучше, и… Есть же такое растение, куст, которое катится… — Перекати-поле. — Да! — Да, оно прямо никому не причиняет вреда, нигде не останавливается, абсолютно автономно… Но это уже не живое растение, хоть и несёт в себе семена и может помогать перемещаться другим видам внутри себя. И да, есть целые народы, похожие на перекати-поле… Чиу шмыгает носом. — Это — неправильно! Люди — не растения! Люди могут сами решить, где и как им жить! И с кем. Сонджу обеспокоенно открывает глаза, протягивает одну руку к Чиу, а другой хлопает по лежаку рядом с собой. — Иди сюда. Ты чего так разволновался, м? Чиу забирается на него сверху, обнимает и утыкается в его грудь лицом, пряча слёзы. Сонджу гладит его по спине. — Что случилось? — Я не хочу как перекати-поле! Я хочу с тобой! — Ты со мной. И я с тобой. Мы всегда вместе. Слова Сонджу всколыхивают в Ибо болезненные воспоминания — он уже слышал их когда-то давно… Относительно себя. — Но Чжань-гэ сказал, что все люди разные, и что всем нужно разное… — Так и есть. Но всё же люди — не растения, и они своё разное могут совмещать… — А мы? — И мы. — Мы — все. Вчетвером. Чиу поднимает заплаканное лицо, и Сонджу растерянно всматривается в него, ловя флешбэки прошлой ночи.

♦♦♦

高级珠宝系列The Untamed作品 — Коллекция ювелирных украшений «Неукротимый» 2026-03-01 опубликована на weibo Boucheron宝诗龙 2026-03-10 Ибо выложит фотографию из Парижа с подписью «когда 1 = 4». Цензура удалит её из поста, но будет не в силах удалить её смысл из жизни.

♦♦♦

Пока Сонджу успокаивает Чиу, Ибо смотрит поверх них на Чжаня с выражением лица, обещающим долгую и мучительную расправу. Чжань пожимает плечами, откидывается на лежаке и закрывает глаза, а Ибо на телефон приходит сообщение о том, что курьер на месте. Расправа откладывается, но ненадолго. Ибо поднимается, гладит Чиу по голове, кивает Сонджу и уходит принимать посылку. Когда он возвращается, Чиу уже щебечет на коленях у Чжаня. Удивительно, как быстро им удаётся найти общий язык после болезненных моментов. Сонджу пододвигается, и Ибо садится рядом с ним, распаковывая посылку. Чиу любопытно — и не зря. Там оказываются три пары детских найков — без шнурков, можно носить на босу ногу, подошва мягкая и пружинистая — идеально, чтобы бегать и взбираться… куда угодно. — Это… мне? — Примерь. Чиу берёт золотисто-оливковые с белой подошвой — и пока он их рассматривает, Сонджу отряхивает от песка его правую ногу, а Чжань — левую. Обувшись, Чиу тянет Чжаня на каменную дорожку. — Пошли! И Чжань следует за ним. Чиу разгоняется, тормозит, прыгает и хохочет, кружа самолётиком с растопыренными руками-крыльями вокруг Чжаня. — Спасибо, Ибо-гэ! — кричит Чиу и утаскивает Чжаня дальше по тропинке, призывая бежать вместе. Ибо откладывает коробку на лежак Чжаня, поднимается и потягивается, разминается, раскачиваясь из стороны в сторону и делая пару поворотов корпуса, а потом складывает руки на груди и смотрит на Сонджу сверху вниз. — Ты совсем на него не злишься? — На кого? — На Чжаня? — Зачем? — Он довёл твоего сына до слёз. Сонджу вздыхает, пожимает плечами и смотрит в ту сторону, куда убежали Чжань и Чиу. — Они хорошо ладят. Очень хорошо. Я, честно, не знаю ни одного взрослого, с которым бы Чиу так общался. Он очень любит тебя, восхищается тобой, хочет всё уметь, как ты… Но чтобы он вот так доверял себя, слушал и вдумывался, анализировал… Он слушает учителей, но это никогда не личное. А стоит учителю ошибиться, как он теряет к нему доверие, и всё остальное уже воспринимает с сомнением. Я… Я не понимаю, как он относится к Чжаню. Это не просто уважение, и он не хочет копировать его. Это что-то… другое. И… мне кажется, он доверяет ему то, что не доверял ни мне, ни матери. — Я понял. — Да? Что? — Он его приручил. Нажал на пару основных болевых точек, показал, как их преобразовать — и всё. Он ему показал, как пользоваться собой и миром. Как автор, как архитектор. Как плющ — залез под кожу, добрался до сердцевины и преподнёс в дар его собственное сердце. — Чьё? — Чиу. Он преподнёс ему его самого. Показал, как это ценно, быть собой, как исследовать себя и становиться сильнее. За пару дней. И всё. — А так можно? — Он бы сказал, что только так и нужно. — А ты? — А я… Я иногда забываю, кто он, какой он… Насколько он… глубокий. Смотрю на его действия как на действия любого другого человека, забывая, что у него всё — другое. А когда вспоминаю… Это даже не стыдно. И прощения просить незачем. Бессмысленно. Потому что он и так всё знает. — Говоришь так, будто он господь бог. — Так так и есть. Он сам себе господь, сам себе бог. Никого не винит, кроме себя… Поднимает живых, управляет мёртвыми… В этом — и не только — он очень похож на Вэй Ина. — Только Вэй Ин поднимал мёртвых. — А, нет. Поднимать и вести — в смысле поддержать, помочь встать, помочь увидеть, рассмотреть, разобраться — если человек сам этого хочет и делает. Если живой. А управлять — мёртвыми. Гэ говорит, что только мёртвыми и можно управлять. Что живой человек отличается именно тем, что имеет свою волю. Воля делает живым. — Воля… — Сонжду смотрит на горизонт, пока глаза не начинают слезиться. — Воля — это иногда непозволительная роскошь. Тебе ли не знать. — Ну, воля — это не про то, чтобы ублажать себя сиюминутно. Это скорее про то, чтобы знать, кто ты, чего ты хочешь, и учитывать всё, что тебя окружает. И проявляться она может по-разному. Даос, медитирующий в пещере, имеет очень сильную волю, но при этом никому её не являет и никого ни к чему не принуждает. — Пойдём за ними. — Волнуешься за Чиу? — Мгм. — Иди. Я догоню. Ибо закрывает коробку, отряхивает от песка кроксы Чиу и относит всё в дом. Сонджу он нагоняет у площадки, на которой дети и подростки тренируются лазанью и подтягиванию на разных сооружениях для скалолазов. Чжань поддерживает Чиу, когда тот пытается вскарабкаться по толстой верёвке на дерево. Чиу пыхтит, старается, но у него не получается поставить ноги так, как надо. Ибо подсказывает — и получается. Чиу хочет лезть дальше, но Ибо говорит, что сначала нужно научиться слазить — и тоже показывает, как. Чиу кивает, торопится, лезет вверх. Гордо коснувшись ветки, собирается вниз — но не получается. Руки устали, ладошки горят. Глаза наливаются слезами. Ибо лезет вверх и говорит держаться за него. Чиу цепляется, как обезьянка, и вытирает слезу со щеки о плечо Ибо. Спустившись, Ибо ставит Чиу на ноги и присаживается перед ним на корточки. — Я понял. — Чиу шмыгает носом. — Надо сначала учиться спускаться. — Молодец. Покажи ручки. Чиу демонстрирует натёртые ладошки и всё-таки не сдерживается, начиная плакать навзрыд. Ибо оторопевает и растерянно оглядывается на Сонджу. Тот подходит и тоже присаживается перед Чиу, берёт его ладошки и целует в центр каждую, а потом перецеловывает все пальчики по отдельности. Чиу, глядя на это, успокаивается. — Придём домой, — говорит Сонджу, — намажем кремом, и они быстро заживут. Через пару дней снова сможешь лазить. А ещё море хорошо лечит. — Да! Море! Чиу подхватывается и бежит прямо по песку к морю. Войдя по колено в воду, он наклоняется и опускает в неё руки, болтает ими, а потом поднимается и заходит по пояс, кладя руки на поверхность воды. Море сегодня совсем тихое — оно мягко гладит ладошки, которые чуть пощипывает от соли. — Этого ты хотел избежать? — спрашивает Ибо у Сонджу, пока они медленно идут вслед за Чиу и останавливаются в нескольких метрах от воды. — В частности, да, наверное… Но это не правильно, ты прав. Просто я за ним уже не успеваю. Чжань подворачивает штаны и ходит туда-сюда по мокрому песку в прибое, иногда останавливаясь и зарываясь стопами в песок, а потом выкапываясь и снова идя дальше, похлопывая себя по бедру сандалиями, которые держит за задники на среднем пальце. Он посматривает на Чиу и в задумчивости кусает нижнюю губу. Ибо следит за ним взглядом. — Ты помнишь, как мы занимались? — Мы были старше на десять лет. — Я и не предлагаю ему танцевать по 10 часов. Но структурированные занятия, регулярная смена деятельности и наличие значительного интереса ко всему этому сделает его день обозримее — и проще для тебя. — Ему скучно в рутине, и я не знаю, как создать постоянный интерес, достаточный для того, чтобы ему через пару занятий не захотелось заняться чем-то другим. — Так и не надо. Пусть ищет. Найдёт — сам скажет. — Ему нужно обязательно поступить в школу в этом году. Ибо кивает молча и покачивается, засунув руки в карманы шорт. Чиу выходит из воды и идёт навстречу Чжаню. Тот останавливается и ждёт. Чиу подходит и протягивает ему руки ладонями вверх. — Ты прав. Надо надевать перчатки. Я буду лучше слушаться. Чжань берёт его руки в свои и присаживается на корточки. — Я знаю что-то, но не всё. Я не могу ответить на все вопросы. И я могу быть неправ. Не потому, что обманываю тебя, а потому, что могу заблуждаться сам. — И что? — Ты не можешь проверять всё, что тебе говорят, потому что не всегда для этого есть возможность и время. Но всё же стоит понимать, что то, что тебе говорит человек — это его видение, его опыт. А у тебя он может быт другой. Это не делает другого человека обманщиком. Но всё же твой опыт для тебя важнее всего. Помни об этом. — Я буду помнить, — кивает Чиу. — А когда мы будем обедать? — Пойдём готовить? — Мгм. Чжань поднимается, Чиу поворачивает свою ладонь к его ладони, морщится от прикосновения, но не одёргивает руку — и Чжань легонько сжимает её. — Мы идём готовить обед, — возвещает он, когда они подходят к Ибо и Сонджу. Сонджу кивает, и они с Ибо идут следом. На полпути Чжань оборачивается. — Нам бы ещё зелени купить. И фруктов. — Пойдёшь со мной? — Ибо дёргает Сонджу за рукав, Чиу важно кивает, типа да, иди, без тебя справимся, и Сонджу кажется, что его сын тут старше всех. Он проводит рукой по лицу и снова смотрит на сына — а тот снова кивает, типа да, ты всё правильно понял, можешь быть свободен. Ибо подмигивает Чиу и уводит растерянного Сонджу за собой в сторону магазина. Когда они возвращаются с покупками, на солнечной стороне террасы уже сушатся чистые мокрые найки — стельки лежат отдельно. Сонджу вспоминает ноги Чиу, облепленные песком почти до колен, и трогает влажную ткань. — К вечеру высохнут, — обещает Ибо, — но вторые такого же размера. Точно. В коробке была ещё одна такая же пара насыщенного винного цвета и одна пара побольше цвета тёмного индиго. — Чем ты руководствовался при выборе цвета? — На этот год — радость и сила. На следующий — сосредоточенность. На кухне Чжань что-то жарит, а Чиу сидит за столом и мнёт руками кашицу из огурца. Ибо распаковывает продукты, а Сонджу садится рядом с сыном. — Что это? — Маска из огурца, —  с серьёзным видом отвечает Чиу. — Много витаминов, полезно для кожи. — Аа. Мм. Понятно. Плечи Ибо подрагивают от едва сдерживаемого смеха. Чжань грозно зыркает на него, изогнув одну бровь, и Ибо поднимает руки в знак капитуляции. — Всё-всё. Понял. Без комментариев. — Мыть руки — и за стол! — Слушаюсь, товарищ Сяо! Чжань хватает полотенце и замахивается, но Ибо уворачивается, хихикая, и сбегает в ванную. Сонджу моет руки на кухне и помогает с готовкой, уборкой стола и сервировкой. — Чжань-гэ, — спрашивает Чиу, раскатывая комочек огуречной каши в блинчик и прихлопывая его ладошкой, — а почему ты так часто ругаешь и бьёшь Ибо-гэгэ? И почему он смеётся, когда ты его ругаешь? Чжань как раз садится за стол с противоположного торца и собирается было отшутиться, но Чиу смотрит неожиданно серьёзно, и Чжань кивает, собираясь с мыслями. — Ты знаешь, почему животные царапаются, кусаются, вздыбливают шерсть? — От страха? — Да. — Ты боишься Ибо-гэгэ? Разве он сильнее тебя? — Мм, сила — это ещё не всё. Человек обладает властью. Он приручает хищников — и они становятся его верными псами. Он подчиняет себе тех, кто сильнее его — лошадей, слонов… Чиу кивает. — Ибо-гэгэ начальник моего папы. И он тоже твой начальник? Чжань криво усмехается и кладёт руки на стол — кончики пальцев вздрагивают. — Власть бывает не только у начальников. Против насаждаемой власти можно бороться. Но… бывает так, что человек отдаёт власть над собой сам. — Зачем? — Ну… Это не обязательно имеет цель. Это иногда происходит даже против желания… Или неосознанно. Просто… Иногда ты видишь человека — и понимаешь, что всё. Что… он властен над тобой — и ты ничего не можешь с этим сделать. — Почему? — Потому что… всё в тебе стремится к нему, как бы ты ни сопротивлялся, — Чжань переводит взгляд со своих рук на Сонджу. — Будто ты отдаёшь ему часть души, и без него жизнь теряет краски, а то и вообще смысл… Сонджу моргает и смотрит Чжаню за плечо. Чжань оборачивается и видит Ибо, стоящего в проёме двери. Тот отмирает, подходит, переводит взгляд на дрожащие пальцы — а Чжань разворачивается всем корпусом и вцепляется в Ибо, утыкаясь ему лицом в живот. Ибо обнимает его, гладит по голове, целует в макушку и что-то шепчет прямо в неё. Чиу хмурится. — Па, я обидел Чжань-гэ? — Нет, сынок. Ты не обидел. Пойдём, помоем ручки. Сонджу уводит Чиу в ванную. — Тот, у кого власть, может сделать больно? Но Ибо-гэгэ ведь не будет… — Конечно не будет. Просто… Человек иногда может причинить боль неосознанно, не хотя этого. Действием или бездействием. Просто своим отсутствием. — Почему? Как? — Потому что боль — это не то, что делает другой, это реакция того, кому больно. И часто люди сами причиняют себе боль — например тем, что хотят того, чего не могут получить. — Это я знаю. — Ну вот. Сонджу промокает ладошки, с которых уже почти сошла краснота, а потом подхватывает Чиу на руки. Выйдя из ванной, он видит в кухне Ибо, всё ещё обнимающего Чжаня, разворачивается и выходит на другую сторону дома, которая сейчас в тени. Чиу, чувствуя его волнение и тоже видя Ибо, прижимается крепче. Сонджу останавливается на узкой террасе, смотрит на море, а потом разворачивается, чтобы на море смотрел Чиу. — Ибо — очень популярный человек. Он нравится многим, и нет ничего удивительного в том, что он нравится и Чжань-гэ. — И мне. И тебе. — Да. Но другие люди, которые не знают его лично, которые не были с ним близки — они могут придумывать то, о чём не знают, или могут думать о чём-то другом. Тем, кто знает Ибо близко, сложнее — потому что они знают. И то, что они знают, может нравиться или не нравиться. Но если случается так, как сказал Чжань-гэ… Это… сложно. Это тяжело. Легко изменить фантазию, но от знания некуда спрятаться. — И ты знаешь Ибо. — Я знаю Ибо. — И тебе тоже больно? — Чиу… У меня есть ты. Я думаю о тебе… — И ты не скучаешь по Ибо? — Я… — А мы вас потеряли. Ибо выходит из коридора, а Чжань приближается с солнечной стороны террасы. — Идёмте обедать. Сонджу благодарно кивает, уходя от ответа. Чиу сильнее прижимается к нему, и Сонджу решает возвращаться по террасе, а не втискиваться с ребёнком в узкие двери. Ибо конвоирует их сзади. За столом они рассаживаются как обычно: Чжань — в торце со стороны кухни, Чиу — напротив, Сонджу — спиной к террасе, Ибо — напротив него. Посередине стола стоит большое длинное блюдо с суши на листьях салата, а перед каждым — пиала с поджаренными в воке овощами и тофу. Ибо складывает перед собой ладони лодочкой и смотрит на Чжаня. Тот усмехается и повторяет. Чиу и Сонджу делают так же. — Итадакимас, — произносят они хором и принимаются за еду. Сонджу посматривает на Чиу, как тот гордо расправляется со всем самостоятельно, ловко орудуя палочками, хотя ещё пару лет назад у него это не получалось. По столу путешествуют соевый соус и плошка тёртого корня васаби, которого Чиу только касается палочкой, облизывает оставшийся след, кривится и передаёт плошку дальше. Этот обед, в отличие от предыдущих, проходит в молчании — разговоры начинаются только когда на столе появляются фрукты. Чиу перебирается на диван и рассматривает коробку, в которой пришли найки. — А почему люди говорят на разных языках? Если бы все говорили на одном, все бы друг друга понимали. Чжань подсаживается к нему. — Люди все разные, живут в разных странах, в разных культурах, у них разная история и разные способы названия важных для них понятий — тоже разных. — Но мы же тоже разные, тоже живём в разных странах… — Но говорим-то мы сейчас все на китайском. — А почему люди не договорятся все говорить на китайском? — Потому что в основном в мире распространена запись звуков, а не понятий — так легче учить язык, и можно записать и прочитать даже то, что не понимаешь. — Зачем? — Например, чтобы узнать, что это значит. А если ты не знаешь, как читается иероглиф — как ты спросишь, как произнесёшь, чтобы узнать? — Я покажу. — А по телефону? — Пришлю картинку. — Телефоны только последние 20 лет умеют пересылать картинки — и даже до сих пор не у всех есть такие телефоны. А языки развивались много тысяч лет. Кроме того, буквы сами по себе очень простые в написании, и их совсем не много — поэтому их очень легко выучить. — Тогда пусть буквы. Почему все не пишут буквами? — Попытки создать общепонятные системы записи были неоднократно — обычно когда создавались империи, и было важно, чтобы императорские указы были понятны всем. Тогда стандартизировались языки отдельных регионов, и создавался общий, в своей основе понятный всем. Но когда империи распадались, люди снова говорили на местных языках и диалектах. — Почему? — Потому что хотели самостоятельности, хотели сами управлять своими делами, а не кормить всю империю. Но не всегда это получалось, потому что история людей — это история захвата территорий, борьбы за ресурсы и выгодное расположение… — Почему? Почему нельзя чтобы у всех было всё? — Потому что люди не готовы делиться. Потому что всем всего не хватает. — Но… Ты любишь васаби, а я — нет. Васаби дорогой, но я не буду с тобой за него воевать, потому что он мне не нужен. А если ты отберёшь мои найки, то всё равно не сможешь их носить, потому что они для тебя маленькие. Значит, они тебе тоже не нужны. Каждый может взять то, что ему нужно. Ты же сказал, что все разные — значит всем нужно разное. Можно поделиться и взять то, что нужно — каждому своё. — Вот именно поэтому люди и живут в разных землях, имеют разные приоритеты и разные языки. Чиу явно озадачен таким поворотом, хотя он логичен и понятен. Однако он не готов мириться с необходимостью конфликтов — поэтому он обязательно что-нибудь придумает, пусть и не сейчас. Ибо всё это время рыскает вокруг них в поисках лучших ракурсов для фотографии, но когда после нескольких сообщений ему звонят, он ругается, велит Сонджу записать видео и уходит решать организационные вопросы. Сонджу ставит телефон на запись, умостившись в кресло вне кадра, и бездумно рисует узоры, вписывая в них слова то на корейском, то на китайском, то просто сочетания звуков на латинице — всё это происходит под влиянием того, о чём говорят Чжань и Чиу. Если бы у него в детстве был кто-то, кто вот так развёрнуто отвечал бы ему на вопросы… Спустя часа полтора Ибо возвращается взъерошенный, беззвучно матерясь выпивает тёплой воды, наливает ещё и выходит на террасу, отходя подальше от входа, в тень. Сонджу выходит к нему и молча встаёт рядом. — Надо пойти поплавать, — возвещает Ибо. — Чего они хотят? — Да похуй, чего они хотят. Мне-то всё равно. Важно то, чего они не хотят. Но, впрочем, тоже похуй. Что-нибудь придумаю. Он кусает губы, царапает пальцы, откусывает заусеницу. — Лучше отрезать. — Кому? — Что? — Кому лучше и что отрезать? Сонджу оторопело смотрит на Ибо. — Не надо царапать, — кивает он на его руки. — Заусеницы. Их лучше отрезать. — Аа. Я уж было подумал, у тебя есть более кровавое предложение. — Всё так плохо? — Да как обычно. Прорвёмся. А что там? — Ибо поводит плечом в сторону гостиной. Сонджу заглядывает в комнату и видит Чиу, сосредоточенно выписывающего что-то в большом блокноте. Чжань оборачивается и молча выгибает бровь. Сонджу делает рукой волнистое движение и качает головой в сторону моря. Чжань кивает и возвращает внимание Чиу, а Сонджу возвращается в тень к Ибо. — Я бы сейчас выпил чего-нибудь покрепче. — Ибо ставит пустой стакан на широкие деревянные перила. — Или… — он окидывает взглядом Сонджу и облизывается. Сонджу сглатывает. Ибо смеётся. Потом прищуривается на море. — А в городе такой альтернативы нет. Когда он оборачивается, взгляд его становится совсем тяжёлым, и Сонджу отступает на полшага, упираясь в деревянную стену дома. Ибо разворачивается к нему целиком и наступает, наваливаясь всем собой, спрятав руки в карманы. Сонджу ощущает вес его тела, видит его лицо совсем близко — так, что можно смотреть только в один глаз. — Ну что, хён, м? Что ты будешь делать? Взгляд Сонджу мечется между левым и правым глазом Ибо, а потом срывается на губы — и в этот момент Ибо приближается ими почти вплотную, слегка наклонив голову. — Поцелуешь меня? Сонджу открывает рот — возможно, он хотел что-то сказать, но Ибо решает воспринять это как приглашение и целует. Он жадно захватывает губы, настырно лезет языком в глубину. Да, он хочет пить, и да, он выпил бы Сонджу до дна, если бы там было дно — но его нет. Сонджу — бездна, личная бездна Ибо, и он был бы готов утонуть в ней, но она не топит, она всегда держит на плаву. Она как якорь, как пристань, как дом. Она как сон на рассвете… И, как это бывает со снами на рассвете, она возбуждает — гулко, будто издалека, но неумолимо. И Ибо пьёт это, купается в этом, беря и отдаваясь одновременно. Он отрывается лишь на мгновение, чтобы вдохнуть. Этого мгновения достаточно, чтобы понять, что Сонджу не отталкивает его — и Ибо ныряет в него вновь. Его руки всё ещё в карманах — он не цепляется за Сонджу, он весь в нём, всем собой. Второй раз он отрывается только после того, как чувствует робкое, едва ощутимое прикосновение к спине — он сильнее вжимается в Сонджу, выгибаясь и подставляя шею. Сонджу обхватывает его крепче, поддерживая, чуть отстраняясь. Эта шея. Этот перекатывающийся под кожей кадык. Это — табу. Это нельзя кусать — никогда. Всегда хотелось — и всегда было нельзя. А теперь… — Можно? — шепчет Сонджу, мягко касаясь губами выпуклой вены. — Можно, — хрипло сипит Ибо, втираясь в Сонджу будто под кожу. Можно. Теперь можно — но теперь Сонджу не может этого сделать. Он ведёт губами по всей шее, кончиком языка касается кадыка, который движется, сдвигая что-то внутри Сонджу. — Кушаете? Сонджу слышит это как сквозь толщу воды, сквозь гул своей крови. Он пытается поднять голову, но Ибо обхватывает его одной рукой, а другой вжимает его лицо в свою шею, и голос в его горле отдаётся вибрацией на губах. Сонджу не понимает, что он говорит, но понимает, что это важно. Он прилагает значительное усилие, сопротивляясь давлению руки, и то постепенно ослабевает, позволяя распрямиться. Чжань стоит у двери, скрестив руки на груди, и его взгляд… Одной рукой Ибо всё ещё прижимает к себе Сонджу, а вторую протягивает Чжаню раскрытой ладонью вверх. Чжань коротко оглядывается в гостиную, а потом в несколько резких шагов приближается к ним. Ибо кладёт ладонь ему на щёку, проводит большим пальцем по скуле, оглаживает челюсть, мягко охватывает подбородок, только обозначая намерение. — Пить, — говорит он, и Чжань склоняется к нему, целуя. Чжань — это огонь. И не потому, что перец или васаби, а потому, что такова его суть — мятущееся пламя, всеми силами старающееся держать себя в узде. Жидкое пламя, магма, вырывающаяся на поверхность, чтобы застыть и удержать то, что внутри. Но Ибо знает. Это пламя может спалить его дотла — но он пьёт его, и оно разливается по венам. Его хватка на боку Сонджу становится сильнее — пальцы впиваются до боли, пока Чжань не отстраняется. — Полегчало? Ибо смотрит вниз, на красноречиво выпирающий стояк. — Ну, так, не особо. А должно было? Чжань фыркает. — Я послал Чиу переодеться, чтобы пойти плавать — он скоро будет готов. — Я пойду с ним, а вы… присоединяйтесь позже. — Сонджу отстраняется, и Ибо нехотя отпускает. Он уходит за сыном, а Чжань берёт Ибо за руку и уводит, чтобы зайти в дом с другой стороны и избежать вопросов, на которые никто из них пока не готов отвечать. Они целуются на задней террасе, пока не видят Чиу и Сонджу, идущих к морю. — Ты хочешь его. — Хочу. Я хочу его. Я хочу и его тоже. — И ты хотел его раньше. Раньше меня. До меня. — До тебя. До тебя было другое. До тебя всё было другое. — И он? — И он. — Как? — До тебя был только он — как дом. А потом появился ты — как солнце. — Точно. Кактус. — Пусть кактус. Но солнцу ведь не страшны мои шипы. — Шипы у фугу. У кактуса колючки. — Как скажешь. Пойдём… — Я хочу знать, кого ты… хочешь. Кода ты будешь трахать меня — кого ты будешь… — Тебя. С тобой — всегда только тебя. — А с ним? Втроём. — Гэ, я вижу, кто передо мной, ладно? И… Ну… Возбуждение может иметь разную природу, но когда я смотрю на тебя, трогаю тебя — то я трогаю тебя — и никого другого. А если я трогаю вас обоих — то я трогаю вас обоих. И вы очень разные. Всегда. Вас не спутать. — Хочешь проверить? — Можем проверить. Но сейчас… давай пойдём внутрь. — Чтобы что? Чжань сжимает член Ибо сквозь шорты, Ибо стонет и внезапно кончает ему прямо в руку, а потом хнычет, уткнувшись в плечо. — Вот и всё. Твоя маленькая проблема решена. Ибо шипит, неразборчиво ругается, а потом смотрит на Чжаня жалобно-жалобно, выпятив нижнюю губу. — Что? Ты же хотел идти плавать. Вот, теперь поплаваешь в душе, а потом можно и на море. Чжань хлопает Ибо по плечу, потом смотрит на свою руку, качает головой, цыкает неодобрительно и идёт в ванную. Ибо плетётся за ним. — Ну гэ… — Что гэ? Мы здесь вообще-то не одни. — И ты хочешь, чтобы я жалел об этом? — Я хочу, чтобы ты понимал, что это значит, и как это сказывается. На всём. — Ладно. Понятно. Хорошо. Ибо раздевается, моется под душем и там же стирает трусы и шорты. Чжань моет руки, а потом, глядя на согнутую спину Ибо, на его тонкую талию и выступающие позвонки, не выдерживает, раздевается и тоже становится с ним под душ. Ибо оборачивается. — Не отвлекайся, — Чжань кивает на шорты в руках Ибо, и тот продолжает стирать. Чжань начинает водить руками по его спине, и движения Ибо становятся медленнее, синхронизируясь с Чжанем. Собственно, шорты уже чистые, и Ибо в конце концов опускает руки, просто наслаждаясь лаской. — Ты сказал, что он для тебя как дом, а я — как солнце. — Мгм. — Солнце всегда далеко. Его не видно ни ночью, ни в пасмурную погоду. Чтобы увидеть его, нужно специально запрокидывать голову, отрываясь от своих дел, но и тогда смотреть на него можно очень недолго, потому что оно слепит. Оно важно для жизни, но напрямую с ним не имеют дела. А в доме живут. Ты… хочешь жить с ним? — Что? — Ты понял. — Гэ, я ценю твою творческую натуру и изобретательную фантазию, но аналогия — это аналогия. И даже если ей следовать — я должен жить в нём, а не с ним. — И тем не менее… Дом — это ближе. — Да, гэ. Дом — это ближе. В нём чаще всего спят. Иногда едят, работают. За домом ухаживают, если проводят там значительную часть времени. Но как часто мы сами бываем дома? Ты, и тем более я? М? — Может быть ты бежишь в эти свои дальние проекты от меня? — Да блять! — Да неужели? — Гэ, ну… Я не знаю… Как тебе объяснить? Ну, развороши меня, как упаковку, и посмотри, что там внутри. — Нет, любимый. Мне важно знать, что ты сам об этом думаешь, как ты сам это видишь. — Я вижу тебя. Я увидел тебя — и забыл всё. — Не всё. И не забыл. — Не забыл. Но всё стало иначе. Да, я лезу на горы, потому что они просты и понятны — вот здесь можно зацепиться, а здесь — нет. Вот здесь нужна страховка, а здесь можно спрыгнуть в воду. Вот здесь я поцарапался и натёр мозоли, но всё это скоро заживёт. Само. Всё это понятно. А ты — нет. Ты каждый раз другой, и на тебя так просто не забраться. — Да ладно. — Ты понял, о чём я. — Угу. Продолжай. — Ты будто цель, до которой я всё никак не дойду — и в этом смысле недосягаем, как солнце, да. Но я никогда не хочу терять тебя из виду — даже когда пасмурно, даже когда ночь. Потому что когда я смотрю на тебя — не только глазами — когда думаю о тебе… Я чувствую себя живым, и чувствую своё движение, своё стремление осмысленным. Осмысленным тобой. Потому что я всегда хочу к тебе. Не только к твоему телу, а… Вообще. Потому что ты больше, чем… — Чем кажусь, ага. Пора худеть? — Нет. — Ладно. И? — И я чувствую себя с тобой как пара — не просто пара двух людей, а как полюса реальности — моей реальности, в которой для меня есть смысл. Мы разные, но именно это создаёт ток. — И напряжение. То есть, напрягает. — Блять. Да! Напрягает. И поэтому, в частности, я лезу на горы — простые и понятные. Чтобы в простом и понятном напряжении тела, в простой и понятной боли ободранных ладоней ощутить то, что я могу контролировать — так или иначе. Но с гор я возвращаюсь именно к тебе. И лезу я на них именно для того, чтобы потом вернуться к тебе. — Ну, допустим. А Сонджу? — Сонджу — это другое. — Кто бы сомневался. — Да. Я… Мне раньше казалось… да и сейчас… что я просто пользуюсь им. Пью его, как родниковую воду — чтобы остудить ярость, чтобы облегчить боль, чтобы унять… всякое. Особенно раньше. Потом — именно поэтому — я думал, что смогу научиться спокойно жить без него. Но не потому, что он мне не нужен, а потому, что кроме моих нужд есть ещё его желания, его жизнь, в которой он может быть счастлив. Тем более с женщиной, женой, матерью его сына. И он таки… Ну, он казался счастлив. По крайней мере… Он волновался о ней, заботился… Но… Ты сам понимаешь — это не одно и то же. Но… Мало ли, может я просто не знаю, не вижу… Да и вообще это его жизнь — ему решать… А потом… В общем, я понял, что просто зарыл эту свою нужду, чтобы она не мешала. Никому. Ни мне, ни ему. И всё. — Не всё. — Да, не всё. Ибо вздыхает. — Давай вылезем отсюда. Они выбираются из душа, он выкручивает трусы и шорты, развешивает их сушиться и идёт за Чжанем в их спальню. Тот уже в плавках, раскинулся поперёк кровати, подложив руки под голову и согнув одну ногу в колене, упираясь стопой в другое. Ибо, как был, голый наваливается на него сверху. — Я — одеяло. — Жарко сейчас для одеяла. — Значит я — медуза. — Большая, однако. — Большая. — Ну… и? — Ну и… Обычно зарывают топор войны, а я… — Да, за войну здесь я в ответе. — Мгм. В общем, когда я увидел, что всё это не… Не так, как я думал… — Не так, как тебе было удобно думать. — Да. Тогда я решил, что теперь моя очередь его поддерживать, но… — Но? — Но я не учёл… Хотя, это ничего бы не изменило — просто понял бы раньше… Наверное. — Что понял? — Что нет в этом никакого смысла — прятать от себя что-то, договариваться с собой — вот это всё. Что всё равно так или иначе это вылезет — и скорее всего вывалится, как крепёж для страховки — и… В общем, никому от этого хорошо не будет. И не есть сейчас. Даже если так кажется. Поэтому… — Поэтому? — Поэтому мы сейчас здесь. Все вместе. И да, я хочу его — потому что всегда хотел. И это никак не умаляет и не меняет моего желания тебя. И я понимаю, что каким бы разноплановым это ни казалось, но мы люди, и если я целую твой рот, то не могу поцеловать его, но… Есть всё же в этом… Как головоломка. И мне очень хочется её разгадать. Потому что мне кажется… Нет, я уверен — потому что всё во мне говорит, требует, настаивает на том, что если решить это задачу во плоти, то… решится всё. Всё станет возможным. Всё станет идеальным. — Идеальным? — Да. То есть, всё и так идеально, само по себе, но станет идеальным именно взаимодействие, которое даст возможность всем стать чем-то большим, чем просто составными. Что вместе мы будем не просто трое и не просто втроём, а… Не знаю, как сказать. Больше. Какие-то пафосные слова всплывают. Но… Это не важно. Не важно, как назвать. Я просто хочу, чтобы это было. Чтобы свершилось, и стало, и было, и чтобы действовало… вот так. Как единое. Великое. Могучее. И прекрасное. Чжань вытаскивает руки из-под головы и хлопает. — Браво. Прекрасно сказано. Я тобой горжусь! А теперь можно попроще, для тупых? С кем, как и когда ты собираешься ебаться? — Я не… — Не собираешься ебаться? — Гэ, ты же сам… Ты же сам хотел… — Хотел. Но речь сейчас не обо мне. — Как это не о тебе? Как раз о тебе! — Ты там что-то хотел решить, разобрать и собрать какой-то вечный двигатель, универсальный ключ, философский камень… — Не я. Все вместе. Это возможно, только если мы все этого хотим. И, мне показалось, ты тоже этого хочешь? — Я? Я хочу, чтобы ты перестал метаться… Точнее, я хочу, чтобы я перестал метаться, страхи вот эти все, неуверенность… Мужики эти все, на которых у тебя встаёт… — Гэ, я же объяснял, это не… — Да-да-да, и не только на страховке. Короче, если тебе хватит твоего Сонджу, да ещё и его сына в придачу, то я готов попробовать. Тем более, что ребёнок действительно замечательный. Если это займёт тебя в достаточной степени, чтобы все мы стали для тебя домом, из которого ты не станешь сбегать… Но ты ведь всё равно станешь… Ведь так? — Я… Гэ… — Ладно. Я не собираюсь тебя запирать. Просто… Я хотел бы быть уверен… Или хотя бы увереннее… Хотя бы чуть-чуть… — Гэ, я люблю тебя, ладно? Я люблю тебя. И… Да, я хочу Сонджу и… Но я был готов расстаться с ним — или, как минимум, готов был попытаться. А с тобой — нет. Ни при каких условиях. — Даже с Сонджу? — Даже с Сонджу. — Ладно. — Ладно? — Да. Хорошо. Я понял. Пока этого достаточно. — Пока? — Да. Мы, вообще-то, собирались купаться. И это, вообще-то, была твоя идея. — Да. Идём. Но ты…? — Я… Я понял. Всё в порядке. Я буду сучиться время от времени… Мм… Может быть даже часто — и даже скорее всего. Но это так, для души. Ты же понимаешь. — Понимаю. Ибо целует его в губы, потом в щёки, в брови, в глаза… Чжань отворачивается — и Ибо лижет его в ухо. — Фу! Слезь с меня, гадкий щенок! — Я не гадкий! — Нет? — Нет! — Ну хорошо. Послушный? — Послушный. — Никогда на это не вёлся — и вот опять. Ладно, пошли. Ибо слазит с него, поднимается с кровати, и Чжань шлёпает его по голой ягодице, наслаждаясь ощущением, звуком и зрелищем, но больше всего тем, что, как ему кажется, чувствует в это время Ибо. Да, резонанс — клёвая штука. Хоти и не всегда. Они выходят на пляж, где накупавшиеся уже Сонджу и Чиу строят замок из мокрого песка, прокапывая тоннель для реки, в который заливается море. Чжань присоединяется к ним, а Ибо идёт плавать. Когда он возвращается, подзамковая река уже превратилась в бурлящий водопад, а Чиу ждёт его, чтобы поплавать вместе — и они плывут далеко, чтобы снова в заходящем солнце увидеть золотое море.

♦♦♦

Дни пролетают… не незаметно. Каждый насыщен множеством впечатлений, и когда Сонджу с Чиу улетают домой, ребёнок кажется отцу гораздо более взрослым, чем всего две недели назад. Чжань о чём-то договорился с Чиу, но… Сонджу не уверен, что у него получится сдержать обещание — о чём он и пытается предупредить Чиу. — Я знаю. Я не буду ждать. Я просто буду учиться. И если у Чжань-гэ будет время и возможность, он позвонит. Или напишет. Но я не буду ждать. Сонджу думает о том, что сам он тоже хотел бы так просто мочь не думать, не ждать… Но Чжань сдерживает обещание — все следующие месяцы до экзамена он появляется почти каждый вечер в одно и то же время, хоть иногда всего лишь для того, чтобы сказать, что он сегодня не сможет… Однако Чиу очевидно рад и благодарен. В те вечера, когда есть время, они созваниваются по видеосвязи и разбирают новые слова, понятия, грамматику, историю, мифологию, этимологию… И когда Чиу делится чем-то из этого потом за следующим обедом, Сонджу поражается тому, насколько взрослее может быть человек, если обращаться к нему как… к человеку. Насколько действительно глубоко ребёнок может понимать… И самому ему становятся понятны те укоризненные взгляды, которые бросал на него Чжань. Да… В итоге Чиу занимает пятое место на экзамене, а спустя полгода переходит во второй класс, нагнав тех, кто поступил на год раньше. И он счастлив. Сонджу приводит его к своему мастеру ушу, и тот, сначала с сомнением отнесясь к тому, что семилетний ребёнок сможет быть достаточно сосредоточен на внутренних процессах, всё же принимает его, а после создаёт индивидуальную программу, и Чиу занимается этим так увлечённо, как ни одним из видов активной деятельности до сих пор. И, да, обувь имеет значение. Сонджу пишет песни, танцует, слушает себя и шьёт вещи, которые хотел бы носить, танцуя. Да, он шьёт сам. Сначала это эксперименты, потом он всё увереннее кроит, пока не находит ключевые моменты для разных типов одежды из разных тканей для разных целей. Структура, цвет и узор — всё постепенно приобретает смысл, находит своё место и начинает работать в целом. И… да. Они встречаются. Это могут быть несколько безумных дней где-то в Европе или на островах, несколько часов где-то в гостинице возле аэропорта, чтобы сэкономить время, или несколько недель в их квартире в Пекине. Иногда, когда на островах, Сонджу приезжает с Чиу, и в какой-то момент тот говорит им, что понимает их взрослые потребности, и что папа не должен больше обязательно ночевать с ним в одной комнате — он вполне прекрасно может выспаться сам — и даже лучше. Ему вполне хватает внимания, уделённого ему ими в его интересах. Вот так.