Раздевалка

Вечер. Самое поганое время, когда организм требует сна, а скорая подкидывает сюрпризы. Женя дремала в ординаторской, уронив голову на стол, когда в дверь ворвалась Крис: — Покровская, вставай. ДТП. Двое пострадавших. Одного в реанимацию, второго к нам. Множественные травмы. — Крис, а может без меня? Я с многооскольчатого шесть минут назад вышла. — Женечка, у Рифата очередь на перевязку до кабинета заведующего. Лешка с Колей на переломе таза, им еще полчаса минимум работать. — А Роман Николаевич? Раевский? Бесстужев? — Все на операциях, Женя! — Ясно. Женя вскочила, окончательно стряхивая сон. В коридоре уже гремели каталками, орали санитары, плакала какая-то женщина. Пациент — мужик лет сорока, без сознания, с открытой черепно-мозговой травмой и, судя по положению ноги, сложным переломом бедра. Женя на бегу надела перчатки, маску. — Давление? Пульс? — Давление 80 на 40, пульс 130, — отрапортовала медсестра. — Геморрагический шок. Заводим в операционную. Срочно. — О, Жек, дискотека? — знакомый голос из-за спины заставил Женю слегка улыбнуться. — Ещё какая. — Женя натягивала перчатки перед осмотром нового пациента. — Мне сказали ты с тазом нашей бабули веселой из 16 возишься. Как она там? Не всех своих внучек тебе ещё сосватала, а, Топорков? — Смешно, Покровская. ЧМТ, открытый перелом бедра, скорее всего, оскольчатый, и, судя по животу, внутреннее кровотечение. Бери абдоминальных, пусть готовятся. Я займусь ногой, потом подключишься. Сазонова поднимайте срочно. — Сазонов уже здесь, — донеслось из-за угла, и рыжая борода возникла в дверном проеме. — Жена сказала, если ещё раз уйду на ночь — развод. Так что я теперь тут живу. — Отлично, — Женя уже шла в операционную. — Топорков, у меня разговор к тебе будет важный. Я там такую статью про остеосинтез нашла. В раздевалке после операции встретимся? Сазонов перевел взгляд с Лёши на Женю и обратно. Они всегда были странными, но уже почти месяц это было слишком заметно. Что-то в их взаимоотношениях изменилось. Женя рассталась с Ромой и что-то в ней поменялось. В ее действиях, голосе, взглядах. Особенно взглядах на Топоркова... — Женёк, а лучше места ты для совещания по остеосинтезу ты найти не могла? — шепнул Лёша, идя к операционным рядом с ней. Её красноречивый взгляд не требовал пояснений. Лёша сглотнул. Напряжно и тяжело. В горле пересохло... — Покровская. — Топорков. — Ты... — Да. — Давай кто быстрее закончит операцию? — На что спорим? — На раздевание — Чего? Ты сдурел? — А что? — улыбка на его лице была такая широкая и теплая, что в груди у Жени стало жарко. — На желание, Топорков. — О, ну так даже лучше. Давай, Жек, дерзай. — сказал Лёша, заканчивая мыть руки. — Удачи. Хотя она тебе не понадобится. — Тебе тоже. На старт. — Внимание. — Марш! Это было как в детстве, когда они тренировались накладывать хирургические швы на бананах. Или когда они соревновались, кто быстрее залезет на огромный дуб за школой. Были такие гонки и в университете. Сейчас было как-то иначе. По новому. Не как друзья, а как пара. Операцию Лёша закончил первый. Он шел по коридору в сторону раздевалки и догадывался, что никакого остеосинтеза там не будет... Женя вошла через двадцать минут. Лёша стоял прислонившись к её шкафчику и смотрел на Женю. Лёша: Моя любимая женщина. Наконец-то моя. Стоит уставшая такая и бледная, как мел, но в глазах какой-то неуловимый огонёк. Она подходит медленно, поднимает голову, заглядывает в глаза. Я смотрю неотрывно. Смотрю так долго и не могу насмотреться... Упрямая. Гордая. Смелая. Решительная. Моя. — Ты выиграл. — Да? Похер. Кто кого поцеловал первый я сам не понял. Напали друг на друга так, будто месяц друг к другу не подходили, а не 12 часов. — Лёша... — стон сквозь поцелуй. — Женька... Горячо. Сука, как же горячо. Она пробирается руками под мою хирургичку. Женькины ладони маленькие и холодные, но такие родные. Я одной рукой глажу ее по щеке, второй глажу её ягодицу. — Невероятная. — шепчу я, прислоняясь к её лбу и пытаясь отдышаться. — Лёша, я должна тебе желание. — взгляд игривый, пылающий. — Должна. Я потом придумаю. — целую её опять, подхватываю под задницу и тащу вглубь раздевалки. В конце раздевалки стол, заваленный какими-то хламом. Изумительно. Женя: Я чувствую под собой твердую поверхность. Кажется, это стол. Да, в точку. Лёша разводит мои ноги в стороны и встаёт между ними. Я обхватываю его, прижимаю к себе. Я смотрю на часы, висящие на стене. Через полчаса у нас совместная плановая. Сука. — Лёша, у нас десять минут. — я чувствую его губы на своей шее. — Тридцать. — о, теперь на ключице. — Пятнадцать. Надо успеть помыться.— последний слог смешался со стоном. Он укусил. — Черт... — выдыхаю я. — Успеем и не раз, — усмехается он, кусая меня в шею так, что останется след. Крис опять будет усмехаться, когда увидит. Даже тональник, лежащий в моей сумке меня не спасет. — Ты опять это делаешь. — беззлобно возмущаюсь я, чувствую его руки под своей хирургичкой. — Не могу удержаться, Покровская... — конечно он понимает, что я про укусы. Мы обсуждали, что для того, чтобы скрываться нельзя так явно палиться. Например, на засосах. — Лёша, пятнадцать минут. — говоря я в поцелуй, смотря ему в глаза. — Много. — Мало. — Мало, — соглашается он, — Но у нас ещё есть всё время мира. Последняя плановая. Потом домой. — Сам-то в это веришь? — Нет. Я верю в другое. В тебя. И в то, что я тебя хочу. Здесь. На этом чертовом столе. — Так возьми. — Спасибо, за разрешение, Покровская. — шепчет он, усмехаясь и снимая с меня рубашку через голову. За дверью слышны шаги. Нам насрать. Ровно до тех пор, пока не добавляются голоса: — Крис, Покровскую не видела? — голос Ромы через чур напряжённый и нервный. Лёша шепчет мне на ухо: — Пошёл нахер, придурок, Покровская только моя. По крайней мере на эти... — он смотрит на часы, — двенадцать минут. Я закусываю губу и смотрю ему в глаза. В них любовь. Такая сумасшедшая, что хоть в обрыв прыгай. — Знаешь, что я люблю с самого детства, Женьк? — Хирургию. — Это да, но ещё больше я люблю дразнить вас, Евгения Александровна. Я не успеваю ответить. Щелкает застежка лифчика и он летит куда-то... Куда-то к черту. Я не успела проследить траекторию полета своего нижнего белья, а его зубы уже смыкаются на моем соске. Это невозможно. За стенкой Рома и Крис, голоса которых не стихают. — У нас операция закончилась совсем недавно. Она сразу ушла. Роман Николаевич, что ещё нужно хирургу, кроме как здоровый сон в свободную минутку. — говорит Крис, делая акцент на последнем слове, намекая, что я занята сегодня. О да. Я оооочень занята. Особенно когда передо мной на колени опускается Алексей, мать его, Топорков, закидывая мои ноги на свои плечи. Лёша: Когда я облизываю её через трусы, она чуть ли не выгибается дугой. Стонет. — Евгения Александровна, потише, если вы, конечно, не хотите гостей.— намекаю я на Поликарпова и Малевич, стоящих за дверью. — Крис, мне нужна Покровская на операцию. Сейчас. — возмущается Роман. Много хочет. — У неё плановая с Топорковым, Роман Николаевич. — Ну да... С Топорковым. Поразительная наблюдательность, Рома. — Да, с Топорковым. Роман Николаевич, Женя не ваш личный помощник. Просто напоминаю. — Да, Малевич, но у меня экстренная и мне нужен думающий ассистент. Хирург. А мне нужно в Покровскую. Сейчас. Немедленно. Я снимаю с неё трусы. Она смотрит на меня так, будто я совсем чокнулся. А я чокнулся. Из-за неё. Покровская... Смерть моя. Моя язык в ней. Наконец-то, блять. — Лёша! Я не останавливаюсь. Только смотрю на неё вопросительным взглядом. — Там Рома за дверью! — О, спасибо, что объяснила, Покровская. Я-то всё гадал, кто там так нервно пищит. — Я отрываюсь с причмокиванием. Она закатывает глаза от удовольствия. Моя женщина. — Лёша! — Стоять. — кусаю её внутреннюю сторону бедра. Видимо за сопротивление. — Моё. Я вновь припадаю к ней. Сладко. Влажно. И... — Невероятно вкусно. — почти рычу я, кусая её там. У Жени искры из глаз. Она закусывает губу так резко, что ещё немного и из неё пойдет кровь. — Тише, милая. — успокаиваю я, зализывая место укуса. Нахожу её клитор. Добавляю пальцы. Сразу два. Она вздрагивает на столе, прижимая мою голову к себе ещё сильнее. Блять. Я вознесусь сейчас. А голоса за дверью не стихают: — Крис, мне нужна Покровская. — Как хирург? Или... — И как хирург, и как... Размечтался, балбес. Хера с два я отдам её тебе. — Роман Николаевич... — А вообще это не твоё дело, Крис. — Не моё.— соглашается Малевич. — Я найду вам другого ассистента. — Найди мне Покровскую. — Даже если бы я её нашла, Роман Николаевич, то не отправила бы к вам. У неё операция. Ты меня слышишь, Рома? — Кристина. — Я должна снять её и искать замену для Лёши? — Лёша. — выделяет он, — Справится сам. О, уже справляюсь, Роман Николаевич. Довожу до оргазма вашу бывшую языком и двумя пальцами. — Нахер Топоркова. У него операция пустяковая, а мне нужна Женя. — Роман Николаевич, я поищу её. Но если не найду до начала их операции, то никуда не переставлю. — Идёт. — соглашается Рома, скрипя зубами. Снова шаги. Они удаляются. Наконец-то. — Лёша! — Женя выдыхает так громко, что даже уши закладывает.— Я... я.... — Давай. Она кончает. Такая горячая. Такая любимая. Такая моя. Дрожит. На коже мурашки. Глаза блестят. — Твою мать, Топорков. — Да, Покровская. Такие же эмоции. — соглашаюсь я, слизывая всё до последней капли. Я не отрываю от неё глаз, поднимаясь. Поцелуй получился страстным, голодным. — На тебе многовато одежды, Лёш,— улыбается она и тянет меня за полы хирургической рубашки, обнажая торс. — Я хочу тебя, Покровская. — Это я уже слышала. — улыбается она, целуя меня, — Какой же ты... — Какой? — Невероятный. В операционной, дома, в постели... Я не даю ей договорить. Снова целую. Наш совместный вкус — это нечто. Что-то абсолютно невероятное. Всё, я так больше не могу. Стягиваю штаны. Она помогает с трусами. Я не вхожу. Дразню её, на что получаю убийственный взгляд. — О, Женечка, обожаю, когда ты смотришь вот так. Сразу хочется тебя выебать.— шепчу я ей в губы, приставляя головку ко входу. — Хватит пытать меня, Топорков. — Ты меня больше двадцати лет пытала, Покровская. Потерпишь. — А ты потерпишь? — она спрыгивает со стола и толкает меня на скамейку. Встает на колени. Пиздец... Когда она берет в рот мою головку я улетаю... У неё во рту тесно, влажно, пиздецки охуенно. Она стонет, смотрит в глаза. Моя Женька. Заглатывает так глубоко, как только может. Такая невероятная. Я хриплю, почти рычу, смотря в её влажные глаза и дикий взгляд. — Я отлюблю тебя на этом столе, Покровская. У нас шесть минут. — подхватываю её на руки, снова усаживаю на стол. — И не вздумай сдерживаться. — Мы же... — Да. Но когда-нибудь все узнают. Узнают, что мы вместе. Пусть хотя бы догадываются. — Они уже догадываются. — Женя стонет, когда я трусь о неё. Член каменный, будто полгода не занимался сексом. С ней всегда так. Её всегда мало. — Насрать, ты моя, Женя. — Твоя... — стонет она и я вхожу в неё медленно. — Скажи. Ещё раз. — Твоя. Я твоя, Лёша. Я вхожу в неё до упора. Головка упирается в матку. Яйца хлестко шлепают о её задницу. И мы умираем. Вместе. В этой чертовой раздевалке. Она на старом скрипучем столе, а я между её ног. И это самая лучшая смерть. Хочется выть от удовольствия. После стольких операций, пациентов. После стольких лет...Быть в ней — отдушина. Оазис среди пустыни. Я готов провести с ней всю жизнь. Здесь — рядом с ней. Можно между её ног, можно просто рядом, можно на расстоянии метра. Но уж точно не больше. Это не первый наш секс. После того вечера, когда Рома ушёл навсегда из квартиры и жизни Жени, я не отходил от неё ни на шаг. И лучше, чем секс с ней были только нежные и долгие поцелуи на балконе. Когда она сидит на моих коленях. И наши языки не отлипают друг на друга даже на секунду. Но сейчас хотелось взять её грубо. Вытрахать из неё всю дурь этого дня. И этого балбеса Рому, который ошивался под дверью. И ту девчонку, которая хамила ей перед утренней операцией. Весь этот бред. Я вбивался в неё до звезд в глазах. Она стонала, кусая моё плечо. Наверняка останется отметина. Это будет самая лучшая отметина в моей жизни. Я кусал её шею. Тонкая. Идеальная кожа. Целую её родинку. Ускоряюсь. Ещё чуть-чуть и стол рассыплется в щепки. — Лёша, я сейчас... — Давай, моя девочка. Я беру её, не вынимая члена, сажусь на скамейку. Её сверху. Просовываю руку между нашими телами. Нахожу её клитор. Я подвожу её к краю. К ебучему краю. Она задыхается на мне. Такая невероятная... Пары толчков хватает. Она начинает пульсировать, сжиматься вокруг меня, становится ещё горячее, жарче. Ещё сильнее течет. Меня не хватит надолго. Она почти кричит, кончая на мне. Глушит крик в моей шее, кусая. — Давай, Лёш. Давай. — стонет она, насаживаясь на меня так глубоко, что остатки здравого смысла уносит. Я встаю. Прислоняю её спиной к шкафчикам. Женька взвизгивает. Легко. Почти неслышно. — Да... Ну всё. Всё. Это конец моего рассудка. Последние толчки в неё тяжелые. Глубокие. Чувственные. И я изливаюсь в неё, чувствуя, как день отпускает. А вот теплое чувство в груди не отпускает. Наоборот ещё сильнее горит, бешено пытает. — Женя, — наши лбы прислонены друг к другу, мы пытаемся отдышаться. Смотрим друг другу в глаза, в которых плещется любовь, — Я тебя люблю. До ужаса. До чертиков. Ты меня убьёшь, Покровская. — Я тебя тоже люблю, Лёша. Она целует меня нежно, чувственно. И тут щёлкает. — Женя, а помнишь про желание?— она вздергивает бровь, родинка на щеке смешно вздрагивает. — Ты едешь сегодня ко мне. Там Настька пирог испекла. Мама приехала, давно тебя не видела, соскучилась говорит по мелкой Женьке, с которой мы её орешки со сгущёнкой жрали после школы. Настя хочет тебя за помощь с биологией поблагодарить. Поехали, а? — Не вижу причин отказывать. Женька. Женечка. Моя Женя... Моя семья. Мы обнимаемся. Голые. Вспотевшие. Уставшие от операций... ТАК СТОП. — Покровская. — Топорков. — Время? Она смотрит за мою спину на настенные часы. — Блять. У нас пять минут на мытье. Опоздаем. — Не так сильно. — Я кидаю ей брюки. Она мне рубашку. А через десять минут мы в операционной усиленно делаем вид, что не видим усмехающихся глаз Рифата, смотрящих на нас двоих поверх маски.