Ты заплачешь от моей любви (или станешь святым)

Винсент легко краснеет. Его уши и щеки моментально розовеют, когда он смущен, хоть немного пьян или, когда Аластор задерживает на нем свой взгляд чуть дольше обычного. Этот неповторимый оттенок зардевшегося бедра испуганной нимфы, которую вот-вот повалят на сырую землю и лишат невинности, становится еще насыщеннее, когда все это происходит с ним одновременно. Там под белоснежной кожей его кровь нагревается, делая Винсента обжигающе горячим, там внутри его кровь беснуется и рвется навстречу, словно умоляя Аластора выпустить ее наружу. Это необычно. Это задевает что-то глубоко внутри Аластора, подогревая любопытство и желание исследовать столь занимательный феномен во всех нюансах и подробностях. Тело Винсента — коварное приглашение на пир, Аластор держится на одной лишь силе воли и осознании, что стоит ему лишь поддаться, вкусив вино из предложенной чаши, и уже ни одна трапеза не сравнится с этим вкусом. У всех, кто когда-либо лежал под ним, кровь отливала от лица, когда они понимали, что ждет их дальше, кровь Винсента следует за руками Аластора, как зачарованная, хотя тот прекрасно знает на что способны эти руки. Аластор ласково ведет краем лезвия от шеи к ключицам и даже через плотный хлопок рубашки ему кажется, что мощная грудь Винсента сейчас раскраснелась и немного припухла. Его соски выделяются, потемневшие, будто восполненные от долгого трения, они бесстыдно просвечивают через светлую ткань. От этого вида у Аластора все болезненно тяжелеет внизу, а вечно улыбающийся рот кривится в отвращении. — Как же это вульгарно, Винсент, — он срезает мелкие пуговицы на его дорогой брендовой рубашке, и тот давится жалобным стоном, предсказуемо краснея до самой груди. — Ты ведь взрослый мужчина, неужели ты не знаешь, что это неприлично, ходить вот так, надевая белые сорочки на голое тело без майки. Неужели тебе совсем не стыдно? Винсент жмурится и дрожит, беспомощно цепляясь руками за край столешницы. — Прости, прости меня, — чуть ли не плачет он. — Мне очень стыдно! Правда? Нисколько не убежденный Аластор качает головой. — Столько лет уже работаешь на телевидении, а все еще так ужасно врешь. Ты ведь специально хотел, чтобы все видели тебя таким? — Никогда. нет, — продолжает заверять он. — Сверху был жилет, ты же видел. Я снял его только сейчас. Глаза Винсента расширены, его всего трясет, и кажется, будто даже зрачки дрожат под пеленой еще не пролитых слез. Если он зажмурится, они брызнут и склеят ресницы. Вместе с лихорадочным румянцем, изрезанной в лохмотья рубашкой, жалкий и заплаканный, он будет выглядеть совершенно разбито и прекрасно. У Аластора внутренности скручивает от одной этой мысли. Он хочет его уничтожить. Истерзать. Выпотрошить. Дать его горячей неспокойной крови уже наконец-то брызнуть ему на лицо, дать ей волю обласкать все его тело с головы до ног. Согреть его, чтобы стать ближе как никогда. О, дьявол всемогущий, этот отчаянно влюбленный в него мужчина сведет его с ума. Будь проклят тот день, когда он познакомился с Винсентом Уитменом и впустил его в свою жизнь, на протяжении десяти лет играясь с ним как с безобидным глупым щенком. А потом вдруг обнаружил, что у щенка полная пасть острых, как бритва, зубов и мертвая, как у бойцовской псины, хватка. Если вцепился, уже не отпустит. Любимый нож в руке ощущается так приятно. Совсем недавно заточенный, опасно острый… Аластор едва справляется с искушением, когда неспешно ведет самым его кончиком по идущей ходуном груди, вниз по солнечному сплетению, задерживаясь на беззащитном животе, деликатно скрывающем от него все его самые любимые вкусности. Одно движение руки — и все это добро вывалится к его ногам, как конфетки в ярких фантиках из пробитой праздничной пиньяты. Винсент дрожит, но не пытается сбежать. Все тело трепещет, словно водная гладь, подернутая рябью. Ну чем не ожившая сексуальная галлюцинация, морская нимфа, рожденная из розовой пены, облеченная в кровь и плоть и извивающаяся в объятиях маньяка. Его уста робко раскрываются как морская раковина, когда Аластор давит пальцами на язык, внутри жемчуг и перламутр — настоящее сокровище, когда он вот так молчит. Таким дрожащим и безмолвным он нравится Аластору очень сильно. Как-то он всерьез размышлял о том, чтобы отрезать ему язык, чтобы разом перекрыть весь поток чуши, льющейся изо рта Винсента в его измученные уши. Но тогда он стал бы ебаным совершенством, и Аластор окончательно потерял бы голову и сошел с ума. Ну уж нет. Дорогая матушка наказывала не играть с едой, и вот где он теперь? Легкий спринт в кипарисовом лабиринте луизианских болот для поднятия аппетита — обычное дело. Но их игра в салочки слишком затянулась, и уже непонятно кто тут кого преследует. Аластор не помнит точно в какой момент это все началось. Он бы великодушно подарил Винсенту мученическую смерть, как и всем своим жертвам, чтобы отправить бедолагу в Рай, и тогда бы их пути-дорожки разошлись навсегда. Возможно, через пару столетий, Аластор переболеет эти чувства и забудет Винсента как затянувшийся ночной делирий. Да только никакие пытки и муки не искупят такого же, как и он, убийцу-психопата с семнадцатилетним стажем, который каждый раз дрожит под ним, как неопытная, но очень сексуально любопытная девственница. Весь покрасневший и изнывающий, такой чертовски аппетитный, он тянется к Аластору всем своим существом, его горячая кровь, опухшие губы цвета перезревшей ягоды, вечно выпрашивающие поцелуев, его огромное больное сердце, которое колотится в плену ребер, как какой-то оголодавший звереныш, запертый в клетке. Когда Аластор кладет свою ладонь Винсенту на грудь, ему кажется, что сейчас оно пробьет путь наружу и выскочит прямо ему в руки. — Пожалуйста… Аластор, — ну вот, в ход пошла тяжелая артиллерия — эти сладкие, полные отчаяния слезы. — О чем ты меня просишь, Винсент? — П-прикоснись ко мне, прошу-ууу Его слезы переходят в надрывное рыдание, и Аластор морщится при виде такого безыскусного попрошайничества. В опасной близости к паху нож прокручивается в умелой руке, а затем мягко, без давления прижимается плоской стороной к чужой эрекции. Дыхание Винсента перехватывает то ли от страха, то ли от возбуждения. Он затихает на несколько секунд, застигнутый врасплох, перепуганный и не знающий, чего ожидать от переменчивости в настроении своего партнера, но все еще ужасно возбужденный и слепо ему доверяющий. Чужие половые органы никогда не были предметом интереса Аластора, но одно неосторожное движение руки, и… (!) Винсент тяжело сглатывает, давит всхлип и толкается навстречу, прижимаясь твердым членом к прохладной и опасной стали. Сегодня Винсент не знает, за что его наказывают. На самом деле это один из самых часто задаваемых им вопросов: за что? За что ты так со мной? Рот Аластора растягивается в самой широкой садисткой ухмылке. А на языке вертится встречный вопрос: а ты? Ты не думал, почему заслужил все это? Сегодня Винсент на удивление покладистый. Он не спрашивает, за что и почему, лишь горбится, прижимаясь вспотевшим лбом к виску Аластора и просит разрешения положить руки ему на плечи. Подмывает отказать ему, вот просто назло, резко одернуть руку и уйти, оставив Винсента в этом дрожащем состоянии неудовлетворенности. Затаиться где-нибудь в тенях, чтобы проследить, как он поступит дальше, как будет справляться с этим, куда пойдет. Возможно, когда-нибудь Аластору удастся поймать Винсента с поличным, чтобы уже прикончить его наконец пусть даже в уродливом порыве ревности. Он никогда не думал, что способен опуститься так низко, низвергнув свое искусство до чего-то столь банального и низменного. Но, черт возьми, любовь делает с людьми страшные вещи. Он тяжело вздыхает, позволяя Винсенту то, о чем он просит, целует пылающие щеки с прилившей к нему навстречу кровью, и нехотя признается, что Винсент его сегодня ужасно расстроил. — Почему, что я сделал? Чем я тебя расстроил? — Этим, — свободной рукой Аластор с силой сжимает чужую грудь, отчего Винсент давится скулящим стоном, его бедра бесконтрольно дергаются. — Своим распутным видом. Никто… слышишь, никто не должен видеть тебя таким. У Винсента каждый раз срывает крышу от его ревности. Он плотнее прижимается к ножу, обвивая шею Аластора руками и едва не падая на него. — Никто не видел, и никогда не увидит, — задыхается он ему на ухо.- У меня закончились чистые майки, черт… — Лжец. Ты сходишь с ума, когда люди смотрят на тебя раскрыв рты и роняя слюни, ты распутный подлец. — Нет, — трясет головой Винсент. — Нет, я не такой. Его уже потряхивает от подступающего оргазма, тяжелая голова бессильно падает на плечо Аластора и он стонет, как самая отчаявшаяся распутница. — Посмотри на себя, — едва сдерживая собственный стон, Аластор подхватывает Винсента свободной рукой за талию. — Ты именно такой. Плачешь от отчаяния, кончая в трусы. Больше Винсент ему уже ничего не отвечает. Он почти рычит, когда отстраняется, чтобы вывернуть держащую лезвие руку и выбить из нее любимый, но уже оскверненный нож. После чего он хватает Аластора за задницу, прижимая к себе, заставляя задохнуться от возмущения, непослушания и того как между ними горячо и тесно, от того как кровь льнет навстречу крови. Они пятятся к студийному столу, пока Винсент не упирается в него задницей и не заваливает Аластора на себя. — Это все для тебя, только для тебя, — он выгибается дугой под распластанной по его раскрасневшейся груди ладонью. Они трутся друг об друга, кусаясь и царапаясь, как какие-то дикие животные. Разрывая воротник рубашки, Аластор впивается в плечо Винсента зубами, вгрызаясь в плоть до самой крови. Винсент стонет, подмахивая бедрами, пока не кончает, даже не подозревая, что у Аластора все в этот миг багровеет перед глазами, и они закатываются в каком-то невыносимом удовольствии. Вот и все. Вот и начало его конца. Момент его медленной погибели, когда он не удержался и вкусил запретный плод. Теперь он обязан принять свою участь. Или до конца дней бродить ему как Моисею по пустыне в поисках похожих (он не найдет) и больше никогда не быть сытым. Нет. Теперь все будет иначе. Он нежно и бережно обработает его рану, продолжив вспоминать этот невероятный вкус, перекатывая его на языке всю обратную дорогу до дома (всю их будущую совместную жизнь), которую им предстоит теперь разделить вместе. Он обмоет и переоденет его, и наконец-то прижмет к себе, так близко, как Винсент всегда и мечтал, позволяя ему уснуть у себя на плече. Аластор больше не будет играть в недотрогу, он даст Винсенту столько любви и внимания, что тот утонет в них и потеряет прежнего себя. Аластор станет ему самым верным спутником и другом, он будет с ним до конца. Ну, или до тех пор, пока Аластор не наскучит Винсенту, пока костер любви не дотлеет до пустых углей, а его прекрасные глаза не заблестят тем благоговейный светом в сторону кого-то другого. Тогда Аластор посадит его на цепь в своем подвале, где будет жрать его годами по кусочкам, начиная с языка (о, совершенство!), и тогда, возможно, эти муки и страдания искупят его нынешние грехи. И когда последний кусочек Винсента будет съеден, его великомученическая душа улетит от Аластора далеко-далеко на небо, и они наконец-то освободятся друг от друга каждый в своей вечности. Но Аластор все же надеется, что прекрасные глаза Винсента будут сиять лишь для него, чтобы разделить с ним страдания и веселье их будущих адских мук.