Моя кровь напитает твои цветы (Твои цветы утешат мою кровь)

Уэнсдэй сгруппировалась вовремя. Благо, она привыкла постоянно находиться в осаде. — «Соседушка!» Энид была одного с Уэнсдэй роста, но разница весовых категорий напоминала сопоставление мешка перьев и аналогичного по объему мешка свинцовых грузил. Она буквально впечаталась в Уэнсдэй и, сомкнув объятия, принялась тереться о её щеку. — «Я так соскучилась!» — «Ни за что бы не догадалась». Напоминать Энид, что они расстались ровно семьдесят шесть суток назад и систематически переписывались всё лето, было бессмысленно. Уэнсдэй смирилась с прерогативой «затискивания» (как выражались кузены Энид). Она могла признать: эпистолярное общение оказалось… менее обременительным, чем предполагалось. Ксавье подарил ей «смартфон», но Уэнсдэй аннигилировала его молотком, едва прознав о доксинге. Письма всё равно нравились ей больше. Слова, которые можно осязать. Почерк Энид оставлял желать лучшего, а пристрастие к глиттерным ручкам было омерзительным, однако на бумаге Энид изъяснялась куда афористичнее, чем в устной речи. Уэнсдэй ловила себя на том, что каждую неделю дежурит у почтового ящика в ожидании пухлого многостраничного послания, втиснутого в ярко-розовый конверт с наклейкой-сердечком на клапане, которое почтальон вручал непосредственно ей. Почтальон был неофитом, не выдрессированным бояться или ненавидеть, а Уэнсдэй не хотела рисковать корреспонденцией. Она оставила Пагсли весьма специфические инструкции относительно того, как действовать теперь, когда необходимость поддерживать гуманные отношения с USPS отпала. Энид отстранилась, удерживая ладони на плечах Уэнсдэй. — «Чувствую: этот год будет ну о-о-очень веселым. Особенно без всяких глупых парней, о которых стоило бы переживать!» — «В интересах честности, должна проинформировать…» — «И я так тобой горжусь!» Энид продвигала доктрину о том, что друзья не должны друг другу лгать. Уэнсдэй предпочитала выбирать, в каких баталиях стоит участвовать, и в эту определённо окунаться не собиралась. К тому же после предшествующих событий ей было… не по себе... из-за введения Энид в заблуждение. — «Я не намерена сопровождать тебя в шопинг-турах. Ни разу. Найду способ дезертировать. Брошу при первой же возможности. Подсыплю умеренную дозу яда в мюсли, чтобы ты не могла выбраться из комнаты. У меня разовьется внезапная аллергия на хлопок». — «А что, если за покупками пойду я?» — Энид повисла на её шее. — «А ты просто подержишь пакеты?» — «А что, если я протестирую новую гильотину на твоём плюшевом бестиарии?» — «А что, если после всего я отпущу тебя в букинистический?» — Энид захлопала ресницами. Хм. — «Учту». Энид весьма артистично чмокнула её в щеку. — «Мисс Аддамс». Энид отодралась от Уэнсдэй, точно пиявка, и они повернулись к источнику оклика. К ним приближалась статная зрелая женщина с таким видом, будто ей когда-то предложили дар извержения льда из ладоней, а она милостиво отказалась. У неё были светлые волосы — не совсем блонд, но и не рыжие, — слегка поджатые губы и пронзительные серо-голубые глаза. — «Директриса Дэниелс», — произнесла Энид, одновременно здороваясь и предупреждая Уэнсдэй. — «Мисс Синклер». — Дэниелс улыбнулась. Улыбка была благосклонной, но крайне сдержанной. — «Могу я переговорить с мисс Аддамс тет-а-тет?» Уэнсдэй кивнула. Энид шумно выдохнула, вновь потерлась щекой о щеку Уэнсдэй и юркнула в сторону прежде, чем та успела упереться ладонью в лицо и оттолкнуть. Сейчас они находились вдали от Сан-Франциско. Там это имело резон: дом пропитывался запахами стаи, и Энид застенчиво объясняла, насколько ничтожной она себя чувствует — лишь одной из многих «неудавшихся» Синклеров. Знание того, что Уэнсдэй — её подруга, а не чья-то еще, утешало. Логично. Уэнсдэй это дозволяла. Нет никаких причин продолжать ритуал «запечатления запаха» на территории академии. Впрочем, Уэнсдэй промолчала. Невесть почему. Кроме осознания: она искренне ненавидела расстраивать Энид или видеть её огорченной. — «Пройдемте?» — предложила Дэниелс, склонив голову. Уэнсдэй последовала за ней в кабинет, когда-то принадлежавший директрисе Уимс. Вина, которую удавалось сдерживать всё лето, вновь нахлынула, затаившись на периферии сознания. Будь она чуть проницательнее, Уимс бы выжила. Если бы она разоблачила подлинных виновников раньше… — «Итак». — Дэниелс уселась за стол. — «До меня дошли слухи, что вы бываете весьма своенравной подопечной. Преподаватели наперебой сообщали, что вы — одна из самых блестящих студенток из когда-либо здесь учившихся, и одна из самых трудных». — «Гениальность часто остается недооцененной современниками». — «Несомненно». — Дэниелс открыла папку и принялась её пролистывать. — «Буду откровенна, Уэнсдэй, поскольку вы кажетесь мне человеком, который это оценит. Я провела двадцать лет, имея дело с людьми, которые скорее бы сгинули, чем дали прямой ответ». — «Вы работали в сфере политики?» Дэниелс хмыкнула, не поднимая взора от документации. — «Возможно, я и являюсь той, кого в Неверморе нарицают… „нормисом“...» — Она закрыла папку и посмотрела на Уэнсдэй. — «Но у меня обширный опыт корреляции с непостижимым. Я алертна навести стабильность, получив наконец чертову передышку. Хотелось бы рассчитывать на консолидацию». — «Не могу ничего обещать». — «Разумеется». — Дэниелс откинулась на спинку кресла. — «Вы так и не завершили регламентированный судом курс психотерапии по причине трагической утраты специалиста». Уэнсдэй хранила молчание. — «Хотелось бы, чтобы вы возобновили посещение. С точки зрения закона, поскольку доктор Кинботт не вынесла вердикт, суд не считает ваш "срок" отбытым». — Дэниелс сложила пальцы шпилем. — «Знаю, это не апогей ваших грез. Но поверьте, иногда нам приходится действовать в продиктованных рамках. Вам знаком термин „итальянская забастовка“» — «Разумеется». — «Советую, если терапия покажется бесполезной, рассмотреть достоинства метода. Вы - одаренная девушка, нуждающаяся в интеллектуальной стимуляции. Взгляните на перечень курсов близлежащих университетов. Мы можем обсудить ваше зачисление на лекции, если не станете доставлять хлопот с психотерапией». — Дэниелс протянула ксерокопию. — «Такая вот константа, Уэнсдэй. Хотите сражаться — воля ваша, но делайте это тогда, когда я не буду нести ответственности». — «Знаете, некоторые люди просто выходят на пенсию». — Уэнсдэй взяла листок. — «Пыталась. Не прижилось». — Дэниелс вымученно улыбнулась. — «Первый прием завтра, в час дня. Обойдетесь без конвоирования?» — «Да». Что ж. Прискорбно.

۩ ۩ ۩

У всех были свои соображения насчет Дэниелс. — «Она роскошна, не так ли?» — рассуждала Йоко за ланчем. — «Схожего с Уимс типажа. Я даже подумала, что они дальние родственницы, но она нормис». — «Так она утверждает», — отозвалась Уэнсдэй. — «Слышала из надежных источников, что она была агентом ФБР», — вмешалась Бьянка. — «Работала в отделе паранормальных расследований». — «В ФБР нет отдела паранормальных расследований», — возразил Ксавье. — «Официально — нет». — «Супруг кузины Энид - агент ФБР, мы могли бы попросить её разведать», — подал идею Аякс. Ксавье посмотрел на Уэнсдэй, надеясь услышать мнение. Она не собиралась его озвучивать. Данная дискуссия была ниже её достоинства. — «Говорят, у неё есть муж, но его никто не видел», — добавил Аякс. — «Интересно, может он призрак? Ходят слухи, что призрак. Правда жуть?» — «С чего бы ей выходить замуж за призрака?» — «Ну, может, не был призраком, когда они венчались, а потом трагически скончался и остался рядом, потому что не мог без неё». — «Это самая феерическая порция ахинеи, которую мне доводилось слышать. Уж поверьте: я наслушалась всякого». — «Но ведь приятно вообразить, разве нет?» — «Ты наслушалась всякого?» — переспросил Ксавье, игнорируя реплику Аякса. — «Знакома с моим отцом?» — «Твой отец…» — завелась Бьянка, и Уэнсдэй приготовилась к очередному раунду знаменитого «Состязания Травматичного Детства имени Бьянки и Ксавье». Им определенно следует гастролировать с этим номером. Настоящий дуэт. — «Какая девушка не мечтает, чтобы ей так поклонялись?» — изрекла Йоко, доказывая, что никто, сколь бы высоко Уэнсдэй ни оценивала коэффициенты их интеллекта, не застрахован от ужасов конвенциональной романтики. — «Уэнсдэй», — произнесла Бьянка с апломбом, подразумевающим, что ей ведомо нечто, недоступное Уэнсдэй. Та вспомнила юношу, однажды полюбопытствовавшего, как бы она обошлась с мужчиной боготворящим, готовым стать её преданным рабом. Пожалела бы его, — ответила она, и это была сущая правда. — «Мысль о верном представлении посторонних, касательно моих предпочтений в отношениях, внушает тревогу», — произнесла она вслух. — «Я просто думаю, у всех нас сложилось четкое представление о том, какой тип связи тебя будоражит», — парировала Бьянка. — «Кто-то, выталкивающий из зоны комфорта. Кто-то, способный идти наперекор обидчикам, когда необходимо». — «О-о, бургеры!» — воскликнула Энид, плюхнувшись рядом с Уэнсдэй и потершись щекой о её плечо. Бьянка почему-то стала выглядеть еще самоувереннее. — «Нас балуют», — заметил Аякс. — «Чтобы мы позабыли, какая здесь на самом деле дрянная жратва». Энид беспечно изъяла несколько соломинок картофеля фри из тарелки Уэнсдэй. Брови всех присутствующих взметнулись к линии роста волос, когда Уэнсдэй не предприняла попытки её за это распнуть. А что? Повода для суеты не было. Она просто свыклась с тем, что Энид мародерствовала над ее порциями, пока гостила у Синклеров — там каждый прием пищи перекочевывал в Колизей, где только клочья шерсти и летели. Несмотря на обретенную способность трансформации, Энид оставалась субтильнее большинства сородичей. Уэнсдэй прагматично пускала в ход вилку, отгоняя остальных, дабы обеспечить Энид лучший кусок стейка. К моменту отъезда Уэнсдэй некоторые из братьев подруги всё еще зализывали пунктирные отметины на тыльных сторонах ладоней. — «Не хотелось бы прерывать столь захватывающий симпозиум», — произнесла она, отодвигая стул, — «но у меня назначена встреча». — «Пожалуйста, не обвиняй этого терапевта в убийстве», — взмолилась Энид, жалостливо на неё глядя. — «Постараюсь». — «И, может, посотрудничаешь?» — «Ты чрезвычайно многого от меня требуешь». — «Кажется, она требует ровно столько, сколько нужно», — вставила Бьянка. Аякс внезапно примагнитился к своему блюду. … ясно... в любом случае. — «Увидимся», — бросила она Энид, и только ей. Энид просияла. К счастью, угождать было довольно легко, и Уэнсдэй обнаружила, что ей это по нраву.

۩ ۩ ۩

Доктора Бернс, напротив, Уэнсдэй ублажать не собиралась. Путь к новому кабинету терапии выдался гротескным. Горожане сновали туда-сюда, перешёптываясь. Обычно Уэнсдэй заглянула бы в кафе и осведомилась у Тайлера, в какой фарс вляпался город на сей раз, но нынче опция была недоступна. Провидица скучала по Тайлеру. Не в том смысле, как, по мнению окружающих, должна была. Она не выказывала ни микрона симпатии душегубу. Но ей недоставало кого-то, кто являлся антиподом, но при этом привечал и проявлял толерантность… ко всему в ней. В прошлом учебном году она осознала, что с ней бывает горестно. Однако Тайлер — и всё то терпение или восхищение, которые он, как наивно полагалось, проявлял — были синтетическими и канули в лету. Посему она проигнорировала дерганых аборигенов и направилась к доктору Бернс. Доктору Бернс, на фоне которой даже постная овсянка выглядела бы пиком экспрессии. — «У вас случайно нет бзика мастерить таксидермические инсталляции из "трофеев асфальта"?» — поинтересовалась Уэнсдэй первым делом. Доктор Бернс напоминала фарфоровую куклу, несколько диспропорциональную. Темные волосы, глаза — одновременно выпученные и запавшие, нос доминировал на лице, пока рот в нём буквально исчезал. — «Э-эм, нет...» — пролепетала она. — «... такого у меня нет». — «... Иные хобби?» — «Мне нравится алмазная мозаика». Это звучало как самое тошнотворное занятие из всех, о которых Уэнсдэй когда-либо слышала. — «Ясно». — «Итак, Уэнсдэй». — Доктор Бернс улыбнулась. — «Я тут получила досье. Оно было… гм... внушительным. Толщиной в несколько дюймов, если быть точной. У вас сложилась недурственная карьера». — «Не назвала бы это карьерой. Мне пока не удалось совершить ни одного надлежащего убийства». — «Ну, серия поджогов тоже существенна». — «Справедливо. Но мне бы не хотелось реноме автора аффективных разорений». — «Понимаю». — Доктор Бернс захлопала ресницами, точно крыльями бабочки. — «А какую репутацию вы бы хотели?» — «Холодной, расчетливой вендетты». — «Да, я зафиксировала общий лейтмотив инцидентов…» — Бернс заглянула в блокнот. — «Возмездие». Уэнсдэй едва заметно склонила голову. — «Вот как». — «Именно. Импульсы обычно происходят после того, как кто-то совершает нечто вопиющее — чаще всего обижает вашего брата; вы ведь очень его опекаете?» — Доктор Бернс улыбнулась, будто бы гордясь качеством. — «Но я вижу, что в летнем лагере, когда вам было двенадцать…» Летний лагерь. Виной тому Дебби. Жаба в розовом. — «… вы саботировали конкурс красоты в честь Дня Благодарения. Разражались тирадой о правах коренных американцев и колониальном наследии Соединенных Штатов». — Доктор Бернс отложила блокнот. — «Весьма амбициозный манифест». — «Я также заставила Пагсли вырядиться индейкой, чтобы его заклали на эстраде». — «Уэнсдэй. Я пытаюсь сказать, что у вас обостренное чувство справедливости, которое необходимо перенаправить в другое русло». — «Я уже пробовалась в волонтерстве». Дом престарелых «Солнечная Долина» никогда не забудет времени её пребывания. Она внутренне усмехнулась воспоминанию. — «Я имею в виду, вам необходимо научиться контролю эмоций», — поправила Бернс. — «Вы когда-нибудь пробовали глубоко вдохнуть и сосчитать до десяти, прежде чем на что-либо реагировать?» Уэнсдей слышала звук ногтей, скребущих по классной доске, и тот был менее мизофоничным, чем это. — «Давайте попробуем вместе». — Доктор Бернс улыбнулась. — «Вдох… два… три…». Фиксированный час будет тягостным.

۩ ۩ ۩

— «Энид!» Она обернулась в коридоре и увидела Юджина, который, отдуваясь, припустил в её сторону. — «Ты не видела Уэнсдэй?» — «Она в городе, на принудительной терапии. А что? Что-то стряслось с пчелами?» Юджин уперся руками в колени, пытаясь восстановить дыхание. Видимо, бежал он долго. — «Мамы только что высадили меня у школы. На обратном пути они заскочили в кафе и сразу позвонили мне. Там произошло убийство!» О, а вот и сенсация. Уэнсдэй будет в восторге, когда Энид поведает её. — «Известны подробности?» — «Всё произошло в доме Ли. Знаешь белый особняк в самом конце улицы на южной окраине?» Энид кивнула. — «Родители ушли в ратушу на дебаты перед выборами мэра, доверив ребёнка няне. Её убили. С родителями расправились по возвращении. Всех искромсали топором». — «А что с ребенком?» — спросила Энид, чувствуя, как сердце пустилось галопом. — «Цел. Улизнул к другу, пока няня принимала душ. Там её и нашли. Няню, я имею в виду». Энид дала себе зарок никогда больше не принимать душ в одиночестве. — «Значит, с мальчишкой всё в порядке?» — «Ну, насколько возможно, когда ты в одночасье стал сиротой». — «Есть догадки, кто это совершил?» — «Ну…» — Юджин замялся. — «Ходят слухи, но мои мамы говорят, это чепуха... из разряда городских легенд». Энид схватила его за плечи. — «Выкладывай». Юджин сглотнул. — «Его прозвали Свечник».

۩ ۩ ۩

Уэнсдэй замерла перед винтажной лавкой. Там экспонировались таксидермические диорамы, созданные доктором Кинботт, — с астрономическими ценниками и табличкой: «Лимитированная Серия». Она толкнула дверь и вошла внутрь. — «О, вы та самая девочка Аддамс», — владелица лавки улыбнулась ей из-за прилавка. — «Я сейчас составляю смету, так что не стесняйтесь - осматривайтесь». Уэнсдэй настороженно кивнула, не привыкшая к радушному приему. Она принялась ревизовать диорамы в трогательных мизансценах. Она понимала, что формально в гибели доктора Кинботт нет её вины. Тайлер жаждал её смерти — мотив еще предстояло выяснить, заполучив записи сеансов, а Лорел, вероятно, тоже желала ликвидировать Кинботт, дабы та не помогла Уэнсдэй выявить закономерность между Хайдом и пациентом. И всё же, бремя ответственности не покидало. Последнее, что она сделала, так это обвинила Кинботт в серийных убийствах. Будь она менее предвзятой, менее строптивой… Погодите-ка, это не животное. В стеклянном футляре на постаменте, чуть поодаль от остальных, стояло некое подобие эффигии. Тело представляла тушка белки, как у других экспонатов, но голову заменяла массивная восковая свеча с нарисованными зияющими глазницами и глумливым угольным ртом. — «Жутковато, правда? Мастерица создала экспонат, готовясь к текущей годовщине. Бедняжка. Её убили в начале года. Поэтому мы взвинтили цены», — лавочница покачала головой. — «Ума не приложу, куда девать сбитую живность». — «Кого это должно олицетворять?» — осведомилась Уэнсдэй. — «О, вы не слышали предание?» Она качнула головой, не сводя глаз с идола. — «В восьмидесятых — около пятидесяти лет назад — здесь убили человека. Ну… возможно, „убили“ — не совсем правильное слово», — лицо лавочницы исказилось от брезгливости. — «Он работал в местной школе. Начали пропадать дети. Он был… кхм... сами понимаете. Но его оправдали из-за юридической формальности. В отместку горожане заживо сожгли его в собственном доме. Утверждают, это был несчастный случай, мол, просто хотели припугнуть и выкурить жильца оттуда, но…» — «Полагаю, гибель тождественна прозвищу». — «Именно. Поговаривали, он горел, как свеча. И, конечно, о том, что он вернется и отомстит», — женщина указала на фигурку. — «Мастерица рассказывала, что начинила её тем, что получилось откопать в руинах дома и школьного кабинета. Волосы, пепел, волокна ткани. В те времена она сама была ученицей». Доктору Кинботт определенно не помешал бы собственный курс терапии. — «Что сталось с домом?» — «О, отреставрировали. Там живут… жили… Ли», — закончила лавочница, откашлявшись. — «Вообще-то, вам, пожалуй, пора. Не стоит об этом распространяться. Непочтительно». Уэнсдэй удалилась, но вовсе не из тактичности. Женщина использовала слово «жили». Покинув лавку, она направилась к кафе. Тайлера там быть не могло, но в заведении постоянно околачивался народ, который наверняка что-то знает. Словно призванная телепатически, поблизости притормозила патрульная машина шерифа Галпина. — «Аддамс». Она продолжала путь. Галпин медленно катился следом, шурша шинами. — «Аддамс. Тебе пора возвращаться». — «Я не нуждаюсь в указаниях». Галпин выглядел так, будто мечтал пробить лобовое стекло головой. — «Накануне произошло убийство, и город на взводе. Памятуя о том, чем всё обернулось в прошлый раз, не думаю, что тебе стоит отсвечивать. Люди ищут козла отпущения». — «Речь о семье Ли?» Галпин простонал. — «Да уж, следовало догадаться, что ты всё пронюхала». — «Мне ничего не известно, кроме факта гибели. И это, по сути, обоснованная гипотеза». — «Что ж, они мертвы. И в прошлый раз, когда кто-то совершал убийства, всё закончилось воскресшим паломником, натравленным на тебя. Наш мэр погиб из-за распрей с Аддамсами и изгоями», — Галпин осёкся и сглотнул. Она поняла, что он думает о другом "изгое" — собственном сыне. Интересно, спал ли Галпин по ночам или лежал, сверля взглядом потолок и гадая: пойми он раньше, что сокрыто в геноме сына, смог бы предотвратить катастрофу? Смог бы уберечь Тайлера? — «Я веду к тому, что дело связано с историей довольно скверного линчевания, и люди могут решить, что для восстановления баланса оно потребуется снова. Так что ступай домой, Аддамс». — «Удивлена, что вы утруждаетесь предостережением». Галпин сомкнул глаза. Открыл. Уставился сквозь стекло. — «Ну… Это не совсем твоя вина, так ведь?» — «Помнится, я привязала вашего отпрыска к стулу и применила электрошокер». — «Ты не была его отцом», — отрезал Галпин. — «Он не был твоим ребенком. А теперь — домой». Он умчался прочь, визжа шинами.

۩ ۩ ۩

— «Это моё ложе», — констатировала Уэнсдэй. Энид подскочила, но в облике не проступало ни йоты раскаяния за столь вероломный экскурс. Великолепно. Теперь постель пропахнет цитрусовым шампунем — оптимистично. — «Ты слышала?» — затараторила Энид. — «Произошло убийство!» Что ж. Неординарно. — «Душегубства тебе не по нраву». — «Ага, зато тебе — очень даже». — Энид всплеснула руками. — «Я узнала все кровавые подробности от Юджина, который узнал их от мам, которые узнали от…» — «Сколь пространна магистраль комеража?» — «Не шибко. Мамы Юджина услышали всё от менеджера кофейни, та - от помощника шерифа, заскочившего за кофе для команды. Сущая кровавая баня». — «Рискую показаться репетативной: ты не чествуешь расчлененку». — «Зато чествуешь ты!» — Энид принялась рыться в ящиках комода. — «Это случилось в особняке Ли — белом доме на южной окраине». Уэнсдэй решила утаить факт осведомленности об именах усопших. Не хотелось портить Энид праздник, хотя обычно она не знавала большего удовольствия, чем нависание грозовым фронтом аккурат над чьим-то фурором. — «О, это напомнило мне...» — Энид извлекла искомое — ярко-розовую измерительную ленту — и задвинула ящик. — «Тебе придется подежурить у двери, пока я купаюсь». — «Зачем? Ожидаются вуайеристы? Давненько не протыкала глазниц. Будет потешно». — «Что? Нет! Няню Ли убили прямо в душе». Энид содрогнулась и подошла ближе. — «Теперь - не шевелись». — «Ты не посмеешь связать мне ещё один снуд...» — «И в мыслях не допускала». — Энид обернула лентой голову Уэнсдэй. — «... и шапку тоже». — «Еще поблагодаришь, когда выпадет снег». — Энид сняла мерку и запечатлела поцелуй на щеке Уэнсдэй. — «Видишь? В придачу сорвала джек-пот». Кожа Уэнсдэй вспыхнула, пока Энид записывала параметры. — «Ты сказала, няню предали смерти?» — осведомилась она подозрительно осипшим голосом. — «Да. В душе. Затем родителей, когда те вернулись. Ребенок уцелел — улизнул к другу катать в видеоигры». — «Трагично». — «То, что он лишился родителей?» — «То, что улизнул». Энид воззрилась на неё. — «Уэнсдэй». — «Сильно сомневаюсь, что он вносит общественную лепту». — «Ему десять». — «Худший возраст». — «Напомни, сколько лет твоему брату?» — «Вот именно. Рассуждаю эмпирически». Энид закатила глаза. — «Желаешь выслушать детали преступления или как?» — «Зависит от того, намереваешься ли ты измерять что-либо еще». — «Я всерьез подумываю замерить тебя для петли», — проворчала Энид. — «Для начала своди меня на свидание». Энид мгновенно зарделась. Странно. — «Э-эм. Да. Ну что ж». — Она прочистила горло и хлопнула в ладоши. — «Их всех изрубили топором! Кровищи было повсюду!» Уэнсдэй опустилась на кровать. Да. Цитрус. И ванильный жасмин - парфюм Энид. — «Но самое бизарное?» — Энид вышагивала по комнате, активно жестикулируя. — «Их лишили жизни в том самом доме, где пятьдесят лет назад заживо сгорел убийца! Почти день в день!» А вот и связующее звено с рассказом лавочницы. — «Убийцу нарекли Свечник?» Энид остолбенела. — «Откуда ты знаешь?» — «Доктор Кинботт сваяла чучело, оно выставлено в витрине винтажной лавки». Энид сморщила носик. Очаровательно. Уэнсдэй захотелось совершить глупость, хотя она и не понимала какую. — «Не выношу это место». — «Лавочница поведала, что субъект был детоубийцей. Или кем-то столь же одиозным». — «Верно, и семья Ли обосновалась в отреставрированном доме. Пятидесятая годовщина? Это что-то да значит». — «Существовали ли какие-нибудь пророчества на сей счет? Слухи о воскрешении?» Энид нахмурилась. — «Гм. Вообще-то нет. Странно, правда? Казалось бы…» Мда. Весьма. — «То есть он не изрекал никаких сентенций о возвращении в определенный срок и преследовании линчевателей?» — «Насколько мне известно — нет. Я слышала от Юджина, который слышал от…» — «Давай без итераций». — «… ну, по городу ползут сплетни, что шериф считает это делом рук подражателя. Кого-то, кому требуется… гм… психологическая помощь». По тону Энид было ясно, что в оригинале формулировки были менее эвфемичны. — «Пятидесятая годовщина - отличный повод. Но город до сих пор старательно пытался вытравить произошедшее из памяти». — «У него остались родственники в округе?» Энид покачала головой. — «Потомство?» — «… Надеюсь, нет». — «Может, протеже? Мог ли он натренировать одну из жертв, и теперь она следует по его стопам?» — «И где ты только черпаешь идеи?» — «Читаю книги, обложки которых не состряпаны в Canva». — «Попробуй почитать что-нибудь, написанное в двадцать первом веке», — парировала Энид. — «Посмотри фильмы ужасов». — «Я видела хорроры!» — «Ты классифицируешь „Шоу ужасов Рокки Хоррора“ и „Молодого Франкенштейна“ как хорроры. Ты не видела ничего страшнее "Этой Огромной Тыквы, Чарли Брауна"». Энид лишь расплылась в улыбке, что совсем уж дико, учитывая, как было легко задевать её раньше. — «Я раскусила тебя, Уэнсдэй Аддамс». — «Исключено. Я содержу в себе конгломераты». — «Видишь ли, когда-то я бы сочла, что ты серьезная. Спесивая. Педантичная. Начисто лишенная чувства юмора». Энид наклонилась, положив ладони на колени Уэнсдэй. Последняя откинулась назад, внезапно словив гипоксию. — «Но теперь знаю: тебе просто нравится пикироваться». — «Как смеешь ты инсинуировать мне подобное?» — «Поздно. Твои секреты мне ведомы». Глаза Энид излучали тепло, а волосы казались шелковистыми. — «Но в убийствах ты - дилетант». Энид развернулась и повалилась на кровать рядом с ней — так резво, что кровать показалась батутом. Волосы нимбом рассыпались по покрывалу. — «Ну, знаю я недостаточно. Но это ведь любопытно? По вкусу тебе?» — «Верно». Уэнсдэй пришлось признать. И, поскольку она работала над… деликатностью… добавила: — «Спасибо, Энид». — «Всегда пожалуйста, Уэнсдэй». Энид приподнялась и потерлась щекой о плечо подруги. — «Пойдем ужинать?» Она и впрямь проголодалась. — «Ладно. Ты слишком исхудала в кругу семьи, кто-то должен проследить за твоим рационом». — «Ты говоришь наимилейшие вещи», — отозвалась Энид. Она схватила Уэнсдэй за руку и потянула на себя, поднимая. В этот миг Уэнсдэй осознала: она сидела на кровати Энид, а не на своей.

۩ ۩ ۩

Второе убийство произошло неделю спустя. Местная молодежь закатила «вписку» — в лучших традициях тинейджеров, обожающих нарушать табу в ту же секунду, как те имплементировались. Уэнсдэй не могла их порицать. Она и сама обожала проказничать. Как выяснилось, Свечник нанес удар не на самой вечеринке, а в здании школы, где суперинтендант засиделся допоздна за документацией. Тот был совсем зеленым учителем, когда произошли первые убийства, и постепенно карабкался по карьерной лестнице, пока не дослужился до директора, а потом и до суперинтенданта. Уборщик, обнаруживший тело, утверждал, что кровь была «аж до потолка», а сегменты плоти — «слишком измельчены для идентификации». Личность установили по бумажнику в лоскутках брюк. Уэнсдэй узнала об этом от Энид, та — от Вещи, а Вещь — благодаря блогерскому шпионажу в учительской. Дэниелс как раз делилась сведениями с коллегами, что, разумеется, привело к экстренной публикации в сети: теперь об инциденте знала каждая собака, включая ручного броненосца Йоко (происхождение животного было локальным мемом). Дополнительные сплетни о Дэниелс гласили, что у неё якобы есть четырехлетний ребенок в придачу к мужу-призраку, но Уэнсдэй пропустила это мимо ушей, отвлёкшись на жестикуляцию Энид. Руки Энид, да и вообще вся Энид, в последнее время становились отвлекающим фактором. Уэнсдэй не знала, когда это началось, но страстно желала прекращения. Сосредоточиться на уроках математики становилось всё затруднительнее. Но теперь произошло новое убийство. И она не собиралась упускать шанс, особенно когда дело не имело к ней отношения. Никаких ментальных терзаний, сплошное удовольствие. Шанс представился во время визита к доктору Бернс. В отличие от предшествующих условий, Дэниелс договорилась с судьей о посещении терапии лишь раз в две недели. — «Попытки купить лояльность поблажками не увенчаются успехом», — заявила она директрисе. Миссис Дэниелс и бровью не повела. — «Единственная лояльность, которую я ожидаю — это белый шоколадный латте размера венти с четырьмя порциями эспрессо». Она протянула Уэнсдэй двадцатку. — «Сдачу потратьте на себя». Что ж, с таким уровнем потребления кофеина она и впрямь могла быть агентом ФБР. Или биржевым маклером. Доктор Бернс была занудна как никогда, сходу заставив Уэнсдэй выполнять идиотскую дыхательную гимнастику. Кроме того, она подозрительно часто расспрашивала об Энид. Вероятно, хотела удостовериться, что Уэнсдэй способна завести друга, которого не планирует извести. Вырвавшись на свободу, Уэнсдэй зашла за кофе. Точнее, она проигнорировала бариста, приготовила напиток самостоятельно, после чего дисциплинированно опустила купюру в кассу и отсчитала сдачу. Бариста был достаточно мудр, чтобы не препятствовать. Она заберет латте после завершения расследования. Первый пункт назначения: архив ратуши. Именно в этот момент всё пошло наперекосяк. У здания сформировалась толпа (в основном родителей), включая «паломницу», сцапавшую Уэнсдэй на шпионаже. — «Это она», — прошипела женщина. Уэнсдэй не помнила её имени. Впрочем, неважно. — «Она хотела выкрасть книгу заклинаний. И, очевидно, схватила муляж…» Послышались пересуды. Донеслось имя «Крэкстоун», кто-то упомянул «пожар прошлой весной», третий ответил: «нет, не тот», другой — «неужто оба?» Справедливости ради, виновата она только в одном. Точнее, Вещь — согласно её инструкциям. Чья-то рука тяжело опустилась на плечо. — «Эй. Ты ведь девчонка Аддамсов, верно? Разве твой…» — «Мой отец никого не убивал». — Она сбросила руку мужчины. — «Вы свободны». — «Что?» — «Свободны. Вы коснулись меня без дозволения. Полагаю, вам стоит извиниться». — «Это тебе стоит извиняться», — огрызнулся кто-то. Кажется, это сигнал к отступлению. Уэнсдэй спустилась по ступеням ратуши, допила кофе и метнула стаканчик в урну. Дэниелс придется обойтись без латте. — «Эй! Ты имеешь к этому отношение?» — выкрикнули из толпы. — «Ты уже навлекла на нас бед в прошлом году…» Чернь становилась агрессивной. Уэнсдэй следовало… Кто-то схватил её за локоть; она вильнула, разворачиваясь к взрослым. — «Я вдвое меньше вас и втрое моложе, неужели вы вознамерились напасть всем скопом?» — «Чудовища расплодились здесь после твоего появления!» — прошипела одна из женщин. — «Могли погибнуть дети! Откуда нам знать, что ты не призвала этого монстра так же, как Крэкстоуна?» — «Он вернулся, чтобы погубить меня, а не ради меня». Спорить с идиотами бесполезно, она это знала, но иногда не могла сдержать азарта. — «Тебе вообще не стоило возвращаться», — бросил кто-то еще, и Уэнсдэй решила, что сейчас самое время ретироваться. Как вдруг, подобно рысаку в галопе, появился мотоцикл. Он прорезал толпу, окружившую Уэнсдэй, и резко затормозил; наездник выставил ногу для опоры. Одним плавным движением он стянул шлем, явив миру женщину со смоляным каре и глубокими карими глазами. Она тряхнула головой, и под верхним слоем волос блеснули пряди, напоминающие нефтяные разводы. Из-за этого штриха и округлого лица в женщине проглядывалось нечто знакомое. Уэнсдэй не могла понять, что именно. Она ненавидела загадки, которые не поддавались решению. Женщина зажала шлем под мышкой. Она была облачена в черную кожаную куртку, которая, несмотря на длинные рукава, плохо скрывала рельеф мышц. — «Боже, стоит уехать из города на пару лет, как всё превращается в помойку». — Она ухмыльнулась, и в этой улыбке было нечто хищническое: будто волк учуял стадо обрюзгших овец. — «Слушайте, вы, ребята, всегда были теми еще кадрами, но угрожать ребенку — низость, даже по вашим стандартам». Толпа, похоже, почувствовала ту же опасность, что и Уэнсдэй: люди начали переминаться с ноги на ногу, избегая зрительного контакта. — «То-то же. Рассоситесь по домам и займитесь чем-нибудь полезным. Наверните сериал на Нетфликс или типа того». Женщина перевела взгляд на Уэнсдэй. Та рефлекторно поймала брошенный шлем. Женщина подмигнула. — «Ты из Невермора, верно? Запрыгивай». Возможно, глаза Уэнсдэй расширились, а челюсть дрогнула. Незнакомка велела отступить целой толпе, и та повиновалась. Она надела шлем и вскочила на сиденье. Дорога до академии превратилась в десятиминутный аттракцион, сократив приятную, хоть и прохладную прогулку в разы. Женщина направляла транспорт словно химеру. Уэнсдэй чувствовала себя не просто пассажиром, а рудиментом существа, сплавленного из масла и крови, металла и кальция, кожного покрова и латекса. Они пронеслись сквозь ворота и кольцевую развязку у входа. Мотоцикл замер, заглушив мотор после лихого "циркуля". Уэнсдэй соскользнула с сиденья и сняла шлем. Наездница усмехнулась. — «Ты в порядке, малая?» — «В полном, благодарю». — Уэнсдэй вернула шлем. — «Уже привыкла к угрозам жизни». — «Хладнокровно, мне нравится». — Женщина протянула руку. Её ногти, как отметила Уэнсдэй, были выкрашены в следующий спектр цветов: кобальт, деним, титан, молочный, лиловый, фиалковый и темно-виноградный. — «Я Эвелин Синклер». Уэнсдэй пожала руку, устланную мозолями и мазутом. Несмотря на яркий маникюр, женщина работала руками — вероятно, сама возилась с мотоциклом. И тут до неё дошла фамилия. Синклер. — «Эвелин?» Уэнсдэй и Эвелин обернулись: к ним подбегала Энид. Радостная улыбка при виде подруги мгновенно сменилась изумленным «о». Эвелин улыбнулась. — «Ну привет, щенок». Энид нахохлилась. — «Привет». Уэнсдэй вскинула брови, когда Энид подошла к ней и схватила за руку. — «Пойдем, мы опоздаем». — «Нам некуда…» — «Мы опоздаем», — перебила Энид и потащила Уэнсдэй прочь. К этому моменту образовалась горстка лиц — все с любопытством обозревали гостью. Эвелин подмигнула им и провела рукой по волосам, демонстрируя "бензиновые" пряди. — «Приветики». Колени Йоко подкосились; Бьянке пришлось её подхватывать, закатив глаза. — «Что здесь…» — Директриса Дэниелс осеклась. — «А, мисс Синклер. Вы опоздали». — «Пришлось подобрать студентку». Эвелин кивнула в сторону Уэнсдэй. — «В городе назревает заваруха. Думаю, вам стоит временно ограничить вылазки воспитанников». Дэниелс перевела взгляд на Уэнсдэй. — «Я не сделала ничего предосудительного», — произнесла та, протягивая сдачу. В кои то веки. — «Но кофе раздобыть не удалось». Дэниелс огляделась. — «Студенты, познакомьтесь с новой преподавательницей ботаники — мисс Эвелин Синклер. Она заменит профессора Торнхилл…» — она замялась и подкорректировала: — «... профессора Гейтс, пока мы не подберем постоянную кандидатуру». Уэнсдэй видела, как весть пронеслась по собравшимся рябью: все снова воззрились на Эвелин. Хватка на запястье Уэнсдэй стала стальной. Будь она из тех, кто обращает внимание на боль, возмутилась бы. — «Потрясно», — прошипела блондинка так, чтобы слышала только Уэнсдэй. — «Просто блеск». Что ж. Интрига. Обычно Уэнсдэй была индифферентна к тайнам, основанным на драме и сплетнях. Она не знала имен большинства одногруппников и не желала ведать, кто с кем встречается, опять "в контрах" или делит жилплощадь. (— «Боже мой», — сказала Энид однажды. — «Они были соседями по комнате!» — «Не понимаю сути претензии», — ответила Уэнсдэй тогда) Но дело касалось Энид. А Энид — феномен. Предстояло выяснить, что заставило обычно лучащуюся позитивом соседку походить на промокшую кошку.

۩ ۩ ۩

Произошло третье убийство - четвертое было на низком старте. Станет ли жертвой Эвелин (убитая Энид за сам факт существования) или же Энид (убитая Уэнсдэй за метания по комнате без объяснений), оставалось вопросом времени. Третьим погибшим оказался старшеклассник местной школы, до сумерек трудившийся в театральной мастерской над бутафориями осеннего мюзикла. Дэниелс объявила, что пока ситуация не разрешится, Невермор закрывают на карантин. Уэнсдэй это досаждало, ибо стопорился сбор улик, но параллельно приносило отдушину, ибо сулило стазис сеансов психотерапии. — «Эй, Аддамс». Она остановилась в коридоре, позволяя Эвелин нагнать её. Брюки Эвелин держались скорее на английских булавках, нежели на швах, а белая рубашка была на размер великовата, сплошь покрытая акриловой эмалью и мазутом. Галстук перекочевал на голову в качестве банданы. Она выглядела трансцендентно брутально. — «Пройдемся». Уэнсдэй кивнула. Она поймала себя на странном чувстве: рядом с Эвелин Синклер у неё заплетался язык. Эвелин Синклер носила подводку толщиной в два пальца и скалилась, выпуская когти, если кто-то посягал на её личное пространство раньше десяти утра или до третьей чашки кофе — смотря что наступит раньше. Эвелин Синклер была совершенно не впечатлена Бьянкой Барклай и прочими отличниками, возвращая домашние задания, столь испещренные красной пастой, что бумага казалась окровавленной. Эвелин Синклер организовала ферму смертоносных пауков и заклеила окна в кабинете киноварным и гелиотроповым целлофаном, отчего помещение бликовало, будто конспиративный клуб. И все. Абсолютно все фанатели по Эвелин Синклер. Ксавье заикался и терял дар речи, когда она хвалила этюды, хотя должен был понимать, что он не в её вкусе, исходя из половой принадлежности (не говоря уже о возрасте). Бьянка восторгалась «инсайтами» Эвелин касательно эссе и задерживалась после уроков, изводя расспросами. Йоко едва не падала в обморок каждый раз, когда Эвелин просто признавала факт её существования. Лишь Юджин побаивался. Но Юджин боялся многого. Уэнсдэй была заворожена. Эвелин воплощала в себе столько черт, присущих самой Уэнсдэй, и всё же в ней люди это превозносили. Ей не навешивали ярлыков, не отпускали саркастических комментариев. Созерцать Эвелин Синклер - всё равно что смотреться в зеркало. Идеализированное зеркало. Провидица извлекла урок из прошлогодних событий: пусть она и не жалует род людской, ей, возможно, самую малость необходимы друзья. Она пеклась о Юджине и хотела оберегать, как Пагсли. Ей нравились пари с Бьянкой, и она могла - скрепя сердце - признать уважение. А Энид… Энид повадилась тереться лицом об одежду Уэнсдэй, обычно перед лекциями ботаники. Заплетала ей косы и красила ногти в ониксовый, хотя готесса настаивала, что годами справлялась сама. У Энид напрочь отсутствовало понятие личного пространства; она нашептывала сплетни на ухо Уэнсдэй, пока они переходили из аудитории в аудиторию, зная, что иначе та ни за что не прочитает блог. Уэнсдэй действительно отказывалась читать, потому что предпочитала слышать всё из первых уст — одному Вельзевулу известно почему, ведь её не волновали сокурсники. Просто нравилось, как Энид экзальтированно тараторит ей на ухо. Короче, Энид была невыносимо настырной, как и всегда. Пожалуй, даже пуще прежнего. Отвлекала Уэнсдэй так, как не отвлекала до летних каникул. "Самый цимес" заключался в том, что Уэнсдэй к собственному ужасу обнаружила: ей хочется, чтобы на неё смотрели так же, как на Эвелин. Не в плане раболепства или влюбленности. Но то, что всегда вызывало отвращение и третирование к ней, в Эвелин почему-то генерировало притяжение. Что ж. Во всех. Кроме… Энид. Стоило лишь упомянуть Эвелин, как Энид начинала рокотать. Однажды Уэнсдэй была почти уверена, что Энид трансформируется прямо за ужином, и отчаянно выпалила: «Ладно, поведай мне о драме визажа у ютуберов». Ей никогда не найти электрического стула такого вольтажа, что вызывает амнезию, зато она битый час могла созерцать болтающую Энид. И Энид не обратилась, так что: это победа, Бьянка. Энид не любила говорить об Эвелин. Наотрез отказывалась давать пояснения. Уэнсдэй буквально убила бы за такую сестру, а Энид, судя по всему, мечтала, чтобы Эвелин укусил один из её коричневых пауков-отшельников, и та испустила дух на месте. Это алогично. Конечно, Эвелин и Энид были несовместимы как лед и пламень, но ведь то же самое можно сказать об Уэнсдэй и Энид. А она Энид нравилась. Энид любила её настолько, что изучила график и не смела беспокоить в часы писательства, лишь для того, чтобы ровно в момент окончания работы обхватить Уэнсдэй со спины и прошептать: «Я проголодалась». Словно провидица делала одолжение, ведя её на трапезу, хотя на самом деле сама Уэнсдэй снова пропустила ланч. Должна быть предпосылка. Некое событие, ранившее Энид. И хотя Уэнсдэй симпатизировала Эвелин и даже ощущала уколы зависти, она всегда возводила Энид на пьедестал. — «Слыхала о тебе всякие безумства», — проговорила Эвелин. — «Похоже, ты навела немало шороху в первый год обучения». — «Примерно две трети стигматизации — моя вина». — «Всего две трети? Придется поднажать в этом году». Эвелин подмигнула. Её тон был одновременно азартным и черствым — Уэнсдэй до торакалгии хотелось овладеть этим искусством. — «Уверена, многое из услышанного — лишь сплетни. Я бы чертовски впечатлилась, если бы ты действительно призвала демона и дирижировала им, задавшись целью сразить Крэкстоуна и орду нежити». — «Подросткам скучно, у них есть аддикция драматизировать». — «М-м-м». — Эвелин открыла дверь своего кабинета, жестом пригласивши Уэнсдэй войти. — «Итак. Правда ли, что моя сестра впервые обратилась, помогая тебе в схватке с Хайдом?» Уэнсдэй ментально наступила на нажимную плиту ловушки. — «Да. Я не просила об этом. У неё не было причин рисковать. Я принимала её как данность, лгала и подвергала опасностям. Но она вступилась. Спасла мне жизнь». Эвелин обошла её и села за стол. — «И ты усвоила урок того, что не стоит впутывать мою младшую сестренку в неприятности?» Неужели люди чувствовали себя именно так, когда она угрожала им из-за буллинга Пагсли? Она искренне на это уповала. Она дала Эвелин ответ, который всегда мечтала услышать от тех садистов. Минус пресмыкательство. — «Да. Энид простила меня раньше, чем я того заслужила. После раздора мне её не хватало». Эвелин кивнула. — «У неё всегда было доброе сердце. Очень доброе. Знаю, порой она невыносима для личностей, подобных нам. Но она всегда была воплощением радуги». Уэнсдэй вычленила контекст: Не обижай. Не топчи это щедрое сердце. Казалось, какие бы трения ни существовали между Энид и её сестрой, они односторонние. Другой счел бы это хамством, однако Уэнсдэй никогда не заботили приличия. Прямолинейность приносила ответы. — «Почему Энид тебя ненавидит?» — «Энид меня не ненавидит», — незамедлительно ответила Эвелин. — «Свидетельства указывают на обратное. Будь на месте твоей сестры кто-либо другой, я бы рекомендовала начать спать с одним открытым глазом. Но Энид, увы, чужды прелести умерщвления». — «Да уж, представляю, как это портит тебе малину». Эвелин ухмыльнулась и примостилась у края стола. — «У тебя есть братья или сестры?» — «Да. Брат Пагсли». — «Младший или старший?» — «Младший. Я — первенец». Эвелин забарабанила острыми ногтями по столешнице. — «Ты — Аддамс. Дочка Мортиши?» Уэнсдэй почувствовала, как нос непроизвольно сморщился. Поспешила вернуть лицу беспристрастность, но не успела. Ухмылка Эвелин растянулась в оскал. — «Ага, как я и думала». — «Какое отношение моя мать имеет к дискуссии?» — «А как бы ты восприняла, скажи я, насколько тебе повезло быть ребенком Мортиши Аддамс?» — отозвалась Эвелин. На сей раз Уэнсдэй сохранила непроницаемость. Эвелин пожала плечами. — «Меня не было рядом последние несколько лет. Я смылась. У нас с родителями натянутые отношения. Энид имеет полное право злиться. Но она меня не ненавидит. Точно так же, как ты не ненавидишь свою мать». Уэнсдэй не нашлась что ответить, потому промолчала. Тишина — прекрасный способ заставить оппонента продолжать и сболтнуть лишнего. Эвелин подалась вперед, уперев локти в колени и положив подбородок на кулаки. — «Рада, что тебе не всё равно. Правда. И да — ты ненавидишь, когда я это говорю». Она снова улыбнулась. — «Но приятно знать, что у Энид есть кто-то на её стороне. Отменный вкус, кстати». — «Видела её гардероб? Я бы поспорила». Эвелин разразилась смехом. — «Гардероб тебя не остановил, не так ли, Аддамс?» Прежде чем Уэнсдэй успела декодировать значение фразы, Эвелин добавила: — «А теперь кыш из кабинета, мне нужно проверять работы. Брысь». Не помешает проявить покладистость. Один раз. Она "брыснула".

۩ ۩ ۩

Энид была готова сдетонировать. Забудьте про трансформацию. Она собиралась сразу перейти к стадии ядерного синтеза. Разумеется, Эвелин обожали все. Даже возводили в культ. Но она-то думала, что Уэнсдэй Аддамс - королева скепсиса - станет исключением. Вместо этого приходилось наблюдать, как Уэнсдэй строит глазки старшей сестре, будто Эвелин и без того не привнесла в жизнь Энид достаточно неурядиц. Она так старалась дать Уэнсдэй понять: ей нужно нечто большее, чем дружба. Даже Аякс распознавал сигналы, а он был — без обид — далеко не так смекалист. Этого Энид никак не ожидала. В личном общении Уэнсдэй была лаконичной. Ехидной. Монотонной. Энид восхищалась ею, привязывалась, ценила отвагу, интеллект и стоицизм. Но потом они начали вести переписку. Смартфон Уэнсдэй продержался всего две недели, прежде чем разбиться вдребезги, и Энид уже смирилась с тем, что не получит от подруги ни весточки в течение нескольких месяцев. Однако в почтовый ящик приземлился черный конверт. Так всё и завертелось. С глазу на глаз Уэнсдэй изъяснялась лаконичней твита и сардоничней пользователя Reddit. Но на бумаге превращалась в поэтессу. Исписывала страницу за страницей, философствуя о прочитанном (цикл «Запертая гробница» и «Граф Монте-Кристо»), семье, сюжетных лакунах собственного романа. Писала о том, как изысканны вороны, раскрывала тонкости процесса бальзамирования и делилась мечтой отправиться за полярный круг в пору тридцати дней ночи. Энид отвечала ей, и каждый раз получала новеллу. Уэнсдэй оказалась забавной. Остроумной. Её увлекало разгадывание шарад и игра в шахматы по переписке. Она сочиняла хайку. Сама того не заметив, Энид начала сгорать от нетерпения у почтового ящика, вырывала письма из рук почтальона и краснела, вскрывая конверт. Расставание с Аяксом произошло не из-за Уэнсдэй - ну, не совсем. Просто трудно поддерживать отношения с парнем, который не в силах выдавить из себя пару строк в день, пока лучшая подруга дважды в неделю присылает по десять двусторонних листов самых сокровенных мыслей. Когда Аякс был рядом, она млела. Но когда лица исчезали, выяснялось, что говорить толком и не о чем. С Уэнсдэй же они могли, без утрирования, проговорить франшизу. «Хочу показать тебе портативную гильотину и артерии поместья», — писала Уэнсдэй. — «Хочу показать пруд, в котором пыталась утопить Пагсли. Хочу показать фамильное кладбище». Она впускала в свой мир пошагово, и лишь когда Энид, была не в силах уснуть от щемящей тоски, руминируя: «Я тоже этого хочу, так этого хочу», она осознала масштаб происходящего. Пытаться подойти к Уэнсдэй «в лоб» было столь же опрометчиво, как пялиться в глаза альфе. К ней нужно подбираться с фланга, иначе она из принципа упрется рогом и отпустит пару-тройку оскорблений. Поэтому она… начала с тактильности. Держания за руки. «Запечатления» запаха. Буквально льнула к ней. Все окружающие это видели, Энид знала, но ей было плевать — до тех пор, пока ходы приносили "дивиденды". — «А что, если ей вообще не нравятся девушки?» — ревела она в подушку, жалуясь Вещи. Вещь участливо похлопал её по плечу. Просто скажи ей! — «Я что, похожа на идиотку?» — огрызнулась Энид, и Вещь умудрился изобразить фейспалм, хлопнув ладонью по стене. И тут — Эвелин. Эвелин! Выяснилось, что Уэнсдэй таки нравятся девушки, но в наихудшей из возможных вариаций! Где-то в пространстве палец «обезьяньей лапки» загнулся, и никто не знал почему. — «Как насчёт смены имиджа?» — спросила она у Вещи. — «Перекрасившись в черный, я понравлюсь ей больше? Могу протестировать густую подводку». Вещь ответил, что это абсурд, что Уэнсдэй любит её такой, какая она есть, и что, может быть, — пожалуйста, хоть разок — она попробует заявить о своих чувствах без экивоков? — «Не неси чепухи, Вещь! Она запаникует, слиняет в лес, и мы не увидим её месяц». Бестелесные руки не умеют вздыхать, но Вещи превосходно удалось передать ощущение. Эвелин рушила всё. Уэнсдэй не сводила с неё глаз, стоило той материализоваться. Она корпела над заданиями по ботанике больше, чем над любым другим предметом. Даже позаимствовала у Энид ноутбук, чтобы присмотреть себе кожаную куртку на маркетплейсе! Энид была готова рвать на себе волосы. Нужно как-то возвращать расположение Уэнсдэй. — «Я повешусь на струнах её виолончели», — уныло изрекла она. — «Тогда-то она обратит внимание». В этот момент Вещь начал изъясняться морзянкой, как сильно жалеет о невозможности употреблять дары Вакха.

۩ ۩ ۩

Уэнсдэй знала каноны хорроров досконально: 1. Не вступай в коитус, не пей и не принимай наркотические вещества. 2. Никогда не говори: «Я сейчас вернусь». 3. Не беги вверх по лестнице - выбегай через входную дверь. 4. Всегда проверяй заднее сиденье автомобиля, прежде чем сесть за руль. 5. Никогда не считай убийцу мертвым. Всегда целься в голову. 6. Никогда не пользуйся «удобным срезом». 7. Прошлое всегда возвращается, чтобы укусить тебя за задницу. Она могла бы продолжать. Но жанровые тропы хороши для художественной фикции. Сродни ромкомам: сколько раз в реальной жизни кто-то мчался через аэропорт, чтобы вломиться в самолет и признаться в любви? Nada. Zip. Zilch. В фильмах ужасов нет логики в том, почему душегуб продолжает наступать. Джейсон, Кожаное Лицо, Майкл Майерс — все они выносили удар за ударом по единственной причине: «потому что до конца хронометража осталось двадцать минут». В реальности должна быть веская причина. Выбраться из школы оказалось несложно. Она просто спрятала длинные косы под капюшон худи и набросила кожаную куртку (она называла Amazon исчадием Дьявола, причем не в лестном смысле, хотя Энид и клялась доставкой на следующий день), а Вещь через Bluetooth-колонку включил семпл рева мотоцикла у открытого окна. Любой, кто случайно взглянул бы в её сторону, увидел бы Эвелин — благодаря кожанке и выбивающимся прядям смоляных волос. Рокот мотора лишь подкреплял когнитивное искажение. Теперь найдутся люди, которые будут божиться, что видели воочию, как Эвелин Синклер покидает территорию школы, тогда как на самом деле Уэнсдэй создала образ, предоставив разумам самостоятельно восполнить пробелы. Мозг — удручающе поддающееся манипуляциям творение. Добравшись до города, она не стала утруждать себя расспросами. Было очевидно, что никто не станет с ней откровенничать. Она придерживалась теней и проникла в кабинет Галпина. У шерифа не было исправных камер наблюдения? - Это захолустье скоро её доконает. Каждый день, с тех пор как Тайлер вырвался из бронированного фургона и растворился в небытие, шериф проводил обеденный перерыв у могилы жены (печально, но у Уэнсдэй не было времени на эмпатию). Это сулило час тишины, чтобы проштудировать файлы. М-м-м. Не самые графичные снимки с мест преступлений, но достойные. Свечник явно питал слабость к крови и шинкованию. Экое клише. Уэнсдэй присела и одной рукой открыла верхний ящик стола, шаря внутри вслепую, пока не нащупала батончик Twix и пакетик арахиса. Она жевала и погружалась в изучение. Первым делом — фабула. На этом этапе Уэнсдэй исключила вдохновение «Кэндименом». За Свечником не стояло городских легенд. Никто не ожидал реинкарнации. Похоже, все просто хотели поскорее забыть об инциденте. Хм, Джерико желает похоронить свою позорную хронику? Нет уж. Никогда. Поразительно. Шок. Свидетелей первых убийств не было. Коронер и департамент шерифа, зиждясь на уликах, резюмировали: няня не смогла оказать сопротивление, находясь в душе, а чета Ли пыталась дать отпор, но была повержена. Отец подвергся декапитации, стоило ему переступить порог, судя по расстановке сегментов тела. Либо у Свечника чувство юмора было извращеннее, чем считалось ранее, и он решил выставить ступни несчастного у парадной двери. Миссис Ли удалось недолго повоевать. Осколки вазы и погнутая кочерга, видимо, служили орудиями самообороны. Учитель же, напротив, пытался "эвакуироваться". Снова никаких очевидцев. Однако третье убийство... Студент находился в мастерской, работая с пилой. Он не имел отношения к гибели Свечника, поэтому шериф отметил, что убийца (Уэнсдэй была признательна, что не приходится иметь дело с дилетантом, отрицающим паранормальное) не просто мстил, но и вернулся к исконным повадкам — лишать детей жизни забавы ради. Жизнеутверждающе. Студент сопротивлялся, и сопротивлялся отчаянно. Нашелся свидетель: его девушка, пришедшая в школу составить компанию. Именно здесь Уэнсдэй отмела сценарий «зомби». Свидетельница описала драку: Свечник мог выдерживать сверхъестественное количество урона, но не был иррационален. Девушка сообщила, что парню удалось нанести несколько удачных ударов пилой в противовес топору Свечника. Пожарный топор в качестве орудия некогда подожженного — иронично. Но пила не остановила монстра ни на секунду. Казалось, даже не причинила боли. Не пролилось ни капли крови. В этом заключалась дилемма. Он не был призраком, так как пила действительно его ударила, а не прошла насквозь. Не был демоном — ни запаха серы, ни гари, ни прочих критериев. Не был ревенантом вроде Крэкстоуна. Но и не был человеком в полной мере, а значит, требовалась нетривиальная схема низвержения. С такими противниками загвоздка не в победе над оболочкой. Необходимо одолеть саму эссенцию. В «Кошмаре На Улице Вязов» спасение заключалось в том, чтобы повернуться к Крюгеру спиной и отречься от веры. Лишив признания, отказываясь вскармливать страхом и постулируя, что он — лишь плод воображения, ты изничтожить его. Итак, что же понадобится, дабы истребить... Уэнсдэй услышала шаги. Водрузила папки на место, утилизировала пустую упаковку из-под арахиса и запихнула в рот остатки батончика. К моменту открытия двери, она уже выпорхнула в окно.

۩ ۩ ۩

Энид полагала, что отлично справляется с избеганием сестры, — к счастью, ботанику в этом семестре она не выбирала. Следовало догадаться, что Эвелин найдет брешь. В воспоминаниях Эвелин была самым крутым человеком Универсума. Никогда не боялась давать отпор матери. Тайком сбегала из дома на рейвы и панк-рок-фесты. Отремонтировала свой мотоцикл, угнав его со свалки и вкалывая по ночам в закусочной с целью затариться запчастями. Эвелин набила татуировку и рассмеялась на истерику матери. А потом Эвелин ушла. В детстве они все жили вповалку. В доме вечно не хватало места: бабушки и дедушки, мама с папой, братья, какой-нибудь кузен или тетя на ночлеге. Она натыкалась на родственника при каждом вираже. Как единственные девочки, Энид и Эвелин делили одну комнату. Эстетически это напоминало соседство с Уэнсдэй. Половина Энид была выкрашена в пастельно розовый, увешана радужными колокольчиками, и завалена грудой плюшевых зверей. Половина Эвелин была пурпурной, с постерами Джоан Джетт и Indigo Girls на стенах. Она помнила, как забиралась в постель к Эвелин, когда её мучили кошмары, потому что это бесило маму. Одним из самых ранних воспоминаний был ужас, охватывавший раз в месяц, когда семья обращалась. Она не помнила, сколько ей было лет, только то, что чувствовала примордиальный страх, видя родных, превращающихся в неузнаваемых чудовищ. Эвелин трансформировалась и ложилась на пол рядом с ней, кроткая, будто агнец. Малышка Энид ковыляла к ней. Теребила уши, упиралась в острые клыки, дергала за шерсть. А Эвелин лежала, проявляя олимпийскую выдержку. Вскоре Энид вскарабкивалась по ней, хихикая и засыпала, зажатая между пушистыми лапами. Она не была из тех, кто спит чутко, но до сих пор не понимала, как Эвелин исхитрилась собрать багаж, не разбудив. Знала лишь, что у мамы с сестрой накануне выдался скандал. Остальные члены семьи тоже ввязались (кроме детей). Тети, дяди, самый старший брат... В какие-то моменты Энид думалось, что все они обратятся и разорвут друг друга. Когда все стихло, она задрожала комочком под одеялом. Ей было всего десять. Она не понимала, что стряслось, просто хотела, чтобы это прекратилось. Эвелин вошла в комнату на цыпочках, присела на кровать и погладила одеяло, под которым пряталась Энид. — «Прости, что тебе пришлось это выслушивать, щенок», — прошептала она. — «Теперь всё будет в ажуре». Энид высунула голову. Волосы Эвелин были в розовых, оранжевых и красных прядях — пестроте, которую она собственноручно сотворила над раковиной ванной. У матери случился припадок из-за кавардака. (Энид подметила, что из-за грязи, всюду притаскиваемой братьями, у мамы припадков не случалось). Эвелин погладила её по волосам и улыбнулась. — «Всё в порядке». Энид поверила и уснула, а когда проснулась, обнаружила, что сестра — лгунья. Часть её комнаты была опустевшей и прибранной, как никогда прежде. С тех пор ничего не было «в порядке» или «хорошо», потому что Эвелин не вернулась. Мать редко о ней заговаривала. Отец вовсе замкнулся. Остальные взрослые отпускали колкости — "позор", "никакого чувства стаи", — но только когда думали, что дети не слышат. И сейчас Эвелин посмела вернуться. Энид смерчем пронеслась по коридорам Невермора, пока не нашла кабинет сестры — кабинет, некогда принадлежавший Лорел. Лорел-предательнице, Лорел, которой Энид доверилась, в которой видела новую старшую сестру. Энид распахнула двери. — «Собираешься стать надзирательницей общежития?!» — взвизгнула Энид. Всё, что она купировала годами, рвалось наружу. Эвелин развалилась на полу, проверяя работы, пока Роджер и Дэвид из бумбокса провозглашали неактуальность образования и выражали протест контролю мыслей. Разумеется, у Эвелин был бумбокс, а не смартфон — Уэнсдэй, вероятно, уже подыскивает себе аналог. Боже, Энид хотелось взвыть. — «А-а». Эвелин перевернулась, выключила устройство и встала. — «Да. Как раз хотела это обсудить». — «Сначала ты беспардонно вторгаешься в мою жизнь», — отрезала Энид, тяжело дыша. — «Затем похищаешь Уэнсдэй, а теперь вознамерилась стать мамашей-наставницей?» Эвелин расхохоталась, но поймав взор Энид, примирительно замахала руками. — «Прости, виновата — это не смешно, честно, просто... сама концепция кражи Уэнсдэй... извини». Она прочистила горло. — «Всё, я преисполнена серьезности». — «Ни черта не остроумно». Эвелин собрала тетради и зашла за стол. Точно нефтяная пленка, волосы поймали свет, подчеркивая мускулатуру, которой Энид с её комплекцией никак не могла добиться. Уф. Эвелин всегда была идеальным оборотнем. «Какой самоконтроль!», - твердили все. У Эвелин никогда не возникало заминок с внутренней волчицей. Теперь она ещё и поджарая, носящая рваные джинсы и кожаные ботинки с заклепками, заставляющая каждого из сокурсников Энид млеть. Включая Уэнсдэй. — «Знаю», — отозвалась Эвелин и задвинула ящик. — «Прости. Мне следовало сперва посоветоваться. Я вовсе не стремилась к вторжению. Но мне позвонила одна преподавательница, бывшая однокурсница — знаешь профессора Макнил? Ведет демонологию? - В общем, она поведала, что академия запрашивает человека на эту вакансию. От меня потребуется минимум усилий, чтобы они могли пройти аккредитацию… впрочем, неважно». — Эвелин вздохнула. — «Я согласилась лишь потому, что знала: ты здесь. Хотела увидеться вдали от матери и остальной своры». — «Могла бы написать. Или позвонить». Эвелин сунула руки в карманы и ссутулилась. — «Могла». — «Так почему не сделала этого?» — «Поверишь, если скажу, что сдрейфила?» Энид захлопала ресницами. — «Ты ничего не боишься». Эвелин горько рассмеялась. — «Ты удивишься. Кузина Лаура заявила, что я прослыву трусихой, если уеду. Порой мне кажется, что она была права». — «Тебя не было на похоронах...» — «Ошибаешься, была. Ты просто не заметила». — «... не было на свадьбе Дерека». — «Я отправила ему и этому… как его там… подарок». — Эвелин тоскливо улыбнулась. — «Видишь? Я не могла ни с кем встретиться лицом к лицу. Может, если бы речь шла об одной матери…» — Она пожала плечами. — «Ты оставалась в своей комнате, и правильно делала. Я чувствовала себя последним дерьмом, осознавая, что ты и другая малышня сидите наверху и слушаете этот гвалт. Но все остальные внизу принимали её позицию, талдыча, какая я дрянь. Я просто сдулась. Мать? Один на один? - Ладно, это я бы сдюжила. Но когда отец сидит и слова не выкажет в апологию, пока старший брат и тетки честят меня эгоисткой?» Она мотнула головой. — «Мне было девятнадцать, Энид. Знаю, сейчас это кажется солидным возрастом. Подозреваю, тогда это выглядело еще авторитетнее. Но это не так. Это было временем беспросветной юности». Энид чувствовала, как её трясет, а в горле разрастается тугой ком, и ненавидела себя за это. Ей хотелось быть похожей на Уэнсдэй, у которой "аллергия на мимику", или Эвелин, излагающей о несправедливости с такой будничностью, будто обсуждала прогноз погоды. — «Ладно. Допустим, ты не хотела видеть их. Но ты бросила меня». — «Знаю…» — «Нет, не знаешь!» — выкрикнула Энид. — «Ты уехала. Когда я хотела поиграть в Барби, которых мальчишки отняли, а тебя не было рядом, чтобы их вернуть! Я хотела накрасить ногти, но тебя не было рядом, чтобы помочь! Мне пришлось красить волосы в одиночестве, хотя ты обещала показать, как правильно! И всё это время я выслушивала, насколько ты безупречна! «Эвелин так ладит со своей волчицей! Эвелин нашла работу в четырнадцать лет самостоятельно! Эвелин чинила по дому всё подряд, а не торчала за компьютером сутками!» Моё первое обращение случилось этой весной! Каждый месяц я выслушивала мамины нотации о том, какая я неудачница! Она чуть не упекла меня в один из тех… тех… идиотских лагерей летом. Тебя не было рядом, чтобы меня защитить, а мама только и делала, что эксплуатировала твой образ, чтобы ужалить сильнее!» Энид начала гипервентилировать. Эвелин шагнула к ней. Энид зарычала — по-волчьи, — сестра застыла, вскинув руки. Энид вытерла глаза и хлюпающий нос. Она чувствовала себя пятилетним ребенком. Взглянув на сестру, она увидела, что глаза Эвелин тоже заволокло влагой. — «Хорошо». — Эвелин уперлась руками в стол, свесив голову. — «Когда я впервые обернулась?» Энид простонала: — «В одиннадцать. Мать прожужжала об этом все уши, пока у меня не получалось…» — «Неверно». — Эвелин подняла взгляд. — «Мне было пять». — «Что?» — «Ага. Устроила форменный погром. В таком возрасте обращаться не положено. Пришлось принимать ингибиторы пубертата. Славное было времечко...» — Эвелин обошла стол. — «... Мать наплетет что угодно, лишь бы ты чувствовала себя неполноценной. И с историей попревратничает». — «Но она всегда рассуждала о том, как ты обуздываешь волка». — «Ну да, ей не слишком нравилось, когда я была волком двадцать четыре на семь, раскурочивала мебель и мочилась на ковры. Я долго боролась за право оставаться человеком». — «Я всегда думала, что дело… в ориентации?» Взгляд Эвелин ожесточился. — «Почему? Что она тебе говорила?» Энид покачала головой. Эвелин привалилась к столу, и Энид заметила, как когти сестры, вышедшие на мгновение, медленно втягивались обратно. — «Нет. Матери было плевать, с кем я спариваюсь, лишь бы осела в доме напротив и наплодила ей ораву внуков-волчат — усыновленных или нет». — Эвелин закатила глаза. — «Маму бесило нежелание носить шмотки, выбранные ей, прическу, нравящуюся ей, и намерение колесить на мотоцикле по всей стране вместо того, чтобы завести "нормальную" стаю и остепениться. «Одинокий волк погибает зимой»», — проповедовала она. — «Это не значит, что ты должна была меня бросать», — отрезала Энид. — «Ты права», — ответила Эвелин. Энид моргнула. Она не ожидала, что сестра согласится. — «Права?» Эвелин подошла к ней. — «Я не раскаиваюсь в том, что уехала. Я сделала то, что должна была, чтобы стать личностью. Жить своей жизнью. Но жалею, что меня не было рядом с тобой». — Она положила руки на плечи Энид. — «Я люблю тебя. Безмерно. Если хочешь позлиться еще — злись, но от этого я не могу перестать тебя любить. И если потребуется предпринять что-то, компенсирующее годы молчания, я предприму». Энид была отходчива. Ничего не могла с собою поделать. Взгляд расфокусировался и она шмыгнула носом. Эвелин ласково улыбнулась: — «Оу, иди сюда». Энид никогда не могла устоять перед обнимашками. Она уткнулась в сестру, вдыхая знакомый аромат, нежась в тепле и безопасности. Эвелин поглаживала её спину и целовала макушку. — «Вот он, мой дорогой щенок». Энид всхлипнула и прижалась крепче. Они стояли так чертовски долго. — «Так вот», — произнесла Эвелин, не разжимая объятий. — «По поводу девчонки Аддамс». — «Западня», — пробубнила Энид в рубашку сестры. — «Нет, это привилегия старшей сестры. Нужно ли проводить беседу? Типа "Без перчатки нет любви"?» — «Фу, фу, фу!» — Энид оттолкнула Эвелин. — «Эй, щенок, я серьезно». — Эвелин перехватила Энид за локти. — «Не знаю, о чем с тобой говорила мама, и какой уровень секс-просвета тут, но в моём отрочестве всё было крайне паршиво… И если предмет всё еще преподает Рейган с её католическим бэкграундом...» — «Я не нуждаюсь в этих разговорах». — «Ладно. А Уэнсдэй нуждается?» Энид почувствовала, как лицо заливает румянец. — «Если ты встречала её родителей…» — «Наслышана». — «... тогда понимаешь, что ей это не нужно». — «Я не о том». — Эвелин сжала её локти. — «Я о "разговоре с лопатой"». Энид истерически хихикнула: — «В этом нет нужды — нет». Нет нужды, потому что Уэнсдэй не думала о ней в таком ключе. По крайней мере сейчас. Может, никогда. Но с тех пор как она увидела, какой взор Уэнсдэй обращает на сестру, в ней забрезжила надежда: если Уэнсдэй бисексуальна, то у Энид есть шанс — нужно лишь привлечь внимание. Уэнсдэй нравилось распутывать тайны с Тайлером. Уэнсдэй импонировали люди проницательные и отважные, такие как Эвелин. Если она сможет доказать, что тоже не обделена интеллектом и храбростью, если покажет, что может быть напарницей в расследований и снабдит её уликами против Свечника, тогда, возможно... Только возможно. Уэнсдэй посмотрит на неё так же, как на издание «Поворота Винта» в тисненом переплете. Или печатную машинку. Или иллюстрации Клайва Баркера. Эвелин запустила пальцы в волосы Энид. — «Всё еще могу подсобить с окрашиванием», — проворковала она. — Хочу наверстать упущенное. Исправить то, что сломано. Должность преподавателя… была способом этого достичь. Наладить отношения теперь, когда ты взрослеешь и бываешь вдали от семьи. Сможем это устроить?» Энид кивнула. — «И я не стану пугать пассию допросом с пристрастием. Но если она разобьет тебе сердце, придется её прикончить». — «Придется поднапрячься. Уэнсдэй обычно не задерживается у Стикса». — «О, вызов принят». — Эвелин подмигнула. — «Тогда надейся, что она тебя не расстроит». Поздно. Телефон Энид прозвенел будильником. Встреча с Бьянкой. — «Мне пора»… — «Беги, беги. Делай домашку, посещай пары, обжимайся во время окна в седьмом ряду библиотеки»… — «Никто не обжимается в седьмом ряду библиотеки». Эвелин схватилась за сердце: — «О времена, о нравы!» Энид улыбнулась. Впервые с того момента, как она увидела сестру на мотоцикле, казалось, что всё будет хорошо.

۩ ۩ ۩

Всё было отнюдь не хорошо. Энид отчаянно пыталась трансформироваться. Да, полнолуния не было, но другие оборотни могли менять облик по собственному волеизъявлению. Эвелин могла, почему же она не — Она закричала, когда в районе грудной клетки взорвалась боль. — Х-хватит. Остановись. Топор, вонзившийся в неё, был выдернут, и Энид снова закричала, захлебываясь слезами. Тоже мне, «отважная и проницательная». Она ползла по грязи с раздробленной ногой, пытаясь спастись и моля о пощаде, уверенная, что её не последует. — Убирайся! — вопила она. — Оставь меня в покое, пожалуйста, пожалуйста, уйди… Очередной удар - в плечо. Она вскрикнула. Она ненавидела свои выкрики. Ненавидела то, что дает истязателю чаемое: страх. Снова этот гнусный смех. Он глумился над ней, слизывая звуки конвульсий, как мороженое. — Обратись, ну же, обратись, пожалуйста, — заклинала она саму себя, но всё, на что её хватило, — выпускание когтей. Она перекатилась, заходясь криком боли в плече и груди, и чудом сумела избежать очередного взмаха топора. Она полоснула когтями по ногам Свечника, но он словно ничего не почувствовал. Ни крови, ни гримасы боли, ничего. — Уходи! — надрывалась Энид. Он вцепился ей в волосы; она извернулась и вскинула руки как раз вовремя, перехватив лезвие, метившее в шею. Всхлипывая от боли, она сжала сталь, вложив в парирование остатки сил, и оттолкнула орудие. Нападавший отпустил её, и она свернулась калачиком, сотрясаясь от рыданий. — Я из Невермора, — увещевала она. — Не из Джерико. О-оставь меня, пожалуйста… Её схватили за щиколотку и поволокли по рыхлой почве и палой листве. — Помогите! — закричала она. — Помогите! Кто-нибудь, на помощь! Всё плыло перед глазами. Тело ныло, боль пронзала ногу раскаленными ножами, а в торсе и плече полыхало неугасимое пламя. Слезы окончательно затуманили взор. — Уэнсдэй! — Во рту ощущался солоноватый привкус. — Уэнсдэй! Она скребла землю ногтями, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Свечник снова её отпустил. Она попыталась ползти. Но ладони и уцелевшее колено скользили в луже крови. Одежда и кожа стали липкими. Он наблюдал. Ёрничал над агонией. Боль полоснула по сознанию в последний раз, и время перестало иметь значение.

۩ ۩ ۩

Энид не вернулась. Уэнсдэй нахмурилась, оторвавшись от печатной машинки. Казалось, что часы, отведенные для писательства, проходят подозрительно безмятежно. Сверившись с циферблатом, она поняла: Энид давно должна была прервать её, дабы утащить на ужин. Она поднялась. Может, Энид у Эвелин? На кафедре ботаники было темно и безлюдно. Комната преподавательницы тоже пустовала, а когда Уэнсдэй заглянула в обеденный зал, то увидела Эвелин, беседующую с восторженно пялящимися студентами. Уэнсдэй закатила глаза. Значит, не с Эвелин. В зале её тоже нет. Аякс о чем-то болтал с приятелями за запатентованным столом, так что к нему Энид тоже не присоединялась. «Слава пантеонам», — злорадно подумала она. Аякс был никудышным, будто севшая батарейка. Энид заслуживала большего. Она было подумала о Йоко, и в этот же миг вампирша вошла с противоположного конца зала, о чем-то полемизируя с Ксавье на тонах, сулящих кровопролитие. — Собираешься стоять столбом или всё-таки соизволишь войти? Кое-кто голоден. Уэнсдэй обернулась и увидела Бьянку, выгнувшую бровь. — Я ищу Энид. — Она сказала, у неё наметилось дельце в городе. — Нам запрещено выходить в город. — Полагаю, именно поэтому она попросила меня об одолжении, чтобы это провернуть, — Бьянка пожала плечами. — Что бы там ни было, дело явно срочное. Уэнсдэй была уверена, что лицо сохраняет привычную маску бесстрастия, мертвецки-холодную, но, видимо, это было не так, ибо Бьянка добавила: — Ой, Аддамс. Уверена: она в порядке. Энид в окружении местных как влитая, ты же знаешь. Она такая… — Бьянка закатила глаза и пренебрежительно махнула рукой. — ... энергичная. Пальцы Уэнсдэй сжались в кулаки. Она с трудом заставила себя расслабиться. — Я иду искать. — Что здесь происходит? Они синхронно обернулись к директрисе Дэниелс. Рыжевато-каштановые волосы были распущены и ниспадали на спину. — Уэнсдэй беспокоится об Энид, — плавно произнесла Бьянка, говоря правду и скрывая соучастие. — Её не видели уже несколько часов. Мы полагаем, она по какой-то причине покинула территорию кампуса. Уэнсдэй колебалась: не доложить ли Дэниелс, что Бьянка использовала песнь сирены, помогая Энид, но решила умолчать. С Бьянки должок. Дэниелс поджала губы. — Ясно. Отправлюсь на поиски. Буду признательна, если останетесь здесь. Бьянка склонила голову и вошла в зал. Уэнсдэй не шелохнулась. — Я хочу помочь. — Понимаю вашу обеспокоенность… — Сбегать не стану. Никакого самоуправства. Обещаю. Дэниелс вздохнула. — Хорошо. Но держись подле меня. Цена была раздражающей, но Уэнсдэй совладала с собой. Вылазка в Джерико и наведывание к шерифу показали, что никто не помнит, чтобы видел Энид сегодня, и никаких происшествий зарегистрировано не было. Оставались бескрайние лесные массивы. Уэнсдэй ждала снаружи, пока шериф и Дэниелс обсуждали план прочесывания чащи. Директриса могла не служить в ФБР (по крайней мере, под настоящим именем), но то, что она и раньше методично руководила такого рода операциями, было несомненно. Дэниелс и Галпин вышли из офиса. — Спустим собак, — бросил он. В горле Уэнсдэй встал ком.

۩ ۩ ۩

Когда она открыла глаза, то не сразу поняла, очнулась ли на самом деле - вокруг царила такая же тьма, как и с сомкнутыми веками. Смерть? Энид вдохнула, и боль захлестнула тело обжигающей волной. Она была слишком слаба, чтобы издать хотя бы звук. Значит, не смерть. Пока нет. Она была поражена тем, что убийца её оставил. Не завершил жатву? В нем все таки нашлось место для милосердия? Когти то выходили, то втягивались — в такт хриплому дыханию. Нет, он ушел, посчитав работу выполненной. Просто не учел, что она не человек. Впрочем, проку от присущих способностей сейчас было мало. Она не могла обратиться даже сейчас, когда смерть дышала в затылок. Она пережила нападение, но не найдет помощи - сгинет здесь. Она потеряла столько крови, что буквально увязла в лесной подстилке, а запах собственного тела забивал ноздри. Энид попыталась шевельнуться и хныкнула от вспышки боли. Замерла. В человеческом обличье ей никуда не добраться. Как она обратилась в прошлый раз? Нужно вспомнить. Нужно… она бежала… бежала ради… — Уэнсдэй, — прохрипела она. — Уэнсдэй, Уэнсдэй, надо добраться… надо добраться до... Тело дернулось. Изогнулось. Вздулось. Энид завыла. Всё было объято огнем. Она вскочила и ринулась вперед - спотыкаясь, падая, но продолжая движение — бежала, пока не добралась до воды: брызги разлетались в стороны, окрашивая поток в багрянец... карабкалась... ползла... Она не могла удержать форму. Силы покидали её. «Уэнсдэй. Должна. Найти. Уэнсдэй. Добраться. До. Уэнсдэй...» Школа была далеко. Но она сориентировалась. Склеп... если только она сможет дотянуться... Энид принимала человеческий облик дискретно. Куртка потерялась по пути. Остальная одежда прилипла к телу, включая любимый снуд (всё превратилось в лохмотья). К моменту достижения ступеней, она завершила трансформацию. Подъем по лестнице отнял последний ресурс. Тело стенало. Дверь заперта. Она прикусила снуд, заглушая крики, и потянула её на себя — всего на пару дюймов, ровно столько, чтобы просочиться внутрь. Она привалилась к стене и использовала клочки ткани, чтобы зажать рану в районе груди. На середине процесса её начало знобить. Всё тело окоченело, за исключением областей, куда приходились удары, и сломанной ноги. Там всё полыхало. Десять незримых мечей пронзали плоть, пригвождая, словно лягушку на уроке биологии. Энид свернулась в позе эмбриона и приготовилась умирать.

۩ ۩ ۩

Прошло несколько часов, прежде чем ищейки взяли след. Псы тащили кинологов сквозь чащу, Уэнсдэй бежала следом; Дэниелс не отставала ни на шаг, держа студентку на невидимом поводке. Сердце колотилось громче, чем шаги, вбивающиеся в землю. Собаки зашлись лаем. — Пресвятая Богоматерь, — выдохнул шериф Галпин, когда Уэнсдэй нагнала их. — Уэнсдэй, — встревоженно окликнула Дэниелс. — Не смот... Она уже смотрела. Уэнсдэй замерла как вкопанная у самого края лужи крови. Было темно, но фонари поисковиков высветили её во всем ужасающем, лоснящемся великолепии. Еще один шаг — и Уэнсдэй оказалась бы в самом эпицентре. Посреди крови Энид. Это была кровь Энид. Она знала наверняка, потому что на земле валялись клочья розовой куртки тедди. — Не надо... — предостерег Галпин, но Уэнсдэй уже нагнулась, касаясь обрывков ткани. Голова запрокинулась. Ты ползешь, волоча тело через собственную кровь... Боль, как же больно, больно везде... Раздается вопль — лес темен и пуст, здесь нет спасения, нет утешения... Тварь идет по пятам размеренно, ведь спешить некуда, она знает, что ты умираешь, знает, что настигнет тебя; она смеется, глумится, знает... Ты рыдаешь, потому что напугана. — Уэнсдэй! Дэниелс встряхнула её. Девушка вскочила на ноги и отпрянула к дереву, извергая содержимое желудка. — Что там? — спросил Галпин. — Что случилось? Дэниелс терпеливо гладила Уэнсдэй по спине. — Знаю. Просто дыши. Дыхательные упражнения не помогали. Уэнсдей вцепилась в руку Дэниелс, жалея, что это не рука матери. — Она мертва, — прохрипела она. — Свечник забрал Энид. Она мертва.

۩ ۩ ۩

Похороны состоялись через два дня, когда приехала семья Энид. Уэнсдэй больше не была единственной в академии, кто "носил траур". Все обходили её за версту. Даже Ксавье. Когда она шла по коридору, окружающие шарахались, лишь бы не оказаться в радиусе двух футов. Родители Энид не обмолвились с Уэнсдэй ни словом. Они переговорили с директрисой Дэниелс, на этом всё. Уэнсдэй ожидала, что они заявятся за имуществом Энид в их обитель, и подготовила соответствующие обереги. Никто не заберет последнее, что осталось от Энид. Её семья не заслуживала ноутбука с черновиками фанфиков (Уэнсдэй не видела ни минуты "Времени Приключений", но теперь, к несчастью, была экспертом в истории вампирши и принцессы-жвачки после того, как Энид заставила её стать бета-ридером, льстя писательскому таланту). Не заслуживала доступа к сплетническому блогу и списку советов по окрашиванию волос. Семья не заслуживала коллекции плюшевых игрушек: Бульбазавра, розовато-белого единорога и авокадо-сквишмэллоу. Им не полагался незаконченный плед с широкой фуксиевой просновкой, почти завершенной пурпурной и моток персидски синей пряжи, лежащий в корзинке рядом. Не полагалась абсурдная коллекция лаков для ногтей. Уэнсдэй не считала, что сама заслуживает всего этого, но её никогда не заботило, что она «заслуживала». Знала лишь слово «хочу», получая чаемое. И прямо сейчас жаждала обладать всем, что принадлежало Энид. Чтобы циничные, стяжательские руки сжимали вещи, надеясь согреться. Она заметила, что Эвелин беседовала с директрисой обособленно от родителей. Если Синклеры и разговаривали с дочерью, то делали это там, где их не могли видеть ни Уэнсдэй, ни кто-либо еще. На похоронах они стояли по разные стороны. Мать Энид причитала, пока отец приобнимал её за плечи. Кузены шмыгали носами, братья выли. Эвелин стояла у подножия могилы, меловидная, как вурдалак; она дрожала, но не издавала ни звука, не поднимала глаз от земли. Семья Энид отбыла сразу после процессии. Запланировала поминки в узком кругу. Уэнсдэй подметила, что Эвелин с ними не поехала. Просто опустилась на колени у кенотафа. Уэнсдэй хотела подойти к ней, но Бьянка — надо же — преградила ей путь. — Уйди. Бьянка посмотрела на неё. — Искренне соболезную, Уэнсдэй. У меня не хватает слов, чтобы выразить всю глубину скорби. Нечто неистовое разорвало кандалы недр души, и она отчеканила: — Если тебе действительно жаль, избавь меня от этого. Бьянка моргнула. — Избавить от чего? — От боли. — Уэнсдэй вцепилась в неизменный амулет на шее Бьянки и сжала так, что грани впились в ладонь; один рывок — и цепь разлетится на ячейки. — Знаю, ты можешь. Спой мне. Внуши бесчувствие. Скажи, что я в порядке. — Уэнсдэй. — Она возненавидела то, каким стал голос Бьянки. Бьянка Барклай, проявляющая нежность, сострадающая ей — омерзительно. Бьянка разжала пальцы Уэнсдэй. — Я никогда бы так не поступила. Ни с кем, особенно — с тобой. Уж точно не задействуя данный артефакт. Уэнсдэй отвернулась. — Тогда уходи. Она услышала вздох Бьянки, затем звук удаляющихся шагов. Подошла к Эвелин, но та не подняла головы. — Спасибо. За что? — Моя дорогая, — начала Эвелин и осеклась. — Моя дорогая, моя дорогая… Она так и не закончила фразу.

۩ ۩ ۩

После похорон провидица вернулась в комнату общежития, проверила обереги и свернулась калачиком на кровати Энид. На тумбочке лежал экземпляр «Франкенштейна» серии SparkNotes и DVD с экранизацией Кеннета Браны. Разумеется, Энид купила дайджест. Уэнсдей притянула книгу к себе, стараясь не опрокинуть ряд цветных маркеров. Она открыла её, и пальцы заскользили по страницам, исчерканным непостижимой системой желтых, розовых, оранжевых, синих и зеленых выделений. Но один фрагмент Энид выделила иначе. Обвела его черным маркером: «Конечности были пропорциональны, и я нашел его черты прекрасными. Прекрасными! Боже правый!» Но она пропустила часть про соломенно-желтую кожу и снова сфокусировалась на обведенном: «… волосы были иссиня-черными и струящимися; зубы — жемчужной белизны…» Уэнсдей пролистала дальше, ища другие пометки. Их не было. Она положила книгу обратно под диск, касаясь кончиками пальцев пластиковой коробки. Этот фильм был её любимым в детстве (они с Пагсли вечно спорили, ведь он хотел смотреть «Носферату»). Любимый момент киноленты (перефразированный) тот, где чудовище молвит создателю: «Во мне живет любовь, подобную которой вы вряд ли можете вообразить, и ярость, в которую вы не поверите. И если я не могу удовлетворить одно, то предамся другому». Мир расплывался перед глазами. Она перевернулась на другой бок. Если бы у неё было тело Энид, она могла бы её воскресить. Непременно. Она столько раз привязывала Пагсли к электрическому стулу… Неужели так трудно дать телу достаточно мощный разряд, чтобы вернуть его к жизни? Ноги Уэнсдей впились в ладони. Она найдет Свечника. Будет кромсать, впиваться в плоть и вырывать сухожилия одно за другим. Повесит освежеванную тушу на городской площади, подожжет её и закричит громче пламени взмывающего костра. Она заставила себя разжать руки и провела ими по цветному пледу Энид. «И если я не могу удовлетворить одно, то предамся другому».

۩ ۩ ۩

Вещь был Вещью так долго, что уже и не помнил, исторгся ли он мужчиной, женщиной, гермафродитом или кем кем-то еще. Возможно, он всегда был «оным». Многое стерлось из памяти, включая прежнее имя. Но при всем беспамятстве кисть твердо знала одно: он совершенно не скучал по подростковому возрасту. Цитируя новейший жаргон: Кринж, бести. (Энид просвещала его во многих вещах: Твиттер, фильтры Инстаграма, танцы ТикТока. Хотя, по большому счету, Энид разглагольствовала об Уэнсдэй). Тинейджеры, как быстро уяснил Вещь, не внимали логике. Были глухи к рассудку. Не слушали ничего, кроме эмоций, испытываемых в конкретный момент. Упаси Сатана задуматься Уэнсдэй, что строчить двадцатистраничные письма и запечатывать их исполинским сердцем еженедельно — это не то, что нормальный человек в эпоху цифры стал бы делать для кого попало. Упаси Сатана сообразить Уэнсдэй, что вся тактильность Энид значила нечто большее, чем дружба. И упаси Сатана Энид просто взять и, черт возьми, признаться Уэнсдэй, что она влюблена в нее до умопомрачения! ... семестр выдался урожайный. Еще до всей этой свистопляски с маньяком. Лично он, если бы господин Свечник алкал новую жертву, охотно предложил бы себя. Он готов. Пускай стылый морок поглотит его, лишь бы избавиться от созерцания тупости гребаных тинейджеров. Вернее, гребаных квир-тинейджеров. Вещь был в двух секундах от того, чтобы распечатать определение термина «подружки-лесбиянки» и оставить на столе Уэнсдэй. Как только освоит принтер. А Энид! Вещь стратегически — крайне тонко, мерси — оставлял на её кровати журналы со статьями о важности коммуникации и умении просить о желаемом. Подсовывал статью о Кристен Стюарт на красной дорожке в сопровождении жены. Заказывал фильм «Неисправимые» для совместного просмотра. Был ли оценен хоть один из его искренних порывов? Ха! Он собирался улечься посреди проспекта и позволить кому-нибудь себя переехать. От Уэнсдэй он ожидал эмоционального ступора. Вещь любил Уэнсдэй всем своим метафорическим сердцем, как и всё семейство Аддамс, но в ту секунду, когда Пагсли сообразит, как пользоваться дезодорантом, девицы - да кто угодно - будут валяться у его ног штабелями. Уэнсдэй же могла принять ванну из афродизиаков, и это не помогло бы, потому что череп у неё был толще шестидюймовой дверцы сейфа, армированной плитами карбида вольфрама. Девчонка видела лишь то, что хотела видеть, и пускай фанатичная целеустремленность помогает в жизни, это предвещало крах любых амурных перспектив. Но Энид! Энид была настолько неспособна скрывать эмоции, что это становилось проблемой, когда лезли когти. Повезло, что она не похожа на ту девчонку Уайт из штата Мэн, иначе заставляла бы детонировать всю округу телекинезом, дважды на дню. В приступе того, что он теперь сознавал как оптимистический бред, Вещь полагал, что Энид сумеет поведать о своих чувствах Уэнсдэй, на манер нормального человека. Ха. Ха. Ха. ЛОЛ. ЛМАО. РОФЛ. (Он начинал проникаться симпатией к сленгу. Это куда расторопнее выстукивания каждого слова). Когда Энид вознамерилась поиграть в детектива, Вещь предупреждал, что добром это не кончится. Он годами твердил людям, что те или иные авантюры приводят к беде, и его ни разу не удосужились послушать, но — эй, надежда умирает последней. Это был классический «У меня нет рта, но я должен кричать». Харлан Эллисон задолжал ему роялти. Все ворчание сошло на нет, когда обнаружились лужи крови. Обычно Уэнсдэй первой бы ринулась к месту преступления, ища зацепки. Убийство отличалось от остальных. Только кровь, без тела? Разрыв шаблона? Она бы это оценила. Вещь понимал, почему она не в восторге. Даже если сама Уэнсдэй еще не осознала. Вещь любил Энид так же, как любил Гомеса и Фестера в детстве, как любит Уэнсдэй и Пагсли сейчас. Он не любил Энид так, как её любила Уэнсдэй, и порой приходилось напоминать себе, насколько апокалиптическими бывают подобные чувства у детей. Для них всё в новинку. Ненависть, гнев, неуверенность, романтика, ликование, страх... перечисленное было самым интенсивным из того, что они когда-либо испытывали. Вещь любил Энид. Но не отчаивался. Жизнь в семье Аддамс научила одному: не стоит списывать кого-то со счетов, пока нет тела (да и тогда, честно говоря, покойника недостаточно, чтобы "отправить его в нокаут"). Так что пока академия пребывала в трауре, Вещь организовал собственное расследование. Преимущество маленьких размеров заключалось в том, что Вещь мог подмечать то, что другие упускали из виду. Даже ищейки с козырным нюхом. След Энид быстро остыл, Вещь сразу понял почему, когда вернулся к месту «гибели», а затем уловил геморрагический шлейф. Он не зрел в привычном смысле слова. Он ощущал. Ощущал кровь Энид. Капли уводили от поляны и исчезали у ручья. Должно быть, именно там псы потеряли след. Но Вещь не пытался учуять Энид носом. Он считывал присутствие крови, и за водоемом след возобновился. Идти по следу непросто. Уэнсдэй, вероятно, могла бы засечь его, решись она прибегнуть к магии, но это не осенило бы её спонтанно. Быть может, Эвелин или другой оборотень смогли бы снова учуять запах, но у Вещи не было времени. Жива или мертва, с телом или без - крови утрачено немерено. Вещь шнырял по лесу, цепляясь за каждую каплю мумифицированной витальности, которую находил, нарезая круги всякий раз, когда терял нить. Временами в холоде и тьме, казалось, что стоит сдаться, но он не смел. Он не остановится, пока не найдет Энид. Интервал в несколько часов или минут мог стать гранью между раненой, но живой Энид и трупом. Даже если найдутся лишь останки... она заслуживала настоящих похорон, а не кенотафа. Кровь испарилась окончательно. Вещь закружился на месте. Должно же что-то быть! Энид не могла раствориться, не могла отрастить крылья или полностью регенерировать. Она где-то здесь. Свечник мог её похитить, утащить куда-то, но откуда этот длинный след? Вещь отметал похищение — во всяком случае, не маньяком. У таких убийц есть фирменный почерк, и они отступаются от него только ради эскалации или если планы сорваны. Так где же она, черт подери... И тут Вещь вспомнил, где находится, или, вернее, что было неподалеку. Склеп. Место, где Энид планировала вечеринку в честь дня рождения Уэнсдэй. Ну конечно. Вещь припустил так быстро, как только могли нести пальцы, пока не достиг архаичного каменного сооружения. Пришлось потрудиться, чтобы взобраться на ступени, но наверху он обнаружил приоткрытую дверь — совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы захлопнуть её в случае опасности или толкнуть, впуская союзника. Он протиснулся туда, гадая, что его ждет: живая Энид или мертвая.

۩ ۩ ۩

Уэнсдэй не спустилась на ужин, оставшись на кровати Энид. Не двигалась всю ночь. Обычно, когда она так замирала, это означало хюгге и чрезвычайно глубокий сон (единственная погрешность: высыхание роговицы от перманентно открытых глаз). Сейчас же она не двигалась, потому что не могла. Дышать было больно. Вдохи приносили новые рыдания. Рыдания, которых она не хотела. "Плач ничего не изменит", сказала она однажды Энид. Но она плакала из-за Вещи, а теперь не переставала плакать из-за Энид. Кровать не будет пахнуть Энид долго. Запах выветрится, потускнеет и сменится запахом готессы. Оставалась одежда. Игрушки. Они сохранят фимиамы подольше. Придется перебирать их осторожно, выдавать себе порционно, чтобы ни одна из них не выветрилась аллюром. Ученые выдвигают тезис: обоняние — самое сильное чувство. Даже если люди больше полагаются на зрение, именно запах несет в себе крепчайшие узы с памятью. Сильнее прикосновений, звуков или вкуса. Уэнсдэй намеревалась чтить память столько, сколько сможет. Она зарылась носом в подушку. Если расслабиться, можно притвориться, что это плечо Энид, волосы, влажные после душа или бега трусцой вдоль леса под летним дождем. Можно представить, что Энид её обнимает. И тут Вещь заплясал у неё на руке. — Уходи. Вещь продолжал выстукивать — не азбукой Морзе, а просто пытаясь привлечь внимание. — Я не голодна. Тогда Вещь схватил её за косу и дернул. Уэнсдэй подскочила и замахнулась, пытаясь его сбросить, но Вещь ловко увернулся и запрыгал на одеяле. — Я в фазе отчуждения. Вещь показал жестом «розовый», затем «волк» — кодовое имя Энид. Уэнсдэй протерла глаза. — Что с ней? Она уставилась на следующий жест. Нет. Должно быть, она неправильно интерпретировала. Вещь повторил. Дышать было больно. Но Уэнсдэй всё равно вздохнула.

۩ ۩ ۩

Вещь несся сквозь листопад и слякоть, а Уэнсдэй изо всех сил старалась не отставать. — Подожди! Сердце бухало в груди — громче, чем обличитель из-под половиц в новелле По. Энид. Вот что сказал Вещь. Энид. Жива. Это невозможно. Глупая, какая глупая! Тела ведь не было. Всегда нужно удостовериться в наличии тела! Разве предок не предупреждала, что видения могут искажать действительность... заманить в капкан ложной уверенности? Её учили, но она не вняла. Обошлась с даром ровно так, как обходиться нельзя. Неужели всё это время Энид умирала в одиночестве? Неужели Уэнсдэй опоздает только потому, что поверила в худший исход? Тоже мне, детектив. Они вышли к склепу — тому самому, где Энид пыталась устроить ей сюрприз. Тому, где Тайлер пытался обольстить её фильмом о девушке, столь похожей на Энид. Вещь взлетел по ступеням, Уэнсдэй последовала за ним. Дыхание перехватило. Строго говоря, в нем не было нужды, но прямо сейчас она не могла дышать физически. Пока не узрела её. Там, за порогом — словно это самая дальняя дистанция, которую она могла преодолеть перед тем, как рухнуть, — лежала фигурка в растерзанной форме академии. Окровавленный розовый снуд обматывался вокруг торса неумелой повязкой. — Энид, — прошептала она. Имя прозвучало как заклинание. Она опустилась на колени, пока Вещь обеспокоенно выстукивал что-то рядом, и коснулась её запястья, нащупывая пульс. Энид была слишком бледной; одна нога вывернута под неестественным углом, а торс и плечо пересекали рубленные раны. Но — вот оно, пунктирное, но несомненное — Энид жива. Уэнсдэй на миг отвернулась, глаза защипало. Вещь взобрался ей на плечо и ободряюще прижался к щеке. Она вдохнула, выдохнула, вдохнула вновь. Энид жива. Уэнсдэй притянула Энид к себе, осторожно уложив голову девушки на плечо. Повреждения были глубокими, но не кровоточили, ни одна из сломанных костей не пробила кожу. Это хорошо. Обнадеживающе. — Энид. — Уэнсдэй убрала грязь и пряди с её лица. Губы Энид приобрели цианотичность. — Энид, очнись. Затем она произнесла то, что говорила крайне редко: — Энид, очнись... пожалуйста... Вещь постучал по плечу: Т-Е-П-Л-О. Да, разумеется. Уэнсдэй обхватила Энид и принялась растирать ей спину, прижимаясь щекой к щеке. Энид содрогнулась от озноба, ледяные пальцы вцепились в складки рубашки Уэнсдэй. — У-Уэ... — Ш-ш-ш. — Уэнсдэй гладила девушку по лицу. Ей не хотелось переставать. Не хотелось отпускать Энид. — Ты весьма некстати довела себя до гипотермии. Она не знала, как классифицировать выражение, застывшее на лице Энид, когда та взглянула на неё, но оно напомнило взгляд отца после возвращения матери с шабаша. Мать обычно возвращалась оттуда нагой и окропленной кровью; Уэнсдэй и Пагсли давно приучились вставлять беруши и ложиться пораньше. — Ты обнимаешь меня, — прошептала Энид. — Я и раньше тебя обнимала, — напомнила Уэнсдэй. — Знаю, — эскапично отозвалась Энид и разрыдалась. Энид часто выражалась "эскапично", но Уэнсдэй подозревала, что сейчас это следствие переохлаждения. Нужно доставить Энид в Невермор. Или, еще лучше, спрятать где-нибудь и оповестить академию, чтобы кто-то с развитой мускулатурой забрал её. Но для этого придется отпустить Энид, а Уэнсдэй обнаружила, что не желает этого делать. — Что произошло? Мне нужны имена. Свечник? Кто-то из Джерико? Энид продолжала смачивать рубашку слезами. Обычно Уэнсдей оттолкнула бы любого, кто осмелится размазывать сопли по её плечу, но вместо этого руки лишь крепче сжали изувеченное тело. — Это было у-ужасно, его л-лицо, я пыталась обратиться... а он всё продолжал... топором... насмехаясь... — Ты несомненно была бы мертва, не обладая выносливостью и регенерацией оборотня. Уверена, Свечник бросил тебя, посчитав погибшей, приняв за филистера Джерико. Энид шмыгнула носом, и Уэнсдэй поняла, что её слова вряд ли звучат утешительно. Она не сильна в оказании поддержки. В её стиле была вендетта. Спросите брата. Но... — Я найду его, — прошептала она, продолжая ласкать лицо Энид. — Найду. И заставлю страдать. — Знаю, что найдешь. — Энид попыталась улыбнуться, но улыбка превратилась в гримасу боли. Нечто уродливое шевельнулось в животе Уэнсдэй. Вещь забарабанил по её плечу. — Да, знаю. Ей необходима госпитализация. Энид издала болезненный вскрик, когда Уэнсдэй поднялась на ноги, удерживая её на руках. — Будет дискомфортно. Энид сумела обвить руками шею Уэнсдэй. Это ощущалось куда лучше дурацкого снуда. — Уэнсдэй... — Не надо. — Она сосредоточилась на ходьбе. Просто производи шаги. Один за другим. Не думай о том, как далек Невермор. Не думай о внутреннем кровотечении или осложнениях после сотрясения.. — Ты не знаешь, что я собираюсь сказать, — прохрипела Энид. — Знаю. Намереваешься высказать всё, что нужно сообщить перед смертью, — ответила Уэнсдэй. — Но ты этого не скажешь, потому что не умрешь. Энид тихо вздохнула и уткнулась лицом в шею Уэнсдэй. — Тогда скажу, что от тебя вкусно пахнет. — Так-то лучше. И я пахну мертвыми розами. — Попурри. — Идентично. Шаг, еще шаг. Раз за разом. Ей нужно было, чтобы Энид бодрствовала и говорила. — Почему ты пошла туда? — В склеп? — Да. — Я заблудилась. Всё болело. Кружилась голова. От мысли об Энид — напуганной, истерзанной и совершенно одинокой — Уэнсдей захотелось выплеснуть желчь. Непосредственно на Свечника. — Я знала... что должна добраться до безопасного места. Но не смогла. Склеп был ближе. Подумала... что спрячусь там. И ты меня найдешь. — Откуда ты знала, что я тебя найду? — Не знала. Не наверняка. Но кто еще стал бы бродить по лесу? — Заминка. — Но я надеялась, что это будешь ты. — Надеялась на меня? — Угу. Всегда надеюсь на тебя. Жужжание заложило уши Уэнсдэй, а лицо обдало странным жаром — затем она поняла: шум не только в голове. Пчелы Юджина. Академия совсем рядом. — Юджин! — Она попыталась крикнуть, но голос вышел приглушенным. — Юджин! Вещь спрыгнул с плеча и умчался - вероятно, на поиски упомянутого юноши. Уэнсдэй продолжала идти. Уже виднелись кованые ворота... Энид замолчала. Уэнсдэй встряхнула её. — Энид, почему ты всегда на меня надеешься? Энид не ответила. — Энид. — Она повысила голос. — Энид, ответь. Энид! Раздались голоса. Множество голосов. Стекалась толпа. Но какое это имело значение, если Энид не просыпалась? — Так, ладно, разойдитесь, уступите ей место... Уэнсдэй подняла взгляд: Эвелин расталкивала толпу, директриса Дэниелс следовала за ней. — Она еще дышит, — сообщила им Уэнсдэй. В этот момент Эвелин закричала, и Уэнсдэй провалилась в забытье.

۩ ۩ ۩

Лазарет был как всегда уныл. Пора завязывать с тенденцией вечно здесь оказываться. Кто-то рядом с ней с энтузиазмом разглагольствовал о двух вылупившихся матках и необходимости деликатного разрешения ситуации. Уэнсдэй открыла глаза и покосилась влево. — Юджин. — Уэнсдэй! — Он просиял. — Вот, решил составить тебе компанию. Впрочем, ты пробыла в отключке не так долго, как я — всего несколько часов. Она села в постели. — Где Энид? Юджин указал в сторону: — Через две койки. Но медсестра сказала, что ей полагается покой, у неё... — Он осекся, когда Уэнсдэй поднялась. — Оу, ты уже... ладно. Юджин, мудрый не по годам, поспешил убраться с пути. Ноги подкашивались, пока она преодолевала несколько футов до кровати, огороженной ширмой. Она отодвигала ткань, цепенея от ужаса: вдруг это каверза Морфея, и подруга все-таки мертва? Однако за ширмой обнаружилась Энид — заштопанная и забинтованная, возлегающая на кургане подушек и опутанная проводами мониторов. В отличие от большинства школ-пансионов, лазарет Невермора походил на полноценный госпиталь. Учащиеся обладали крайне специфическими потребностями, которые не стоило вверять персоналу из контингента нормисов. Раньше Уэнсдей это раздражало, ведь она не могла симулировать увечье, чтобы её транспортировали в эскулапию, откуда легко сбежать. Но сейчас пиетет был выше всяких рецензий. Подле Энид, одной рукой поглаживая по волосам, а другой бережно сжимая пальцы, сидела Эвелин. Она подняла глаза, когда Уэнсдэй вошла. — К тебе посетитель, — негромко произнесла Эвелин. Она сжала руку Энид на прощание и поднялась. Энид открыла глаза. Сердце Уэнсдэй попыталось выскочить через горло и броситься к ногам оборотницы. — Уэнсдэй? — позвала Энид. Уэнсдэй не стала искать стул: присела на край кровати. Она не помнила, кто к кому потянулся первым, но каким-то образом они оказались в объятиях. Рука Эвелин коснулась макушки Уэнсдэй. — Оставлю вас наедине, — прошептала она. Уэнсдэй слышала, как та всхлипывает, уходя. Энид казалась теплее, чем раньше; дыхание стало мерным, без тени боли. От неё пахло спиртом и антисептиком, которые Уэнсдэй безусловно любила, ибо те навевали мысли о моргах. Но сейчас они вызывали досаду — Энид не должна так пахнуть. От неё должно пахнуть клубничной гигиеничкой, лаком для ногтей и лесом. — Ты спасла меня, — прошептала Энид. Как бы ей хотелось, чтобы это было правдой. Она отстранилась, и Энид издала звук, полный стенания, пальцы вцепились в одежду Уэнсдэй. Та замерла. — Швы разошлись? Нужен анестетик? — Ты и правда волнуешься, — поддразнила Энид. — Не смей шутить кондицией. — А я и не шучу. Чувствую себя нормально, Уэнсдэй, правда. Всё в ажуре. Просто... — Энид потянула на себя ткань её рубашки. — Можешь пообнимать меня еще немного? Уэнсдэй сдалась. Энид вздохнула так глубоко, словно Уэнсдей исполнила последнее желание приговоренного к казни. И там, за ушком Энид - петрикор, ванильно-жасминовый парфюм и цитрусовый шампунь. Свежая версия взамен той, застоявшейся, вдыхаемой Уэнсдэй последние двое суток. Она укрепила объятия. Челюсти сводило. — Тебя спас Вещь, — прошептала она. — Я же была опрометчива. Не оценила улики объективно. Опустила руки. — Вещь нашел меня, — отозвалась Энид. — И я бесконечно ему благодарна. Но Вещь не нес меня сквозь лес, Уэнсдэй. Это сделала ты. Ты принесла меня сюда. Уэнсдэй не знала, что ответить. На самом деле ей больше всего на свете хотелось запустить руки под больничную сорочку Энид, чтобы почувствовать теплую кожу, вдохнуть аромат, крепче прижать и оставаться так очень, очень долго. Тревожно. Она отстранилась. — Мне пора. Он всё еще на свободе. Энид вцепилась в неё и заскулила. — Нет. Уэнсдэй сглотнула. Увеличение дистанции было сродни ампутации. Становилось холодно везде, где она не соприкасалась с Энид, и она ненавидела запах лазарета. Но она должна была отлучиться. — Юджин здесь. Он составит тебе компанию. — Не уходи. — Голос Энид дрогнул. — Пожалуйста. — Энид. — Уэнсдэй прижалась лбом к её лбу. — Ты слишком доверчива. Запредельно дружелюбна. Ты как карамель, от которой сводит зубы. Совершенно не готова к этому миру. Честно говоря, ты беспомощнее котенка, подвергшегося онихэктомии. Она осторожно высвободила пальцы Энид. — Именно поэтому я должна пойти и расквитаться со Свечником. Обязана низвергнуть его, ратуя за тебя. Слишком уж много девичников я попортила, заставляя всех смотреть хорроры, чтобы забыть: выжившая жертва доводит убийцу до кровожадности, и он будет искать её, дабы завершить начатое. Так что ты остаешься здесь под надзором Вещи, а я вернусь, когда закончу плавить физиономию ублюдка. Энид откинулась на подушки. Вид у неё был совсем не обнадеженный. Бледное лицо, синяки. Губа всё еще рассечена. Уэнсдэй кончиками пальцев обвела черты лица подруги, изучая контуры: бровей, скул, линии челюсти. Она была такой субтильной. Такой легко ломающейся. Аки фарфоровая кукла. В детстве Уэнсдэй обезглавила всех своих кукол. Даже соорудила стационарную гильотину. Энид была воплощением того, чем были прелестные куклы, — того, чем Уэнсдэй гордилась не быть. Возможно, это не так уж и претило, когда ей самой не нужно становиться одной из них. Когда она могла оставаться собой. Возможно, в бесконечном обезглавливании кукол таилась мания, которую она упускала из виду или истолковывала превратно. — Ты сказала, что тебе пора, — прервала интроспекцию Энид. Её дыхание согревало пальцы Уэнсдэй. Уэнсдэй провела пальцем под глазом Энид, затем по переносице. — Пора. Энид повернула голову, и бархатная щека оказалась в ладони Уэнсдэй. Нужно уходить. Время истекает. И всё же... — Уэнсдэй? — Да? Энид набрала воздуха... и расслабилась. Глаза прикрылись. — Береги себя. Она убрала руку, и ресницы Энид затрепетали пойманными бабочками. В животе Уэнсдэй тоже что-то затрепетало. Она вскочила. — Советую поспать. Она покинула палату так быстро, как только могла, убеждая себя, что это из-за релевантности миссии, а не потому, что она попросту сбежала.

۩ ۩ ۩

Свечник был орудием возмездия. Не истекал кровью, не знал изнуренности и не мог умереть, пока либо не сотрет Джерико с лица земли, либо не будет низвержен магическим способом. Суть духов заключалась в том, что их всегда что-то удерживает в бренном мире. Обычно физический объект. Может быть человек, как в случае Уэнсдэй и её предка, но чаще — эффигия или талисман. Оглядываясь назад, всё казалось очевидным. Она должна была догадаться в тот самый момент, когда увидела диорамы антикварной лавки. О его возвращении не ходили слухов, не слагались легенды, потому что он не мог вернуться. До тех пор, пока доктор Кинботт в пароксизме невинного филистерского сумасбродства не решила смиксовать компоненты для призыва и привязки души аккурат к пятидесятилетней годовщине. Уэнсдей была уверена: это произошло случайно, но не могла не отметить ироничность кармы за некогда обвиненную в убийстве женщину. Пришло время для взлома с проникновением. Дядя Фестер научил вскрывать замки, когда ей было одиннадцать, и она быстро нашла применение навыку: исправляла табели Пагсли, подбрасывала тараканов в шкафчики одноклассников, совершала мелкие поджоги. Пробраться в лавку винтажных товаров было детской забавой. Чучела животных почти распродали. Владелец лавки не прогадал, заметив, что смерть творца неимоверно взвинчивает расценки. Повезло, что эффигию Свечника отобрали для культурной экспозиции, иначе её бы уже наверняка приобрели, и пришлось бы выслеживать нового владельца. У них не было на это времени. У Энид не было времени. Уэнсдэй разбила витрину фонариком и, натянув медицинские перчатки, подхватила эффигию, чтобы запереть её в одной из запасных банок для меда. Она не собиралась рисковать. ... пронизывающий порыв ветра был дурным знамением. Она поспешно покинула лавку и двинулась по улочкам в сторону особняка Ли. Там всё началось. Там всё и закончится. Парадная дверь всё еще была опутана ограничительной лентой, но в остальном дом выглядел заброшенным; на посту не было даже дежурного офицера. В иной раз она бы высказала шерифу Галпину всё, что думает о такой халатности, но сейчас это играло на руку. Внутри царил мрак; тени казались гуще лунных бликов на полу. Воздух в помещениях становился затхлым. Уэнсдэй не знала точно, где именно сгорел Свечник, знала лишь, что он был в доме, когда тот вспыхнул. Гостиная была сердцем жилища — значит, обряд свершится здесь. К своему стыду, она не знала, что происходит за спиной. Она опустилась на колени, чтобы просканировать пол и разложить принадлежности, и лишь по чистой случайности именно в этот миг в воздухе просвистел топор. Услышав свист над головой, она крутанулась на пятке и, пожертвовав равновесием, повалилась на пол, лишь бы успеть разглядеть нападавшего. Описания не врали, и всё же бледнели перед реальностью. Уэнсдэй смотрела снизу вверх на неестественно долговязое нечто, когда-то бывшее человеком. Его плоть нельзя было назвать телом. Это было пульсирующее мясо. Оно липло, свисало, пучилось и драпировалось; застыло на полпути к тому, чтобы окончательно стечь с костей. Своим прозвищем Свечник был обязан лицу. Уэнсдэй знала это. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть, в чем видения уже не раз давали убедиться. Порой она до сих пор просыпалась с запахом дыма в ноздрях, слыша крики матери своей прародительницы и её друзей, сгоравших заживо. Вот как они выглядели в предсмертные мгновения. Лицо было перекошенным и вытянутым; кости начинали плавиться. Глаз больше не было — лишь бездны с искрами инфернального пламени. Рот зиял алчущей дырой, из которой, вопреки логике, доносился иступленный смех. Энид пришлось слушать этот смех, пока её кромсали. Топор снова свистнул, и Уэнсдей перекатилась — лезвие вошло в ламинат там, где она только что лежала. Она вскочила на ноги, отчаянно ища средство самообороны. Следовало предвидеть, что он явится за любым, кто похитит эффигию. Соображала она муторно. Она снова увернулась от топора, пущенного в голову - тот застрял в в стене. Она вцепилась в рукоять, пытаясь вырвать его и обратить против твари... Свечник схватил её за косы и рванул на себя, поволочив по полу. Она впилась ногтями в его запястья, тело свело судорогой, а глаза закатились. Тела, тела, тела... Горит, всё горит, плоть... смрад собственной лопающейся кожи... дым... раж... Она пришла в себя, когда её швырнули на пол. Легкие горели, пока она пыталась восстановить дыхание. Свечник вырвал топор из стены. Уэнсдэй откатилась на бок, спина ныла после падения. — Эй! Уэнсдэй и её противник обернулись к двери. Эвелин оскалилась. — Почему бы тебе не выбрать кого-то своих габаритов? Она трансформировалась в прыжке. У Уэнсдэй едва не отвисла челюсть. Сила, контроль и связь Эвелин с внутренней волчицей были безупречны. Сможет ли Энид когда-нибудь такого достичь? Сможет ли превращаться из девушки в рассвирепевшего Цербера за долю секунды? От образа по спине Уэнсдэй пробежала странная дрожь - будто палец в розетку сунула. Эвелин врезалась в Свечника, отбросив обоих в кухню. Последовал грохот и звон. Уэнсдэй поморщилась. — Уэнсдэй! — Эвелин пошатываясь вышла к ней. — Ты цела? Она принялась ощупывать Уэнсдэй на предмет повреждений. — Боялась, что опоздаю. — Откуда ты узнала о моем замысле? — Все потому что ты — безрассудная храбрая девчонка. — Эвелин ухмыльнулась, оскалившись. — Я бы на твоем месте поступила точно так же. Уэнсдэй заметила движение за плечом Эвелин. — Он возвращается. Эвелин развернулась и зарычала — гулким звуком, сотрясающим дом. — Я разберусь с ним. — Спаси Энид, чего бы это ни стоило! Уэнсдэй вскочила на ноги, пока Эвелин менялась вновь, стряхивая человеческий облик, словно капли дождя; клыки "саблезуба" выступили из пасти. Волчица, в которую обратилась Эвелин, выпрямилась во весь рост; с краев пасти капала вязкая слюна, а когти клацали по полу. Безмолвный, но очевидный вызов: "Кто посмеет переступить мой порог?" Уэнсдэй наблюдала, затаив дыхание. Свечник поудобнее перехватил топор. Затем, быстрее любого человека, замахнулся и швырнул его. Эвелин завыла, прыгнув в тот же миг, словно именно этого и ждала. В прыжке она прошла под вращающимся лезвием и ударила противника точно в грудину, впечатывая его в пол. Уэнсдэй вернулась к своим принадлежностям. Нужно сосредоточиться. Это единственный шанс. Если она потерпит фиаско и тварь вернется, чтобы причинить вред Энид... Этого не будет. Не может быть. Finita. Она разложила ингредиенты и схватила мел, опускаясь на колени и поворачиваясь, чтобы начертить круг. Эвелин буквально прошибла Свечником потолок первого этажа, отправив его на второй, а затем прыгнула следом в образовавшийся пролом. На голову Уэнсдэй посыпались щепки, чешуйки краски и известковая пыль. Она не обращала внимания. Начертила первый набор символов: огонь — стихия Свечника; вода, земля и воздух — оппозиция. — Из пламени ты восстал, — нараспев произнесла она, — и в пепел обратишься. Она начертила второй набор: остракизм, червоточина, преткновение. — На ту сторону был отправлен, на ту сторону и возвратишься. Оборотница и душегуб проломили потолок, рухнув на пол возле эркера. Клочья оплавленной плоти теперь свисали с тела Свечника, а в плече Эвелин застрял топор. Эвелин оправилась первой, кенгуриным ударом вышвырнув Свечника через окно под звон разбитого стекла. Она вскочила, и к моменту приземления снова стала человеком. С гримасой она вырвала топор из плеча. — И не возвращайся! Учитывая, что Свечник незамедлительно ввалился обратно, юмор он не оценил. — Тебя там изрядно потрепали, — заметила Уэнсдэй. — Ну, по крайней мере, у меня душа в теле, а не в банке! — огрызнулась Эвелин. — Боже, неужели я была такой же невыносимой в её возрасте? — Она смерила взглядом визави. — Не отвечай. — Он и не ответит, — отозвалась Уэнсдэй. — Он не разговаривает. — О боги, — выдохнула Эвелин и снова трансформировалась. Уэнсдэй вернулась к заклинанию. Третий набор: неистовство, эгида, рассеивание, лиминальность. — Из ярости ты восстал, — провозгласила она. — И от ярости мы будем ограждены. Ярость станет пеплом вкупе с телом. Гамамелис раскладывался в форме пятиконечной звезды. Тысячелистник и зверобой размещались на меловом круге. Лаванда и белый мак — на каждый символ. Уэнсдэй рассыпала кладбищенскую землю в центре, как подушку, и уложила на неё эффигию, затем прочертила дорожку из серы от центра к символам. Свечник, видимо, почуял, что она готовит контрмеры: отшвырнул Эвелин в сторону и двинулся к Уэнсдэй, когда та доставала зажигалку. Уэнсдэй не дрогнула. — Возвращайся в бездну! — гремела она. — Обратись в пепел! Огонь твой будет утоплен! Огонь твой будет погребен! Огонь твой задохнется без воздуха! Она щелкнула зажигалкой. — Твоя душа будет изгнана! Ярость поглотится забвением и рассеется, словно марево! Эвелин оклемалась и прыгнула Свечнику на спину, рыча и впиваясь в него когтями — он был уже совсем рядом с Уэнсдэй, у самой кромки... Она поднесла огонь к эффигии. Эвелин отбросило в сторону, когда Свечник и его талисман одновременно вспыхнули. Пламя побежало по лей-линиям серы, зажигая звезду из гамамелиса, тысячелистник и зверобой. Гнусное хихиканье вернулось, тут же превратившись в истошный вопль. Эвелин приняла человеческий облик и зажала уши руками, свернувшись калачиком и болезненно зажмурившись. Уэнсдэй же уши затыкать не стала. Не сводила с противника взора. Плоть заскворчала. Кости корчились. Из пустого рта и глазниц повалил дым. Эвелин стошнило. Уэнсдэй продолжала смотреть. Свечник рухнул на колени. Кожа покрывалась волдырями, мышцы трескались и обугливались. Кости деминерализовались. И вдруг он обмяк, превратившись в копошащуюся жижу, в которой не угадывалось "человека". Она съежилась, обратилась в труху и окончательно затихла. Огонь заклинания погас по щелчку пальца. Не осталось даже золы — ни от чар, ни от Свечника, ни от эффигии. В ушах звенела тишина. Уэнсдэй поняла, что не дышит. Она вдохнула, выдохнула, а затем начала судорожно, хрипло хватать ртом воздух. Она сделала это. Всё кончено. Его больше нет. Энид в безопасности. Все в безопасности. Эвелин, пошатываясь, поднялась. Куртка изодрана, ногти обломаны. Она прижимала одну руку к груди и представляла собой ходячий компендиум гематом. По крайней мере, кровоточила лишь одна рана на плече. — Всё кончено? Моя сестра в безопасности? Уэнсдэй кивнула. Плечи Эвелин облегченно опустились, и она улыбнулась. — Ох, восславься, Сатана. Вдалеке Уэнсдэй услышала сирены. Она вздохнула. Разумеется, кто-то услышал шум и вызвал полицию. Ей совсем не улыбалось снова объясняться с шерифом. — Нам пора уходить. — Город захочет узнать, что угрозы больше нет, — возразила Эвелин. — И что спасла их ты. Уэнсдэй предпочла бы, чтобы этот город провалился в тартарары, спасибо. Эвелин подошла, поморщившись, и положила здоровую руку на плечо Уэнсдэй. — Тебе еще не раз придется исполнить амплуа злодейки. Не упускай возможности прослыть героем. Сирены смолкли возле дома, послышались шаги. Галпин вошел, окинул взглядом локацию и замер. Издал протяжный вздох. — Серьезно? — Вы когда-нибудь видели, чтобы я вела себя несерьезно? — спросила Уэнсдэй. Шериф вновь тяжело вздохнул.

۩ ۩ ۩

Когда Уэнсдэй вернулась, Энид уже сидела в постели и вполголоса болтала с Йоко. Она приготовилась велеть Йоко выметаться, но вампирша заметила её и тут же умолкла. Погладила Энид по руке, что-то шепнула (от чего Энид густо покраснела) — и отошла от кровати. — Только попробуй напортачить, — прошипела она Уэнсдэй, проходя мимо. Что бы это ни значило, Уэнсдэй индифферентно. Энид смотрела сияющими глазами, когда Уэнсдэй присела на край кровати. — Ты снова всех спасла. — Прошлый раз не в счет. Прошлый раз, технически, не был её виной, и всё же она не могла отделаться от мысли: не будь её здесь, пророчество о Крэкстоуне никогда бы не сбылось, и, возможно, погибло бы меньше людей. — Конечно, в счет. — Энид выглядела уже не такой осунувшейся и бледной, на щеках проступал румянец. Уэнсдэй всё еще было необходимо осязать жизнь. Просто чтобы удостовериться. Она взяла блондинку за руку. Энид уставилась на сомкнутые ладони так, будто бы там произросла голова сиамского близнеца прорицательницы. — Теперь ты в безопасности, — заверила Уэнсдэй. Энид подняла взгляд. Уэнсдэй почувствовала себя бабочкой, пришпиленной булавкой к витрине. — Свечника больше нет. Тебе больше не нужно беспокоиться. — Спасибо. Знаю, ты бы сделала это при любом раскладе, ты ведь такая... спасибо. — Я сделала это ради тебя. — Было важно, чтобы Энид уяснила. — Может, взялась бы за это от тоски. Но я сделала это не ради забавы и не ради города. Я сделала это ради тебя. Лицо Энид стало совсем пунцовым. — Ох. — Эвелин помогла, — добавила Уэнсдэй. — Знаю, ты злишься за то, что она уехала, но... Энид фыркнула. — Я не злюсь на неё из-за отъезда. То есть, злилась какое-то время, она ведь даже мне не писала, но мы поговорили и все урегулировали. — Тогда... — Уэнсдэй пожалела, что её не посетило видение прямо сейчас, чтобы взглянуть на ситуацию глазами Энид. — Почему ты так злилась всякий раз, когда я проводила время с Эвелин? Или разговаривала с ней? Энид прикусила губу. Реакция показалась Уэнсдэй завораживающей. — Я злилась, потому что ревновала. — Боялась, что я отниму у тебя сестру? Энид покачала головой. — Я ревновала не Эвелин. Я ревновала тебя. — Могла бы уведомить. Ты бы не потеряла меня как друга. Эвелин никогда бы не понравилась мне больше, чем нравишься ты. — Я не это имела в виду. — Тогда что же? Энид опустила глаза. — Я хотела, чтобы ты смотрела на меня так же, как на Эвелин. Уэнсдэй моргнула. — Но я не могу смотреть на тебя так. Энид побледнела, во взгляде заблестели слезы... Да уж, привычка «говорить приятные вещи» явственно требовала практики. Уэнсдэй сжала её руку, заставляя Энид снова поднять глаза. Сработало. Финт определенно стоит взять в обиход. — Я не могу смотреть на тебя так, как на Эвелин, потому что не хочу быть тобой. Я хочу быть Эвелин. Она... — Глубокий вдох. Она ни за что не признается этой пресной, как овсянка без соли, женщине, но упражнения действительно помогают. — Она провоцирует мандраж. Но в ней людям это нравится. Хотелось понять, как ей удается. Я обнаружила, что... после всего случившегося в прошлом году, — довольно сносно, когда ты кому-то нравишься. — Ох. — Голос Энид прозвучал точь-в-точь как у учительницы средней школы, когда девочка наябедничала ей на паука (Schadenfreude — благородное ядовитое создание), которого Уэнсдэй держала в рюкзаке. — Значит, она тебе... не нравится? — Нравится. Ты вообще слушала? — Но ты не хочешь... — голос Энид стал совсем робким. — ... с ней встречаться? — С чего бы? — Ну, потому что все хотят встречаться с Эвелин Синклер? — Что ж, как тебе доподлинно известно, я считаю всех остальных идиотами. Энид улыбнулась. Почти ослепительно. — Твоя (сермяжная) правда, считаешь. Дыхание перехватывало. — Мне нужно извиниться. Энид рассматривала переплетенные пальцы. — М-м? За что? — Она принялась поглаживать большим пальцем костяшки Уэнсдэй, словно проводя эксперимент. — Знаю, что ты сама хотела выяснить, кто такой Свечник. Лоб Энид прорезала морщинка; она насупилась и снова посмотрела на Уэнсдэй. Уэнсдей было трудно оторваться от этого лица. — Мне было на него плевать. — Разумеется, нет. Ложь тебе не к лицу, Энид. Особенно в дружбе. Ты сама это постулировала. Нельзя устанавливать правила, а потом нарушать их, когда вздумается. — Я не нарушаю правил дружбы и не лгу. Мне было плевать на Свечника. — Рука Энид крепче сжала её ладонь. — Мне было важно произвести на тебя впечатление. Уэнсдэй моргнула. Энид откинулась на подушки. — В прошлый раз ты так... рьяно взялась за расследование. А теперь только и делала, что следовала хвостиком за Эвелин! Я была в отчаянии. Думала, что если проявлю себя как детектив, выясню, кто такой Свечник или где его логово, хоть что-нибудь... ты будешь мною впечатлена. Конечности Уэнсдэй онемели, но щеки и грудь горели огнем. — Ты чуть не погибла. — Да, — пробормотала Энид. — Я заметила. — Нет. — Слово прозвучало резче, чем планировалось. Трудно притуплять клинки, когда годами их затачиваешь. — Нет, не заметила. Ты не понимаешь. Ты умерла. Была мертва три дня. И мне пришлось с этим жить. Ходить и думать, что тебя больше нет. Тебе больше никогда не дозволено пытаться впечатлить меня. Тебе больше никогда не дозволено куда-то без меня уходить. Тебе больше никогда не дозволено... умирать... Её трясло. Она не знала, когда это началось, но теперь не могла остановиться. В глазах Энид вновь заблестели слезы. — Перестань плакать. — Сама перестань. — Я не плачу. — Плачешь. — Энид улыбнулась. — Плачешь, еще как. Так и было. — Это твоя вина. Ты это со мной провернула. Доводишь до исступления и заставляешь плакать. Терпеть тебя не могу. Она опустила взгляд туда, где сжимала руку Энид столь уверенно, что наверняка сломала бы кости обычному человеку. Голос зазвучал высоко и натянуто: — И тебе больше не дозволено переставать держать меня за руку. — Я тоже терпеть тебя не могу, — пообещала Энид, и её губы коснулись губ Уэнсдэй. Однажды, когда ей было пять, она спросила отца, каково это — целовать мать, раз уж они занимаются этим постоянно. Он назвал это возвышенным». Уэнсдэй послушно отыскала слово в глоссарии. Возвышенное (sublime): внушающее благоговейный трепет; трансцендентное по своей природе величие. Тогда ей показалось, что это больше похоже на чувства человека в эпицентре торнадо, чем на соприкосновение губами. Она позабыла, что женщины — стихии, а торнадо случаются и при ясном небе. Хотя она и надеялась когда-нибудь достичь завидного статуса кадавра, сейчас ей, к сожалению, всё ещё требовался кислород. Когда поцелуй прекратился, Энид обхватила любимую руками, прижавшись так, словно кто-то мог на неё покуситься. Уэнсдэй повторила жест, чувствуя кости под нежной кожей — кости, которые, как она выяснила из обширных исследований (мать так гордилась её успешным рейдом на отделение морфологии), состоят из фосфата кальция и коллагена. Но сейчас, прижимая к себе Энид, она чувствовала, будто скелет той изготовлен из венецианского стекла, и Уэнсдэй должна держать материал так, чтобы ничто из внешнего мира не могло его расколоть. — Теперь ты понимаешь? — прошептала Энид. Уэнсдэй прижалась губами к шее Энид. Она тысячи раз видела, как отец проделывал это с матерью, и всегда считала излишеством, но сейчас жест походил на передачу энигмы. Это не были слова, но это был ответ.

۩ ۩ ۩

Если Энид что-то и подумала о состоянии своей постели, когда ей наконец позволили покинуть лазарет, или о сигилах на двери комнаты, она не стала этого озвучивать. Когда она забралась под одеяло, Уэнсдэй последовала за ней. Обычно она предпочитала позу трупа, но Энид перекраивала конечности до тех пор, пока Уэнсдэй не оказалась в объятиях, уткнувшаяся холодным носом в ложбинку на шее спутницы. Уэнсдэй не стала протестовать. — Погоди, вот я всем расскажу, что моя девушка - любительница обнимашек, — прошептала Энид с подспудным смешком. — Это ты любишь обниматься. Я же практикую искусство компромисса. Тело Энид завибрировало от смеха. Она затихла. — Ничего, если я буду так тебя называть? — Полагаю, это к лучшему. Если не будешь, люди подумают, что ты свободна. Что стало бы роковой ошибкой. — Настрочу об этом километровый твит! — воскликнула Энид с пугающим воодушевлением. — Но ты уверена? Ты ведь... ну, не любишь, когда о тебе что-то известно. — «Во мне живет любовь, подобную которой ты едва ли можешь вообразить», — процитировала Уэнсдэй. — Откуда это? — Разве ты не смотрела фильм, лежащий на тумбочке? Энид приподняла голову. — А, этот. — Она снова устроилась в объятиях. — Еще нет. Я только на середине первоисточника. — Что означают все эти цвета? — О, на внутренней стороне обложки есть цветовой ключ. Уэнсдей дотянулась до книги одной рукой и, умудрившись не уронить её на голову Энид, просканировала указанное. — Здесь нет черного. — Что? Она показала книгу Энид. — Здесь нет черного цвета. — Конечно нет, зачем мне там черный? Он оскверняет радугу. Уэнсдэй отложила книгу. — Но ты кое-что им обвела. Описание момента, когда Франкенштейн впервые видит законченное творение. Столь тесно прижатая, Уэнсдэй почувствовала, как грудь Энид на мгновение замерла, дыхание перехватило, а сердце бешено заколотилось о её собственную грудину. — Что? — Не смейся. — Я не склонна к смеху. — И не смей корчить эту самодовольную ехидную ухмылочку. — ... Постараюсь. Энид вдохнула. — Это напоминание о тебе. Уэнсдэй моргнула и вперилась взглядом в потолок. Энид снова приподнялась, нависая над ней. — Твои волосы. — Она едва ощутимо потянула Уэнсдэй за одну из кос. — Мне нравятся твои пропорции. И я считаю тебя прекрасной. — Она провела подушечкой пальца от переносицы до кончика носа. — Не знаю. Монстр просто напомнил мне тебя. Он не такой, как в фильме с Борисом Карлоффом. Он весьма эрудирован. Любит цитировать литературу. Очень умен. — Душит людей. — А ты выпускала пираний в бассейн, полный людей. — Не людей. Задир. Энид улыбнулась ярче самой Луны. — Просто прими комплимент. Ты моя девушка, так что отныне придется уступать. Сердце Уэнсдэй совершило кульбит: словно бы заняло всю грудную клетку, мешая дышать. — Ты когда-нибудь читала «Дракулу»? — Нет. — «В жизни есть тьма, есть огни, и ты один из этих огней. Свет всех огней». — Я тоже тебя люблю, — заверила Энид. Той ночью Уэнсдей не спала — но лишь потому, что была занята — прослушиванием глубокого, мерного дыхания и ощущением теплого, осязаемого присутствия. И если время от времени она прижималась губами к волосам Энид... Что ж. Вещь был достаточно мудр, чтобы не выдавать её.

۩ ۩ ۩

Энид взирала на полусобранный багаж. — Уезжаешь? Её сестра фыркнула. — Семестр окончен, щенок. Люди обычно так и поступают. — Но я слышала, ты не вернешься преподавать после каникул. — Верно. — Эвелин выпрямилась. — Я не могу долго пребывать на одном месте, Энид. У меня дромомания. Может, когда-нибудь и осяду, но не скоро. Эдакая горькая пилюля. — Я просто... Эвелин улыбнулась. — Брось, ты ведь не хочешь, чтобы я здесь ошивалась. Не следует жить в моей тени. Я же сводила тебя с ума. — Только потому, что...! — Энид осеклась, но было поздно. Эвелин ухмыльнулась. — Ага, знаю почему. Энид, мне двадцать шесть. Я не собираюсь уводить твою девчонку. Вы же дети. Дети. — Знаю, ты бы ничего такого не сделала! Просто... думала, что Уэнсдэй ты нравишься больше меня. — Ну да, — невозмутимо отозвалась Эвелин. — Она тебя терпеть не может. Энид сердито сверкнула глазами, и взгляд Эвелин смягчился. — О чем я и толкую. Ты заслуживаешь друзей, романов и школьного опыта без моего надзора. — Но я буду скучать. — Всё будет не так, как прежде. — Эвелин подошла к ней. — Я буду звонить. Читать блог. Приезжать в гости. — Обещаешь? Эвелин крепко её обняла, запечатлевая запах. Энид ответила взаимностью. — Обещаю. Энид прильнула ближе, вдыхая родной аромат, и поверила.

۩ ۩ ۩

Уважаемая мисс Аддамс, Ознакомившись с вашим материалом, я нахожу его весьма перспективным. Хотя начальные страницы были неумолимо мрачными, интеграция любовного интереса создала прекрасный противовес. Было бы любопытно увидеть, куда нас заведет сюжет. Если пришлете полную рукопись, с удовольствием её прочитаю. Искренне ваша, Зои Девинсон, Литературный агент Bedlam Literary.