Я научу тебя снова жить

Солнце над Лазурным берегом стояло высоко, заливая мягким золотистым светом терракотовые крыши виллы «Белый ветер», играя бликами в листве вековых олив, что росли вдоль подъездной аллеи, и рассыпая тысячи искр по бирюзовой глади Средиземного моря. Пять лет пролетели с того дня, когда Гермиона Малфой, урождённая Грейнджер, впервые переступила порог этого дома с крошечным свёртком на руках — измученная, счастливая, не верящая своему счастью. Теперь этот дом был не просто виллой с панорамными окнами и мраморными террасами — он был живым, дышащим организмом, наполненным детским смехом, топотом маленьких ног, запахом свежей выпечки, которую по утрам приносила экономка, и тем особенным, ни с чем не сравнимым уютом, который бывает только в доме, где живёт любовь. В саду, среди розовых кустов, которые Нарцисса собственноручно высадила в первый год после рождения внука, кипела жизнь. Двое детей — мальчик и девочка — играли в тени старого дуба, того самого, под которым пять лет назад Драко и Гермиона обменялись клятвами. Мальчик, светловолосый, с копной мягких, чуть вьющихся платиновых прядей, которые не слушались никаких расчёсок, сидел на траве, скрестив ноги, и с совершенно серьёзным, сосредоточенным видом листал большую, тяжёлую книгу в кожаном переплёте. Это был Лео Орион Малфой — пять лет, наследник рода, обладатель карих, как у матери, глаз, которые сейчас, под тенью дуба, казались почти чёрными от усердия, и характера, который представлял собой гремучую смесь отцовской настойчивости и материнского упрямства. Девочка, что бегала вокруг дуба, размахивая игрушечной волшебной палочкой и что-то напевая себе под нос, была полной противоположностью серьёзному Лео. Лира Джин Малфой — два года, копна тёмных, как у матери, кудряшек, которые вечно выбивались из-под широкополой шляпки, серые, как у отца, глаза, которые сейчас сияли озорством, и надменное, но безумно очаровательное выражение крошечного личика. На ней было нежно-розовое платьице с оборками, которое Нарцисса привезла из Парижа, и крошечные туфельки, которые она уже умудрилась испачкать в траве. — Лео! — закричала Лира, подбегая к брату и дёргая его за рукав рубашки. — Лео, смотли! Я зделала баботьку! Она летит! Она ткнула пальчиком в воздух, где, и правда, порхала ярко-жёлтая бабочка, привлечённая, видимо, не столько магией, сколько запахом цветов. Лео, не отрываясь от книги, важно ответил: — Это не магия, Лила. Это плоса бабочка. Она тут живёт. Я читал плов них в энциклопедии. Они питаются некталом. — Некталом? — Лира сморщила носик. — Фто это? — Это такое сладкое, что в цветах, — Лео наконец поднял голову, и его карие глаза, обрамлённые светлыми ресницами, посмотрели на сестру с лёгким превосходством. — Ты ещё маленькая, тебе не понять. — Я не маленькая! — топнула ножкой Лира, и её кудряшки подпрыгнули. — Я больсая! Папа сказал, я его плинцесса! — Папа всем говолит, что ты плинцесса, — вздохнул Лео, возвращаясь к книге. — Но плинцессы не бегают по саду с глязными туфлями. И не кличит так гломко. — А вот и бегают! — Лира, явно не собираясь сдаваться, схватила с травы свою игрушечную палочку и снова начала кружиться вокруг дуба, напевая какую-то песенку собственного сочинения, в которой рифмовались «баботька», «ладость» (радость) и «конфетка». На террасе, увитой плющом, за этим зрелищем наблюдали трое взрослых. Гермиона сидела в плетёном кресле, откинувшись на мягкие подушки, и на её лице, тронутом лёгким загаром, играла умиротворённая улыбка. Она изменилась за эти пять лет — расцвела, обрела ту особую, зрелую красоту, которая приходит к женщине после материнства. Её фигура стала более женственной, округлой в нужных местах, но при этом она сохранила стройность и грацию. Волосы, всё такие же густые и блестящие, были собраны в небрежный, но элегантный пучок на затылке, открывая изящную шею, на которой поблёскивала тонкая цепочка с кулоном — тем самым рубином, который Драко подарил ей перед свадьбой. Одета она была в лёгкое льняное платье нежно-голубого цвета, которое подчёркивало её всё ещё плоский живот — хотя это должно было скоро измениться. Она снова была беременна, на раннем сроке, и пока что её положение выдавали только лёгкая бледность по утрам да тот особенный, внутренний свет, который появлялся в её глазах каждый раз, когда она думала о новой жизни, растущей внутри неё. Рядом с ней, в таком же плетёном кресле, сидела Пэнси Забини, урождённая Паркинсон. Пэнси тоже изменилась, но по-другому — она стала ещё более уверенной в себе, ещё более ослепительной. Материнство пошло ей на пользу: черты лица смягчились, исчезла та юношеская угловатость, которая была в ней в школе, но осталась та же острая, как бритва, ирония и умение видеть людей насквозь. Она была в изумрудном платье, которое идеально сидело на её всё ещё стройной фигуре, и с массивными серебряными серьгами, которые Гермиона привезла ей из Барселоны. На коленях у неё лежала широкополая шляпа, которую она сняла, заходя в тень. — Твой сын, — сказала Пэнси, потягивая лимонад и кивая в сторону дуба, — только что сказал моей дочери, что она «не понимает, потому что ещё маленькая». Представляешь? В пять лет — и уже такой сноб. Вылитый Малфой. — Он не сноб, — улыбнулась Гермиона, переводя взгляд на сына. — Он просто... очень любит читать. И хочет делиться знаниями. Он унаследовал это от меня. — Ага, конечно, — фыркнула Пэнси. — А эта его манера закатывать глаза, когда кто-то говорит глупость — это он тоже от тебя унаследовал? Или всё-таки от Драко? — Это от меня, — призналась Гермиона, и они рассмеялись. Их смех привлёк внимание девочки, которая сидела на траве рядом с Лео и пыталась плести венок из одуванчиков. Арабелла Изольда Забини — пять лет, ровесница Лео, — была точной копией своей матери в детстве: те же тёмные, почти чёрные волосы, заплетённые в две аккуратные косички, те же серые, пронзительные глаза, та же надменная, но очаровательная улыбка. Но характером она пошла в Блейза — спокойная, рассудительная, умеющая слушать. Сейчас она, оставив попытки сплести венок, подошла к Лео и заглянула через его плечо в книгу. — А фто ты читаесь? — спросила она, и её голосок прозвучал мягко, заинтересованно. — Энциклопедию магических сусеств, — ответил Лео, не поднимая головы. — Тут написано плов длаконов. Как они летают и дысат огнём. — Длаконы? — глаза Арабеллы загорелись. — Как у дяди Длако на луке? — Да, — Лео наконец оторвался от книги и посмотрел на неё. — Хосесь посмотлеть? Тут есть калтинки. — Хосю! — Арабелла присела рядом с ним на траву, и их головы — светлая и тёмная — склонились над книгой. Лира, увидев, что её брат и «Белла» (как она называла Арабеллу) заняты чем-то интересным, тут же подбежала к ним и, пыхтя, попыталась втиснуться между ними. — Я тозе хосю! — заявила она, хватая книгу за угол. — Лила, остолозно! — Лео отдёрнул книгу. — Это сталинная книга, её бабуска подарила. Ты помнёсь стланицы! — А я не помну! — надулась Лира. — Я только посмотлеть! — Ты ещё маленькая, — снова начал Лео, но Арабелла мягко положила руку на его плечо. — Пусь посмотлит, — сказала она примирительно. — Она зе маленькая. Ей интелесно. Лео вздохнул — совсем как его отец, когда тот сталкивался с чем-то, что нарушало его планы, — и подвинулся, освобождая место для сестры. Лира, просияв, плюхнулась на траву между ними, и трое детей склонились над книгой, рассматривая картинки драконов. На террасе Пэнси и Гермиона переглянулись. — Твоя дочь, — сказала Гермиона, — только что утихомирила моего сына. В пять лет. У неё талант. — Это от Блейза, — усмехнулась Пэнси. — Он тоже умеет меня успокаивать. Хотя иногда мне кажется, что это она у него научилась, а не наоборот. — А мой сын — вылитый Драко, — вздохнула Гермиона. — Такой же упрямый. Такой же умный. Такой же... властный. — И такой же красивый, — добавила Пэнси, подмигивая. — Когда они с Арабеллой вырастут, все девушки в Хогвартсе будут сходить по нему с ума. Как когда-то по его отцу. — Пэнси! — Что? Я просто говорю факты. — Пэнси отпила лимонада и задумчиво посмотрела на детей. — Знаешь, я иногда смотрю на них и думаю: а что, если они когда-нибудь... ну, ты понимаешь... — Пэнси! — снова воскликнула Гермиона, но на этот раз в её голосе был смех. — Им по пять лет! Рано ещё думать о таких вещах. — Никогда не рано, — парировала Пэнси. — Я уже присмотрела для Арабеллы свадебное платье. Шучу. Или нет. Они снова рассмеялись, и этот смех, тёплый, лёгкий, разнёсся над садом, смешиваясь с детскими голосами и шумом моря. Из дома, через раздвижные стеклянные двери, на террасу вышел Драко. Он изменился за эти пять лет — стал ещё более... весомым, что ли. Не физически, хотя мышцы под его безупречно сидящей белой рубашкой всё так же рельефно обозначались при каждом движении, а внутренне. Он стал спокойнее, увереннее, словно наконец-то нашёл своё место в мире и больше не нуждался в том, чтобы постоянно его отстаивать. Его империя разрослась — теперь Малфой Индастриз была одним из крупнейших магических конгломератов Европы, с филиалами от Лондона до Токио. Но, несмотря на занятость, он всегда находил время для семьи. Каждый вечер он возвращался домой, чтобы поужинать с женой и детьми, каждый выходные проводил с ними, и никто из его подчинённых не смел назначать совещания на утро понедельника, потому что утро понедельника было временем, когда он отвозил Лео в магический детский сад, а Лиру — к бабушке Нарциссе. Сейчас он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на жену. Его серые глаза, всё такие же пронзительные, скользнули по её фигуре, задержались на ещё плоском животе, и на его лице появилась та самая, особенная улыбка, которую он приберегал только для неё. — Я вижу, вы тут веселитесь без нас, — сказал он, выходя на террасу. За ним следовал Блейз, который, как всегда, выглядел безупречно — в светлом костюме и с неизменной лёгкой улыбкой на губах. — Мы обсуждаем будущую свадьбу наших детей, — ответила Пэнси, и Блейз, услышав это, закатил глаза. — Опять? — он подошёл к жене, наклонился и поцеловал её в макушку. — Пэнси, дай детям хотя бы до Хогвартса дорасти. — А я что? — Пэнси сделала невинное лицо. — Я просто планирую будущее. Это называется стратегическое мышление. В отличие от некоторых, у кого в голове только квиддич и виски. — Я не пью виски по утрам, — возразил Блейз, усаживаясь в свободное кресло. — Только по вечерам, — парировала Пэнси, и все рассмеялись. Драко подошёл к Гермионе, наклонился и поцеловал её — не в щёку, не в лоб, а в губы, медленно, со вкусом, не обращая внимания на присутствующих. Пэнси присвистнула. — Эй, вы двое! Тут дети вообще-то! — Дети заняты, — Драко выпрямился, и его рука легла на плечо Гермионы. — А я соскучился. — Вы виделись два часа назад, — заметила Пэнси. — Два часа — это много, — ответил он, и Гермиона, улыбаясь, положила свою руку поверх его. В саду, под дубом, дети, устав от энциклопедии, переключились на новую игру. Лира, вооружившись своей игрушечной палочкой, объявила себя «великой волшебницей» и теперь гонялась за «драконом» — Лео, который, ворча, согласился играть эту роль, потому что Арабелла сказала, что это будет весело. — Я тебя поймаю! — кричала Лира, бегая вокруг дуба и размахивая палочкой. — Сдавайся, длакон! — Длаконы не сдаются! — отвечал Лео, уворачиваясь. — Они летают и дысат огнём! — Тогда я тебя заколдую! — Лира остановилась, нахмурилась, пытаясь вспомнить заклинание. — Э-э-э... Авада... Авада Кедавла! — Лила! — Лео замер, и его лицо стало серьёзным. — Нелься так говолить! Это плокая магия. Папа сказал, что это заплетено. — Заплетено? — Лира опустила палочку. — А поцему? Она зе волсебная... — Потому что она пличиняет боль, — Лео подошёл к сестре и взял её за руку. — Настоящие волсебники не используют тёмную магию. Они защисяют людей. Как папа защисяет маму. И нас. Лира, насупившись, посмотрела на брата. Она не совсем поняла, о чём он говорит, но тон его был таким серьёзным, что она кивнула. — Холосо, — сказала она. — Тогда я буду доблой волсебницей. И заколдую тебя... на смех! Хихихиус! Она взмахнула палочкой, и Лео, подыгрывая, начал смеяться — сначала притворно, но потом, глядя на сияющее лицо сестры, уже по-настоящему. Арабелла, наблюдавшая за ними, улыбнулась и захлопала в ладоши. — Молодец, Лила! — сказала она. — У тебя полуцилось! — У меня полуцилось! — закричала Лира, прыгая от радости. — Я доблая волсебница! Я вас всех заколдую на смех! И она начала бегать по саду, размахивая палочкой и «заколдовывая» всё, что попадалось на пути — цветы, бабочек, шезлонги и даже Нарциссу, которая как раз спускалась по ступенькам террасы с подносом в руках. — Бабуська! — закричала Лира, подбегая к ней. — Я тебя заколдовала! Ты тепель должна смеяться! Нарцисса, одетая в элегантное кремовое платье, с идеальной укладкой и лёгким макияжем, поставила поднос на столик и, притворно схватившись за сердце, рассмеялась — мягко, мелодично. — О, нет! — воскликнула она, подыгрывая внучке. — Я заколдована! Я не могу остановиться! Лира, в восторге от того, что её магия «сработала», захлопала в ладоши и побежала дальше — искать новые жертвы. Нарцисса выпрямилась, и её взгляд, тёплый, полный любви, скользнул по саду — по детям, играющим под дубом, по сыну, который стоял на террасе, обнимая жену, по друзьям, которые смеялись и болтали. Она приехала в Ниццу три года назад, купив небольшую, но изысканную виллу неподалёку, чтобы быть ближе к внукам, и с тех пор её жизнь наполнилась новым смыслом. Она обожала возиться с Лео и Лирой, читать им сказки, учить их французским колыбельным, которые когда-то пела Драко. Она наконец-то стала той матерью и бабушкой, которой всегда хотела быть, и эта роль приносила ей бесконечную радость. — Нарцисса, идите к нам, — позвала Гермиона, указывая на свободное кресло. — Вы принесли свой знаменитый пирог? — Конечно, — Нарцисса села, поправляя складки платья. — Яблочный, как ты любишь. И ещё лимонные кексы для детей. Лео вчера сказал, что хочет «фто-нибудь кисленькое». — Лео вчера сказал? — удивилась Гермиона. — Он мне ничего не говорил. — Он сказал мне, — Нарцисса улыбнулась. — По секрету. Мы с ним теперь заговорщики. — О, Мерлин, — вздохнул Драко, но в его глазах была нежность. — Мама, ты балуешь его. — Я балую? — Нарцисса подняла бровь. — А кто вчера купил ему настоящий телескоп, потому что он «хотел посмотреть на Сатурн»? — Это был образовательный подарок, — возразил Драко. — За триста галлеонов? — уточнила Нарцисса. — Образование стоит дорого, — парировал Драко, и все рассмеялись. В этот момент на террасе появился ещё один гость — Теодор Нотт, который, как всегда, возник словно из ниоткуда, в своём неизменном тёмно-синем костюме, с лёгкой небритостью и той особой, немного ленивой грацией, которая сводила с ума женщин по всей Европе. За эти пять лет он так и не женился, несмотря на все усилия Пэнси, которая регулярно пыталась знакомить его с «подходящими кандидатурами». Он отшучивался, говорил, что ещё не встретил «ту самую», и продолжал наслаждаться жизнью холостяка, путешествуя по миру, заключая контракты для своего бизнеса (он стал одним из ведущих экспертов по магической ботанике и владел сетью аптек по всему Средиземноморью) и время от времени наведываясь в Ниццу, чтобы повидать друзей и «проверить, как там мои любимые племянники». — Всем привет, — сказал он, подходя и целуя по очереди Гермиону и Пэнси в щёку. — Я не опоздал? — Как всегда, — ответила Пэнси. — Но мы тебя прощаем, потому что ты принёс вино. — Вино? — Теодор сделал невинное лицо. — Я думал, мы сегодня пьём лимонад. — Тео, — Пэнси прищурилась. — Ладно-ладно, — он поднял руки, сдаваясь, и извлёк из внутреннего кармана пиджака бутылку — судя по этикетке, коллекционного итальянского вина. — Вот. Специально для вас. Из моих личных запасов. — Вот это другое дело, — Пэнси взяла бутылку и начала её разглядывать. — О, «Брунелло ди Монтальчино»... Ты знаешь толк, Нотт. — Я знаю толк во многом, — усмехнулся Теодор, усаживаясь в свободное кресло. — А где, кстати, дети? Я привёз им подарки. — Они в саду, — ответила Гермиона. — Играют в волшебников и драконов. Теодор посмотрел в сторону дуба, где Лео, Лира и Арабелла всё ещё носились друг за другом, и на его лице появилась тёплая, немного мечтательная улыбка. — Они растут так быстро, — сказал он. — Я помню, как держал Лео на руках, когда ему было два дня. А теперь он уже читает энциклопедии и спорит со мной о классификации драконов. — Он с тобой спорит? — усмехнулся Драко. — Ещё как, — Теодор покачал головой. — В прошлый раз, когда я приезжал, он заявил мне, что венгерская хвосторога не является самым опасным драконом, потому что «у украинского железнобрюха чешуя толще». Я чуть не подавился. — Это всё Гермиона, — сказал Драко, целуя жену в висок. — Она ему энциклопедии читает с пелёнок. — И правильно делает, — вмешалась Нарцисса. — Знания — это сила. Лео будет самым образованным наследником во всей Европе. — Он будет самым счастливым, — поправила Гермиона. — Это главное. Из дома, неслышно ступая, вышла ещё одна фигура — молодая женщина лет двадцати пяти, в скромном, но элегантном сером платье, с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок. Это была мадемуазель Элиз, гувернантка, которую Драко нанял год назад, чтобы помогать с детьми, особенно когда Лира начала проявлять свой неугомонный характер. Элиз была француженкой, из обедневшей магической семьи, с безупречными манерами и удивительным терпением. Она быстро стала частью их домашнего уклада, и дети обожали её — особенно Лео, который ценил её за то, что она не сюсюкала с ним, а говорила как со взрослым. — Мадам, — обратилась Элиз к Гермионе, — я уложила всё необходимое для пикника, как вы просили. Корзина на кухне. И ещё... месье Лео забыл свою шляпу в детской. Я принесла её. — Спасибо, Элиз, — Гермиона взяла шляпу и улыбнулась. — Вы, как всегда, всё предусмотрели. — Это моя работа, — Элиз скромно улыбнулась в ответ и, поклонившись, направилась обратно в дом. Теодор проводил её взглядом. Пэнси, заметив это, толкнула Блейза локтем и многозначительно подняла бровь. Блейз, поняв намёк, усмехнулся. — Кстати, Тео, — невинным голосом начала Пэнси, — а ты знаешь, что мадемуазель Элиз не замужем? И, кажется, она очень ценит твои... ботанические знания. — Пэнси, — предостерёг Теодор, но его щёки чуть порозовели. — Что? — Пэнси захлопала ресницами. — Я просто констатирую факт. Она одинока, ты одинок. Вы оба любите... растения. — Она гувернантка, а не ботаник, — возразил Теодор. — Но ты мог бы её научить, — не унималась Пэнси. — Представляешь, какие цветы могли бы расцвести... — Пэнси! — хором воскликнули Драко и Блейз. — Ладно-ладно, молчу, — Пэнси подняла руки, но её глаза продолжали хитро блестеть. — Но вы все видели, как он на неё смотрит. Я просто говорю. Теодор, пробормотав что-то неразборчивое, взял свой бокал с лимонадом и сделал большой глоток. Гермиона, заметив его смущение, решила сменить тему. — Давайте лучше обсудим пикник, — сказала она. — Мы хотели устроить его на пляже, как в прошлом году. Дети будут в восторге. — Отличная идея, — поддержал Блейз. — Я, кстати, привёз новый набор для песочных замков. Арабелла просила. — Арабелла или ты? — усмехнулся Драко. — Мы оба, — признался Блейз. — Я, может быть, чуть больше. Все рассмеялись, и разговор перетёк в обсуждение планов на день — пикник на пляже, потом, возможно, прогулка на яхте, которую Драко приобрёл год назад и назвал «Леди Гермиона» (она до сих пор краснела, когда видела это название на борту), и вечерний ужин на террасе, когда дети уснут. Позже, когда солнце начало клониться к закату, а пикник на пляже остался позади, оставив после себя лишь воспоминания о смехе, плеске волн и песочных замках, которые Лео и Арабелла строили с таким усердием, что даже Теодор присоединился к ним, забыв о своём статусе «холостяка-эксперта», гости начали разъезжаться. Пэнси и Блейз уехали первыми, увозя уставшую, но довольную Арабеллу, которая заснула на руках у отца, не дойдя до машины. Нарцисса, расцеловав внуков и пообещав приехать завтра, аппарировала в свою виллу. Теодор задержался чуть дольше — он сидел на террасе с Драко, потягивая виски, и они говорили о бизнесе, о политике, о новых законах Министерства магии, которые могли повлиять на их дела. Но когда Элиз, проходя мимо, спросила, не нужно ли чего месье Нотту, и он, слегка запинаясь, ответил, что нет, спасибо, Пэнси (которая, конечно, не уехала, а стояла у машины, делая вид, что поправляет сумочку) многозначительно хмыкнула и удовлетворённо кивнула. Наконец, когда последние гости ушли, и дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь стрекотанием цикад и шумом моря, Гермиона и Драко уложили детей спать. Это был долгий, но приятный ритуал — сначала ванна, полная пены и резиновых уточек, во время которой Лира устроила наводнение, а Лео пытался учить сестру названиям морских существ («Это не лыбка, Лила, это осьминог. У него есть супальца». «Супальца!» — радостно повторяла Лира, хлопая по воде). Потом — сказка на ночь. Драко читал «Маленького принца» на французском, и его голос, низкий, успокаивающий, убаюкивал детей быстрее любых колыбельных. Лео, который уже знал эту книгу почти наизусть, лежал с открытыми глазами и иногда поправлял отца, если тот пропускал слово. Лира, свернувшись калачиком в своей кроватке с балдахином, сосала большой палец и засыпала, не дослушав и до середины. Когда оба ребёнка уснули, Драко и Гермиона вышли из детской, тихо притворив за собой дверь. В коридоре было темно, только ночник в виде полумесяца отбрасывал мягкий, серебристый свет. Он взял её за руку, переплёл пальцы, и они спустились вниз, в гостиную, где в камине ещё тлели угли, а на столике стояли два бокала и бутылка вина. — Устала? — спросил он, наливая ей вина (она всё ещё пила немного, но целитель сказал, что один бокал в неделю не повредит). — Немного, — призналась она, беря бокал. — Но это приятная усталость. Когда я вижу, как дети счастливы, как они смеются, играют... я забываю об усталости. — Ты удивительная мать, — он сел рядом, обнял её за плечи. — Я смотрю на тебя и не перестаю восхищаться. Каждый день. — А я смотрю на тебя и не могу поверить, что ты мой, — она повернулась к нему, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Ты стал таким... невероятным отцом. Ты помнишь, как боялся, что не справишься? Что повторишь ошибки своего отца? — Помню, — он усмехнулся. — И до сих пор иногда боюсь. Но когда Лео смотрит на меня и говорит «папа, я тебя люблю», или когда Лира забирается ко мне на колени и засыпает, прижавшись к груди... я понимаю, что делаю что-то правильно. — Ты делаешь всё правильно, — она поцеловала его — мягко, нежно, и он ответил, углубляя поцелуй. Их близость за эти годы не угасла — наоборот, она стала глубже, интимнее, словно они научились понимать друг друга без слов, чувствовать малейшие оттенки настроения, желания. Когда дети засыпали, их время начиналось — время, когда они снова становились просто мужчиной и женщиной, любовниками, друзьями, которые не могли насытиться друг другом. Его руки скользнули по её спине, по талии, по бёдрам, и она почувствовала знакомое, сладкое тепло, разливающееся по телу. — Драко, — прошептала она, когда его губы нашли её шею, её ключицы. — Дети могут проснуться... — Дети спят, — его голос был низким, хриплым, полным желания. — И Элиз рядом с детской. Всё под контролем. — Ты всегда всё контролируешь, — она улыбнулась, запуская пальцы в его волосы, всё такие же светлые, но теперь с едва заметной проседью на висках, которая делала его ещё более привлекательным. — Кроме себя, когда ты рядом, — признался он, подхватывая её на руки. — Идём. Я хочу тебя. Он понёс её в их спальню — ту самую, с панорамными окнами, выходящими на море, с огромной кроватью под балдахином. Лунный свет заливал комнату, серебря простыни и отражаясь в зеркалах. Он опустил её на кровать, и она, глядя на него снизу вверх, чувствовала, как её тело откликается, как внутри разгорается огонь. Он раздевал её медленно, как в первый раз, хотя делал это уже тысячи раз. Сначала платье — соскользнуло, открывая кружевное бельё, которое она купила специально, зная, что он оценит. Потом бельё — он целовал каждый сантиметр открывающейся кожи, задерживаясь на шрамах, которые она когда-то ненавидела, а теперь считала символами своей силы. Его губы скользили по её животу — ещё плоскому, но уже хранящему в себе тайну новой жизни, — и он замер, прижимаясь к нему. — Ты знаешь, — прошептал он, — я каждый раз, когда узнаю, что ты снова беременна, схожу с ума. От страха, от счастья, от любви. Ты даришь мне чудо за чудом. Я не знаю, чем заслужил тебя. — Ты заслужил меня тем, что ты — это ты, — она потянула его вверх, заставляя лечь рядом. — Тем, что не сдался, когда всё было против тебя. Тем, что поверил в меня, когда я сама в себя не верила. Тем, что каждый день доказываешь свою любовь. Не словами — делами, поступками, присутствием. Он поцеловал её, и поцелуй был долгим, страстным, полным той любви, которая не угасла, а только разгорелась за годы брака. Он вошёл в неё медленно, осторожно, помня о её положении, и она выгнулась, чувствуя, как он заполняет её, как её тело откликается, как внутри нарастает волна. Они двигались в унисон, и мир вокруг перестал существовать. Остались только его руки, его губы, его дыхание, его шёпот — «маленькая моя, моя жена, моя любовь». Она отвечала, царапая его спину, оставляя на ней следы, и он стонал, ускоряясь, но всё ещё контролируя себя, помня о ней, о малыше. Потом, когда они, обессиленные, лежали, переплетённые, и он гладил её по волосам, она спросила: — Ты счастлив? — Безумно, — ответил он, целуя её в лоб. — А ты? — Безумно, — она улыбнулась, прижимаясь к нему. — Знаешь, когда-то я думала, что счастье — это просто отсутствие боли. Что если меня не бьют, не унижают, не насилуют — это и есть предел мечтаний. А ты показал мне, что счастье — это совсем другое. Это просыпаться в твоих объятиях. Это смотреть, как наши дети играют в саду. Это знать, что ты рядом, что бы ни случилось. И сейчас... сейчас я понимаю, что даже в самых смелых мечтах я не могла представить такого счастья. — Я тоже, — он прижал её крепче. — Я думал, что моя жизнь кончена после войны. Что я навсегда останусь изгоем, сыном Пожирателя, человеком без будущего. А ты... ты дала мне будущее. Ты дала мне семью. Ты дала мне всё. Они замолчали, слушая дыхание друг друга и шум моря за окном. Где-то вдалеке пробили часы — полночь. Новый день начинался, и он обещал быть таким же прекрасным, как все предыдущие. На следующее утро Гермиона проснулась от того, что солнечный свет щекотал её лицо. Драко уже не было рядом — он вставал рано, чтобы успеть на пробежку по пляжу, привычка, которую он приобрёл после рождения Лео и которой не изменял. Она потянулась, чувствуя лёгкую, приятную истому в мышцах — напоминание о прошедшей ночи, — и накинула халат. В детской было тихо. Лео, который обычно просыпался первым и шёл будить родителей, сегодня, видимо, решил дать им поспать. Она заглянула в комнату — он сидел на ковре, окружённый своими книгами, и что-то сосредоточенно рисовал в альбоме. Увидев мать, он поднял голову, и его лицо осветилось улыбкой. — Доблое утло, мама, — сказал он, и его «р» всё ещё немного картавило, но с каждым месяцем речь становилась всё чище. — Доброе утро, мой хороший, — она наклонилась, поцеловала его в макушку. — Что ты рисуешь? — Длакона, — он показал ей альбом, где и правда был изображён дракон — с крыльями, хвостом и даже чешуёй. — Это венгелская хвостолога. Я хочу показать дяде Тео, когда он плиедет. Он вчела сказал, что у них чесуя тоньсе, чем у уклинского зелезноблюха. Но я пловел в книге — это не так. — Ты у меня самый умный мальчик, — она погладила его по светлым кудрям. — Где твоя сестра? — Спит ещё, — Лео кивнул в сторону кроватки, где, раскинувшись, спала Лира, всё ещё сжимая в руке игрушечную палочку. — Она вчела долго не засыпала. Говолила, что хочет ещё поиглать с Беллой. — Они так сдружились, — улыбнулась Гермиона. — Ты рад, что у тебя есть такая подруга? — Алабелла холосая, — серьёзно ответил Лео. — Она не кличит, как длугие девчонки. И она слусает, когда я читаю. Ей интелесно. — Это потому, что ты интересно рассказываешь, — Гермиона снова поцеловала его. — Ладно, пойду приготовлю завтрак. Когда Лира проснётся, скажи ей, что её ждут блинчики с клубникой. — Сказу, — пообещал Лео и вернулся к своему рисунку. Гермиона спустилась на кухню, где уже хозяйничала Элиз. Гувернантка, как всегда, была безупречна — в свежем платье, с аккуратной причёской. Она накрывала на стол, расставляя тарелки и приборы. — Доброе утро, мадам, — поздоровалась она. — Я приготовила тесто для блинчиков, как вы просили. И ещё свежевыжатый апельсиновый сок. — Вы волшебница, Элиз, — улыбнулась Гермиона. — Не знаю, как бы я справлялась без вас. — Я рада помогать, — ответила Элиз. — Ваша семья... она удивительная. Я никогда не видела, чтобы в доме было столько любви. — Спасибо, — Гермиона подошла к плите, начала жарить блинчики. — Кстати, Теодор Нотт просил передать вам, что ваши лимонные кексы, которые вы испекли в прошлый раз, были «божественны». Его слова. Элиз, отвернувшись к окну, чуть порозовела. — Месье Нотт... очень любезен. Я просто следовала рецепту. — Не скромничайте, — Гермиона подмигнула ей. — Вы прекрасно готовите. И, кажется, не только готовка привлекает внимание некоторых холостяков. — Мадам! — Элиз покраснела ещё сильнее, но на её губах появилась смущённая улыбка. Гермиона рассмеялась, решив больше не смущать её, и вернулась к блинчикам. В кухню, зевая и протирая глаза, вбежала Лира — босиком, в пижаме, с растрёпанными кудряшками и игрушечной палочкой, которую она, кажется, не выпускала из рук даже во сне. — Мамотька! — закричала она, бросаясь к Гермионе и обнимая её за ноги. — Я холосо спала! Мне снились длаконы! И Алабелла! И... и блинтики! — Блинчики? — Гермиона подхватила дочь на руки. — Тебе снились блинчики? — Да! — Лира кивнула, и её кудряшки подпрыгнули. — С клубникой! Как ты обесяла! — Значит, сон был вещим, — Гермиона поцеловала её в щёку. — Пойдём умываться, и потом будут тебе блинчики. За завтраком, когда вся семья собралась за большим столом на террасе, Драко, уже вернувшийся с пробежки и принявший душ, сидел во главе стола, читая утреннюю газету. Лео, как всегда, устроился рядом с ним, иногда заглядывая в газету и задавая вопросы о статьях. Лира, сидя на своём высоком стульчике, увлечённо поедала блинчики, перемазавшись в клубничном варенье с ног до головы. Гермиона сидела напротив, пила свой травяной чай (кофе она пока избегала из-за беременности) и смотрела на свою семью. — Папа, а фто такое «конфликт интелесов»? — спросил Лео, указывая на заголовок в газете. — Это когда две компании не могут договориться, — ответил Драко, откладывая газету. — Как когда вы с Лирой спорите, кто первый будет играть с новой игрушкой. — А, — Лео кивнул. — Тогда это не интелесно. Я думал, там пловолоки или что-то такое. — Проволоки? — усмехнулся Драко. — Нет, сын, в бизнесе редко бывают проволоки. — Жаль, — вздохнул Лео. — С пловолоками было бы интелеснее. Лира, услышав знакомое слово, подняла голову от тарелки. — Пловолоки? Где? — она огляделась, и варенье капнуло с её подбородка на платьице. — Нигде, — рассмеялась Гермиона, вытирая её салфеткой. — Это папа и Лео обсуждают скучные взрослые дела. Ешь свои блинчики. — Они не скусьные, — возразила Лира. — Они вкусные! После завтрака, когда Элиз увела детей одеваться для прогулки, Драко и Гермиона ненадолго остались вдвоём. Они сидели на террасе, глядя на море, и она положила голову ему на плечо. — Я хочу тебе кое-что сказать, — начала она, и он напрягся. — Что-то случилось? — Нет, — она улыбнулась. — Всё хорошо. Просто... я была у целителя вчера, пока ты был в офисе. И он подтвердил. Это точно. У нас будет ещё один ребёнок. Он замер, а потом его лицо осветилось такой улыбкой, что у неё перехватило дыхание. — Ещё один, — прошептал он. — Третий. Гермиона... ты... я даже не знаю, что сказать. Ты делаешь меня самым счастливым человеком на свете. — Я знаю, — она поцеловала его. — Я тоже счастлива. Безумно. Он обнял её, и они сидели так, глядя на море, на детей, которые снова играли в саду под дубом, на кипарисы, покачивающиеся на ветру. Всё было идеально. Всё было так, как должно быть. Через несколько дней, когда солнце снова клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Драко и Гермиона сидели на той самой скамейке в саду, на которой сидели в день своей свадьбы, на которой они говорили о будущем, ещё не зная, что оно принесёт им столько счастья. Дети играли неподалёку — Лео, вооружившись сачком, пытался поймать бабочку для своей коллекции, а Лира и Арабелла (Пэнси и Блейз снова приехали в гости) строили замок из песка в песочнице. — Знаешь, — сказал Драко, беря её за руку, — я часто вспоминаю тот день на вокзале. Когда ты пыталась сбежать, а я тебя поймал. Я тогда подумал: «Эта женщина сведёт меня с ума. Она разрушит все мои планы». И ты разрушила. Но построила новые. Гораздо лучшие. — Ты тоже разрушил мои, — она улыбнулась. — Я думала, что никогда больше не смогу доверять мужчине. Что никогда не полюблю. Что моя жизнь кончена. А ты... ты вошёл в неё и перевернул всё с ног на голову. Ты научил меня снова жить. — И ты научила меня, — он поцеловал её в висок. — Каждый день. Ты, Лео, Лира, этот малыш, который ещё даже не родился... вы все учите меня жить. Быть лучше. Любить сильнее. — Малфои держат слово? — спросила она, вспоминая. — Всегда, — ответил он. — Я же говорил: ты будешь счастлива. Счастлива? — Безумно, — она посмотрела на него, на его серые глаза, на лёгкие морщинки в уголках губ, на седину на висках. — Навсегда. Он поцеловал её — нежно, долго, и в этом поцелуе было всё: благодарность, любовь, обещание. Обещание быть рядом, несмотря ни на что. В саду, под старым дубом, дети продолжали играть, их смех разносился в вечернем воздухе, смешиваясь с шумом моря. Лира, увидев, что родители целуются, сморщила носик и громко заявила: — Фу! Они опять целуются! Лео, смотли, они как в кино! — Не месай им, — важно ответил Лео, не отрываясь от сачка. — Они любят длуг длуга. Это холосо. — Я тозе люблю! — заявила Лира. — Я люблю маму, папу, Лео, Беллу, бабуську, дядю Блейза, дядю Тео, тётю Пэнси... и ещё блинчики! Арабелла, сидевшая в песочнице, подняла голову и добавила: — А я люблю, когда мы все вместе. Это самый лучсий день. Она улыбнулась, и её серые глаза, такие похожие на глаза отца, сияли. Пэнси, услышав слова дочери, подошла к Блейзу, который стоял у края песочницы, и взяла его за руку. — Знаешь, — сказала она тихо, — она права. Это самый лучший день. И самый лучший жизнь. — Согласен, — Блейз обнял жену. — И это только начало. У нас ещё много таких дней впереди. Теодор, который стоял чуть поодаль, разговаривая с Элиз (и, кажется, они обсуждали что-то очень увлекательное, потому что оба улыбались), поднял голову и, увидев эту картину — две семьи, дети, друзья, закат, море, — вдруг почувствовал что-то странное. Что-то, чего он не чувствовал уже давно. Может быть, это было желание иметь свой дом, свою семью, своих детей. Может быть, просто умиление. А может быть, взгляд мадемуазель Элиз, которая смотрела на него с лёгкой, застенчивой улыбкой. — Знаете, — сказал он, и все обернулись к нему, — я, кажется, начинаю понимать, почему вы все так счастливы. — Неужели? — усмехнулась Пэнси. — И что же ты понял? — Что одному, конечно, хорошо, — он бросил быстрый взгляд на Элиз, — но вместе... вместе, наверное, ещё лучше. — О, Мерлин! — Пэнси всплеснула руками. — Неужели я дожила до этого дня? Теодор Нотт признаёт ценность семейной жизни! — Я не это сказал, — возразил Теодор, но его щёки снова порозовели. — Но подумал, — подмигнул Блейз. — Мы все это видели. Все рассмеялись, и Теодор, махнув рукой, пробормотал что-то о «сумасшедших друзьях», но на его губах играла улыбка. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и небо стало тёмно-синим, усыпанным первыми звёздами. В саду зажглись магические фонарики, которые Теодор когда-то привёз из Италии, и их мягкий свет окутал всё вокруг, создавая атмосферу волшебства. Дети, уставшие за день, начали зевать, и Элиз повела их в дом, чтобы уложить спать. Пэнси и Блейз, попрощавшись, аппарировали к себе на виллу, пообещав приехать завтра. Теодор, сославшись на дела, тоже ушёл — но перед этим он помог Элиз донести поднос с посудой до кухни, и Гермиона заметила, как он задержался в дверях, что-то тихо сказав гувернантке, и как та, зардевшись, кивнула в ответ. Оставшись вдвоём, Драко и Гермиона ещё долго сидели на скамейке, глядя на море. Она положила голову ему на плечо, а он обнимал её, и его рука лежала на её животе, там, где росла их новая жизнь. — О чём ты думаешь? — спросил он. — О том, как всё изменилось, — ответила она. — И о том, как всё осталось прежним. Я всё так же люблю тебя. Всё так же хочу быть с тобой каждую минуту. Всё так же благодарна судьбе за то, что мы встретились. — Это не судьба, — он покачал головой. — Это ты. Ты выбрала меня, несмотря на всё. Ты поверила в меня, когда никто не верил. Ты дала мне шанс. И я проведу всю жизнь, доказывая, что ты не ошиблась. — Ты уже доказал, — она повернулась к нему, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Каждый день. Каждым поступком. Каждым словом. Ты — лучший мужчина, которого я знаю. Лучший отец. Лучший муж. — А ты — лучшая женщина, — он поцеловал её, и поцелуй был долгим, нежным, полным обещания. — Лучшая мать. Лучшая жена. Моя маленькая. Моя леди Малфой. — Твоя, — прошептала она. — Навсегда. В доме, в детской, спали Лео и Лира — два маленьких чуда, две частички их любви. На кухне, возможно, Элиз всё ещё думала о том, что сказал ей Теодор. В соседней вилле, у Пэнси и Блейза, в своей кроватке спала Арабелла, прижимая к себе игрушечного единорога. А на террасе, под звёздным небом, сидели двое — мужчина и женщина, которые прошли через ад и вышли из него, держась за руки. Они смотрели на море, на звёзды, на бесконечную, прекрасную жизнь, которая ждала их впереди. И они были счастливы. Безумно. Навсегда.