Эгоист

Найтмер дьявольски любил себя. Это была константа. Настолько очевидный факт, что ставить его под сомнение было бы просто дурачеством. Расчёска плавно ходит по прядям, скользя как скальпель по коже. Пальцы ловко перебирают локоны, подставляя неаккуратные участки под инструмент. Руки слегка подрагивают, но свой ритм не нарушают, продолжая гладить волосы. Момент требовал трепета, непринуждённой лёгкости и свободы, однако картинка в отражении была тревожной. Всё его обожание было плоским, насквозь пронизывающим всё его естество. С самого начала его существования, сколько он мог себя помнить, он знал, что чертовски хорош. Он был наблюдателен, склонен к скептицизму и умел видеть истинную красоту. Пожалуй, он считал себя исключительным. С появлением тела Найтмер обрёл ещё один параметр, который подтверждал его нечеловеческое совершенство. В копилку его хобби вошло постоянное самолюбование: это действительно было чем-то новым для демона. Дóма зеркала показывали далеко не отражение. Эта реальность для него была занятной, диковинным явлением. Он бы никогда и не подумал, что ему когда-то выпадет шанс прикоснуться к миру Людей. Он ощущался иначе. Предметы присваивали отпечатки, еда меняла вид, освещение накладывало свой шарм. Для него это было резко, почти тревожно. Долгое время тот не мог привыкнуть к жизни. Настоящей, бурлящей, подчиняющейся неумолимому ходу времени. Свой дом Найтмер не мог бы назвать пригодным для жизни. Это было какое-то абстрактное существование, как образ или мысль. Понимание, что он не может описать это место, разочаровывает. Это была связь, а отказаться от того, что тебя буквально породило, почти невозможно. Однако, если ему предложат вернуться, то он откажется почти без раздумий. Даже Киллер с вечными бестактными расспросами не смог точно определить отношение демона к собственному миру. И вместе с этим, Найтмер никогда не воспринимал себя частью Людского мира. Ему все порядки были чужды, существа - далеки. Он смотрел вокруг с простым наблюдательским интересом. Порою он забывал, что материален и заметен. В неудобных ситуациях он быстро находил красивые слова для отвлечения или собственного оправдания. Всё же, он гораздо выше человеческого стыда и неловких пауз. Руки провели от корней до кончиков, приглаживая локон, в конечном жесте отстраняясь от лица. Из пряди соскользнули клочки, укладываясь в ладонь. Найтмер предпочитал молчание разговорам. В его тишине можно было услышать гораздо больше, чем в любом другом слове. Демон имел привычку осторожничать: он до конца не уверен, почему обладал той или иной характеристикой, ведь ни по пришествию, ни по существу, людские повадки и опыт ему недоступны; замирал, проживал момент трепетно, почти не дыша. Порою действительно совсем искусственно, словно на паузе, застряв между кадров. Он был внимателен к деталям. К мимике, к переменам в быте, в обычных глупых вещах и особенно к себе. В этом большом чужом мире для него появилось что-то личное, особенное, при том ещё и настоящее. Физическое обличие. Найтмер любил красоту этого тела. Он не был до конца уверен, что оно подходит ему, но он чувствовал, что ему наконец-то что-то принадлежит, находится в его контроле. Его собственное тело, ощутимое. Тот продолжал смотреть на собственное кривое отражение. Это был он, Найтмер. Его лицо, его глаза, душа, тело. Но только всё это казалось ему грязным и черновым, совсем чужим. Он знал его дотошно. И так же прекрасно понимал, что ответственность за его поддержание висела на нём. Регулярное питание, никаких диет и "вредных привычек". Но Найтмер и так не сдержался: пристрастился к Киллеровой чувствительности. Демону было тяжело держать себя в руках, когда перед ним открывалось безграничное поле возможностей. Его живое тело вело себя послушно, до тех пор, пока Найтмеру не приелась однотипная пища и он не начал откровенно скучать. Он хотел больше и лучше, пришёл лёгкий голод. И демон не прочь и потерпеть. К тому же, он уже знает, как получить желаемое. Он не отвёл глаз, в попытке разглядеть клочья мёртвых волос. Найтмер не подал виду, что что-то не так. Небольшая заминка - не более. А пока его "любимый" человек занят какими-то глупостями, он сможет сделать это и без сторонних наблюдателей. Найтмер сомневается, что тот отмахнётся слишком просто, уж больно эмоциональный и принципиальный. Для Найтмера важно было установить контакт с человеком. Стабильную связь и определённую границу. От Киллера во многом зависело благополучие демона, поэтому было бы весьма безрассудно причинять тому вред или, что ещё хуже, с первых минут отрекаться от него. Перспектива попробовать гнев или обиду конечно манила, но Найтмер любит играть долго. Он свысока глядел на своих совидовцев, погрязших в собственном чревоугодии, которым сиюсекундное наслаждение было выше любого другого удовольствия. Демон уверен: терпение даст ему гораздо больше. Это просто волосы. В конце концов должно же быть это тело хоть немного живым.

...

Киллер пролистывал галерею, вспоминая все свои выступления и занятия. Когда-то он не боялся ни камер, не зеркальных комнат. Это было чем-то привычным и естественным. Он даже не беспокоился, что мог получиться плохо: он просто живой и двигается, а камера - сомнительное устройство для запечатления какого-то момента, порой действительно неудобного. В этом плане Киллер доверял своим глазам и памяти больше. Но сейчас она его немного подводит. Неприятно, конечно, но всё поправимо. Все записи репетиций и конкурсов лежали на диске в открытом доступе и в галерее. Всё это писалось для сравнения улучшения техники, для зрителей и портфолио. И впервые он находит это неуютным. Он выключает телефон, перекатывается на кровати лицом в простынь и уставше выдыхает. С ним в комнате ещё находится Найтмер, но за то время, что они вместе прожили, он сумел достаточно привыкнуть к компании демона и отсутствию приватности. Да и черт что от него скроешь, конечно, тут всё как на ладони: и быт, и любое желание, и чувство. Впрочем, Найтмер сам виноват, что почти не отходит от него дома. Сейчас они оба заняты собой, полностью утонув в собственных переживаниях. Один из тех моментов, когда тишина их объединяет, а не душит. Найтмер сидел у рабочего стола, привычно разглядывая себя в настольном зеркальце. Киллер повернул голову в сторону того, посматривая от скуки. И он не уверен, что сейчас должен думать об этом. Пожалуй, для него это стало определённым открытием, после всепоглощающей пустоты внутри, конечно. Он стал бояться собственного отражения. Каждый нечаянный взгляд на отражение сопровождался дрожью и внутренним падением. Его волновали не только зеркала, но и любая другая поверхность, на которой мог бы отразиться он сам. Но в отличие от прямого изображения, тени и образы собственного тела его не волновали от слова совсем. Ему было противно смотреть на своё лицо. И это оказалось действительно проблемой: видео он смотрел, закрывая часть с лицом пальцами; свои попытки вспомнить пару хоряг ему пришлось снимать на камеру под определённым ракурсом, так как в зеркало он смотреть банально боялся. Впрочем, только из-за танцев сейчас он не отпускает мысли об этом. Просто внезапно вспомнил, почему по болезни завесил все зеркала скотчем с полотенцами, а маленькие отвернул (до пришествия демона). Он не соображает, что должен от этого испытывать и что думать. Начинал он так-то без особой надежды, более рассеяно, словно по незнанию. Возвращаться всегда сложно. Однако Киллер долгое время был в ступоре, пытаясь сделать первое движение. Тело было ватное, а дыхание будто упиралось в стенку. Но дальше всё же дело пошло: что-то на автомате повторил да остановился. Цели у него и не было, а каких-то ярких эмоций не почувствовал (интересно, почему же??). Не зацепило, не щёлкнуло. К слову, он пытался перебороть свою эйсоптрофобию первое время, убеждённый, что это полнейшая дурость. Позже Найтмер его поддержал в этом мнении, но довольно сухо, не вникая в саму проблему. Тогда Киллер держал контакт глаза в глаза сам с собой и с каждой секундой его охватывала тревога всё сильнее, заставляя мышцы сокращаться, а дыхание замирать. Примерно через пару недель с появлением демона своё отражение он перестал ощущать своим. - А ты видео зеркалишь, когда записываешь на заднюю камеру? - А тебя лучше фоткать справа или слева? - А если тебе брови выщипать неровно, отразится ли визуально это на твоём симметричном лице? Найтмер часто говорил об этом. Ведь он был совершенно убеждён в прирождённом уродстве Киллера: тот был идеально симметричным. Если разрезать его вдоль ровно посередине и сложить части вместе, то его половинки идеально совпадут. Вместе с лицевым сходством, у Киллера одинаковые были и ладони, и ступни. Рабочие стороны не отличались внешне, только по развитию моторики. Жить ему это сильно не мешало, в детстве он мог ощутить только пристальные взгляды и смущение прохожих. Самого Киллера это не трогало: рос как все, имел увлечения, был на одной волне со сверстниками. Благодаря этому его стали узнавать: проще было знакомиться и связи заводить. Некая фишка. Хотя, у некоторых его особенность вызывала недоумение и дискомфорт. Такие случаи были заметны: лицо значительно выделялось на фоне остальных. Но с ходу определить, чем их так зацепил человек, мог не каждый, поэтому нервное состояние было привычным спутником его собеседников. Но с развитием болезни, у Киллера от вида собственного лица стал возникать эффект зловещей долины. И это было страшно. Его накрывало волной стойкого отвращения к собственным глазам, мутным и темным, которые сливались с подрагивающими ресницами, контрастируя на фоне розоватых белков. Лицо его было чистое, без кожных несовершенств или меток, ровный слой бежевой ткани, плотно обтягивающей каркас, без единой складки. Вышитые брови повторяли путь как роспись, символ, поддерживающий своё значение только в определённой форме. У Киллера обычно не хватало выдержки для рассмотрения губ, но он бы сразу подумал, что те не более, чем резиновая капля с истерзанной поверхностью, вторично использованной. Возможно, Киллер отдал бы всё, чтобы взглянуть на себя так, как может смотреть на себя Найтмер, часами вглядываясь, трогая и наблюдая за расширяющимися от эстетического удовольствия зрачками. Сам Найтмер на пристальный взгляд человека не обращал никакого внимания. Он на нервах. Прошло пару недель с тех пор, как он почувствовал легкую усталость. Сейчас он чувствовал себя ровно настолько, насколько лживое отражение показывало зеркало. Болезненно бледное, с лопнувшими кое-где сосудами, пигментацией и тенями под глазами. Тошнотворно. Отмирает, чтобы взять расчёску. Найтмер не хочет проверять, насколько волосы в порядке. Старается провести инструментом нежно, как всегда, но тот гадко путается в комках, застревает и совершенно не поддаётся усилию. Демон дёргает сильнее, наклоняя голову по инерции. Его волосы начали путаться. Совсем не послушные, ничего их не брало. Некогда струящиеся прямые водопады превратились в редкий бурный ручеёк, нелепо разбрызгивающий свои воды по берегам. И эта копна выглядит неряшливо, до комка в горле и тугого давления в сердце. Он мечтает выдрать эти узлы, сорвать эту грязь. Найтмер понимает, что это всё от голода, от долгого сдерживания, что лишь его вина в собственном беспечном отношении к этому телу, но увидеть наяву, как его красивая картинка становится более похожей на них - мерзких, жалких людей, - он был не готов никак. Этого не могло произойти. И Найтмер испытывал паническое отвращение на грани срыва от собственного вида. Он не доставлял ему теперь ни капли удовольствия. То, что было внутри, могло иметь только один статично восхитительный облик. И то, что он видит перед собой, совсем не стыкуется с его внутренним ощущением. Кажется, ещё одна морщинка, ещё одна синеватая тень на его лице, и он сойдёт с ума, слетит с цепи и вырвет с корнями эти глупые патлы. Он начнёт снимать с себя кожу, раздирая всю эту грязь, лишь бы обложка потеряла всякую связь с содержанием. Он начал ощущать своё тело по частям, отдельно, словно оно может жить самостоятельно. - Найтмер, а ты чего чешешься? Тебе ж оно не надо вроде... - Неожиданно подаёт голос Киллер, который всё это время наблюдал за тем с кровати. Найтмер забылся, потерялся и теперь невероятно раздражён. Киллер лезет не в своё дело, увидел как он, демон, путается в собственных волосах, которые, между прочим, ВСЕГДА идеально гладкие и уложены. Он мало того, что не должен знать об этом, так он ещё и увидел собственными глазами... - Дразню тебя. - Сквозь напряжение глухо отрезает демон, чувствуя, что ещё один момент, и всё здесь полетит к херам. Его голос был холоден, тих и почти что напоминал его привычный равнодушный. Только отсутствие движений выдавало его раздражение. Так выглядят хищники, притаившиеся в зарослях, готовые напасть на свою жертву. Киллер хотел было ещё что-то сказать, но поникше стих. Кажется, у них одна слабость на двоих.