Дофамин

      Ты пишешь свой первый роман.       Фэндомный, конечно же: ты ещё юн и не умеешь творить собственное волшебство.       Ты только учишься.       Тебя никто не знает. Отклика мало.       Тебе пишут: почему богомерзкий слэш?       Тебе советуют найти бету.       Тебя ругают: неканон.       Тебе, по большему счету, всё равно.       Ты пока слишком хорошо воспитан, чтобы проговорить даже в мыслях «Мне поебать», но так оно и есть.       Ты Колумб, ты Амудсен и ты Беринг, слитые воедино.       Тебя не страшит ничего.       Потому что ты горишь.       Ты пишешь то и так, как считаешь нужным — не разумом ещё, но голыми инстинктами.       Ты не оглядываешься за собственное плечо.       Твой текст местами шероховат, местами неровен, а местами — действительно неканон, но ты им горишь.       Ты чувствуешь: ты вырвал его из сердца.       В твоих строках — нерв твоей души.       Тебе хорошо и одному, но однажды твою историю замечают.       Тебе пишут отзывы — настоящие, искренние, огромные: в четверть, а то и в половину твоей главы.       Задаются вопросами.       Разбирают твоих героев.       Плачут, дерзают и смеются вместе с ними.       По твоим мозговым рецепторам ударяет дофамин.       Ты понимаешь: это приятно.       Ты начинаешь привыкать: тебя любят.       Так же, как иной привыкает к бокалу виски по пятницам.       Любовь читателей пока — просто приятный бонус.       Пока ты ещё способен творить сам.       Твои крылья крепнут, и ты начинаешь свой собственный проект, ты видишь в бинокль уже свою землю, скрытую за туманами и волнами в три человеческих роста.       Ты плачешь и смеёшься от счастья, будто шаман из лесов Амазонии, ударами своего бубна вызвавший дождь.       Ты хочешь, чтобы те, кого ты полюбил всей душою, снова стали командой твоего корабля.       Твоя ещё-не-команда переглядывается на берегу.       Кому-то хорошо и тут, в старом свете, изъеженном вдоль и поперёк, но любимом.       У кого-то — ипотека, реал, быт.       Иных же — как и тебя — зовут свои собственные дальние берега.       Им с тобою больше не по пути.       Тебе грустно, но ты не обижаешься.       Ты понимаешь.       Ты знаешь: позови они тебя с собою — ты тоже бы не пошёл.       Ты встаёшь за штурвал.       С тобою остаётся горстка, один-двое, но ты счастлив.       Ты знаешь: кто-то начинает этот путь и вовсе в одиночку.       Ты не хочешь представлять, каково это.       Ты ещё не осознаёшь, но ты привык к дофамину, поступающему извне.       Сейчас его значительно меньше.       Твоя привычка ещё не стала зависимостью, ты можешь легко отказаться от неё, если захочешь, но ты этого не делаешь.       Ты ищешь новые источники и ты их, конечно же, находишь.       Обмен отзывами, писательские чаты, конкурсы, челленджи.       Говорят, там находят друзей.       Говорят, там живёт вдохновение.       Поначалу это действительно так.       Поначалу ты переборчив.       Ты пишешь только о том, о чём тебе хочется.       Читаешь то, что нравится.       Ты честен с собою, с людьми и со своими героями, которые для тебя — люди тоже.       Ты открываешь в них новые грани.       Если челлендж не подходит им — ты просто проходишь мимо.       Если тебе не нравится текст на обменнике — ты так и говоришь, вежливо, без оскорблений, просто «не моё».       Или не говоришь, но видишь, как говорят другие.       Видишь ты и другое: они получают меньше отклика. Или не получают его вовсе.       Ты умом понимаешь: творчество тут — товарный обмен. Однажды тебе так и пишут: «Отзыв — не менее энного числа знаков».       Ты замечаешь: если поздравить кого-то — он поздравит в ответ.       Если, стиснув зубы, написать пустую, но хвалебную оду тому, от чего тебя выворачивает наизнанку или клонит в сон — тебе напишут тоже.       Возможно, даже не прочитав.       «История захватывает и не отпускает до самого конца» — пишут тебе под главой в середине макси, присланной на обмен, но никто не доходит до конца и никто не начинает сначала.       Им не интересно.       Тебе — тоже.       Однажды ты понимаешь: по своей воле ты не стал бы читать тут ничего, но ты не уходишь … почему?       Ответ прост: тебе, как и многим тут, нужен дофамин.       Нужно материальное подтверждение того, что тебя любят.       Ради очередной дозы ты учишься врать.       «Как это горячо» — пишешь ты с каменным лицом.       «Какая тонкая интрига» — говоришь о схеме, понятной тебе с самого начала.       «Всё же в Васе есть крохи света! Да, он изнасиловал, но всё равно помог получить удовольствие! А мог бы просто убить».       Дурака ты теперь называешь человеком, инаково мыслящим, дилетантство и невежество — авторским стилем, а про подлость пишешь: «Не всё так однозначно».       Тебе не жалко суррогата любви для других.       Ты веришь: тебе тоже кто-то принесёт самопальный соевый дофамин.       Ты врёшь другим.       Ты читаешь такую же ложь о себе.       Потом же… твой мозг убеждает тебя, что ложь — это правда.       Ты начинаешь верить.       Ты перестаёшь отличать алмазы от горстки битого стекла.       Твоя планка начинает падать.       Ты чётко помнишь день, когда в первый раз идёшь на сделку с совестью: ради одной из глав челленджа ты прописываешь герою несвойственное ему поведение. Он тепло говорит о матери, которую… не то чтобы не любил, но… всё сложно. Мелочь, оттенок, сущий пустяк. Он виден только тебе и, может, кому-то из самых преданных твоих читателей, которые с тобою с самого начала.       Это же… ничего не значит, верно?       За челлендж тебе дают награду в тридцать фикбучных монет, но её блеск не радует тебя.       В другом челлендже ты рассыпаешь популярные штампы — не для героев, нет, но для того, чтобы за ними пришли.       Штампы, кстати, не заходят: просроченный бургер из ВкусаОчка плохо сочетается с высокой кухней.       Люди просто не понимают: кто ЦА?       Ты плачешь в подушку.       Твоя основная история тоже становится другой.       Нет, её ты вытягиваешь до конца, потому что она была продумана с самого начала, ещё до того, как дофамин стал твоим тюремщиком, но ты пишешь и даже почти выкладываешь главы, за которые стыдно перед самим собой.       Ты уже в клетке, железная дверь уже почти захлопнулась.       Ты мог бы воспользоваться ключом, но однажды… в твоей жизни происходит страшное.       Не в творчестве, нет.       В самой жизни, которая ИРЛ.       Умирает тот, кто любил и принимал тебя безусловно, по факту твоего существования.       Да, вот так, просто и тривиально, как в плохом кино.       Мама, сестра, муж — какая разница?       Тебе звонят однажды с номера, который ты знаешь наизусть.       Знакомый номер — и чужой голос.       «Оперуполномоченный такой-то. Произошло ДТП. Вы жена?»       Ты кричишь.       Кричишь, как зверь.       Ты остаёшься совсем один. Или, может быть, одна. Окончания не так уж важны, верно?       Нет, у тебя всё ещё есть друзья, но они далеко.       У них свои семьи и свои демоны.       Своя жизнь.       Тебе же… иногда тебе кажется: жизнь в тебе поддерживает только дофамин.       Однако ты понимаешь: он перестанет поступать сразу же, как ты перестанешь писать.       Твоя основная история закончена, а других идей у тебя нет.       Пока нет — это нормально, тебе просто нужно восстановиться.       Об этом сказал бы тебе любой психолог и любой хоть сколько-нибудь любящий тебя человек, если бы ты спросила, но ты не спрашиваешь.       Ты решаешь для себя сама: больше ты ничего не можешь.       Ты не смогла спасти.       Теперь — не можешь дать текст тем, кто тебя любит.       Под твоим текстом тебе — по иронии судьбы, как раз в минуты твоего горя — пишут: «Это почти боллитра»!       Ты не замечаешь ни хамского, снисходительного «почти», ни уродливого сокращения, ни того, что о самой истории человек не написал ничего.       В погоне за дофамином ты давно перестала замечать хамство.       Боллитра. Боллитра. Поллитровка.       Тебе кажется: на этом ты закончилась.       Ты не напишешь больше ничего.       Ты превращаешь свою историю в мавзолей самой себе.       Ты издаёшь её на бумаге, ограниченным тиражом, только для себя и близких.       Ты заказываешь майку со своими героями.       Это деньги, это даже большие деньги, но тебе всё равно.       Нет, в иных случаях это было бы просто милым подарком себе самой, но для тебя это становится похоронами себя же, памятью о том, чего уже не вернуть, отправной и конечной точкой всего твоего мира.       Ты сравниваешь с ней всё, за что берёшься, и не в пользу последнего.       А берёшься ты за многое — просто для того, чтобы продолжать писать и получать дофамин.       Челленджи, которые перекраивают твоих героев в чудовищ Франкенштейна.       Твои старые идеи, разумно абортированные ещё пятнадцать лет назад, когда ты была юна.       Идеи чужие. В них ты чувствуешь себя так же, как в чужом платье, которое не подходит тебе ни по стилю, ни по размеру.       Конкурсы, бесконечные конкурсы, слившиеся в бег загоняемого жестокой рукою коня.       «Пришлите отрывок, где ваш персонаж в шапке».       «Пришлите анкету вашего персонажа».       «Сели — встали — два притопа».       Ты уже не понимаешь, зачем.       Ты продолжаешь бежать.       Тебе тошно с самой себя, но дофамин продолжает поступать в твой мозг.       Как и всамделишный наркотик, он теперь не приносит тебе ни радости, ни эйфории — только возможность не умереть от боли.       Однако и жизнью это тоже не назовёшь.       Тебе кажется: всё не так.       Ты спрашиваешь себя: «А за что этого героя можно любить? Где социалочка?! Захотят ли это читать»?       У тебя нет ответов на эти вопросы.       Потому что раньше ты не спрашивала.       Ты делала.       Однажды ты даже идёшь за советом к ИИ.       Нет, не чтобы написать (хотя, будем честны, ты упала бы и до этого, это всего лишь вопрос времени) — только лишь чтобы спросить: «А что дальше?».       Потом — радостно звонишь другу: «ИИ помог мне! Я нашла выход! Пума будет охотиться на коатлей!»       Тебе кажется, что ты счастлива, но твой друг молчит.       Как… как тот оперуполномоченный, когда ты, перезвонив, спросила его прямо.       И тут ты понимаешь.       В твоём мире не было и быть не могло никакой Пумы.       А если вдруг и была, то куда ей охотиться на коатлей — только лежать в овраге и почтительно гадить под себя.       Ты понимаешь, как далеко ты ушла от себя настоящей.       Понимаешь ты и другое: ты ещё можешь вернуться.       К себе самой.       К автору, человеку и пароходу.       Ты — сильная.       Ты — справишься.