Flying trapeze

У тебя белоснежная кожа. Нежная, сливающаяся с проседающим матрасом под нами. Она всегда напоминала мне нетронутый холст: и я первый художник, рисующий на нем. Ты тускло смотришь мне в глаза, когда я нависаю над тобой. Твои как обычно безжизненные очи не выражают ни единой эмоции: кроме одной, непроизвольно просачивающейся сквозь маску безразличия. Умиротворенность. И я знаю, что тебе нравится лежать под моими прикосновениями.  Ты такой очаровательный, Эл. Ты всегда был чудным: словно вышел из картины, графичный, необыкновенный, в моих глазах, ты идеален. Твою красоту нельзя познать сразу: только с течением времени осознаешь, как ты прекрасен, Рюдзаки.  Цепь неприятно звякает всякий раз, когда я медленно наклоняюсь вниз, и мимолетно, трепетно касаюсь твоих губ своими.  Сухие. Твои губы бледные, сухие, искусанные до крови. Мои ладони непроизвольно тянутся к твоим щекам: к той самой желанной коже, ровной, шелковистой. Подушечками пальцев прохожусь по твоим скулам, носу, постоянно скрытому длинной челкой лбу. Твои синяки под глазами кажутся меньше. От легкого дуновения ветра за окном шторы слегка резвятся, иногда позволяя лунному свету упасть на твое лицо, создавая блик в мертвых, но глубоких, как бездна, глазах. «Ты такой милый, Эл.» Слишком, слишком милый. Меня щемит нежность от твоего вида. Ты такой хрупкий. Такой маленький, когда лежишь подо мной.  Ты словно оживаешь, когда вздрагиваешь от моего голоса, разбивающегося о тишину комнаты. В тот момент я слышу, как ты дышишь, как медленно, томно выдыхаешь, а твое сердце учащается. К твоим щекам подступает еле видимый, розоватый румянец. Или мне кажется. Впрочем, это уже неважно. Губы инстинктивно тянутся к щекам, лбу, носу, к чему угодно, на чем можно оставить свой след. Я спускаюсь вниз, и начинаю осторожно выцеловывать узоры на чувствительной шее.  Ты слегка вздрагиваешь от прикосновений. Я поднимаю голову: и вновь встречаюсь с двумя черными дырами, сверлящими во мне дыры. Твой рот приоткрыт: и ты кажешься таким удивительно прелестным.  Рюдзаки, мы с тобой несильно отличны. Ты тоже следуешь принципам Киры, веря в свою мнимую справедливость. Слепо думаешь, что вершишь суд правильным образом. Я ведь мыслю также. Ты, наверное, единственный, кто меня понимает. Единственный, кто принимает меня за того, кем я являюсь. Мой равный. Мой собственный. И только я имею право видеть твою уязвимую сторону. Только я могу целовать, нежно ласкать, прикасаться к тебе. Никто больше не может позволить себе такой роскоши.  Ты холодный. Всегда холодный. Но позволяешь мне делать то, что я желаю.  Обычно ты колкий: как ёжик, защищаешь себя от других. Ты никому не открываешься в силу своей работы. Однако можешь позволить себе быть послушным или дать слабину когда чувствуешь себя любимым, желанным и принятым.  Я снова наклоняюсь вниз, и чувствую, как ты запускаешь руки в мои волосы. Они слегка влажные от недавно принятого душа.  От этого внутри разливается тепло. Органы словно скручивают невидимой силой, а живот пляшет в буре из эмоций. Ты прижимаешь меня ближе к себе, и я осторожно целую тебя вновь, уже мягко позволяя себе влажно проникнуть языком в твои раскрытые губы. Ты не сопротивляешься, наоборот, способствуешь поцелую. Я таю от твоей покорности.  «Я люблю тебя, Эл.» Ты резко открываешь глаза, плотно сомкнутые до, и неловко отводишь взгляд, стараясь смотреть куда угодно, кроме моего лица. Я чувствую, как непроизвольно ухмыляюсь.  И заманиваю тебя в очередной поцелуй.