Эхо

На фоне раздались бурные аплодисменты и радостные возгласы. Кого-то слишком впечатлила эта безнадежная ставка, кто-то был слишком разочарован потерей последней возможности подняться по ступеням этой бесчеловечной иерархии, кому-то до последнего не верилось в случившееся.  В его же голове царила полнейшая тишина — не простое затишье. Она была слишком ощутима физически, такой унылой и вязкой, словно огромная лужа дёгтя. Тилл не помнил, как зал и сцена опустели, как погас свет прожекторов, как вновь утонул в этой луже. Зато отчётливо помнил его лицо. В ушах стоял настойчивый и такой невыносимый гул сотен голосов, которые сливались в резкий и режущий треск. Плечо прислонилось к холодной, металлической стене. Мелкая, противная дрожь пробивало всё — от коленей до кончиков пальцев, что сами по себе потянулись к чему-то липкому, что успело уже покрыться мерзкой коркой, которая стянула небольшой участок щеки. Это была не его кровь. Мир вокруг в один момент рассыпался на тонну острых, больно режущих осколков. Он снова чувствовал его пальцы на своей шее — длинные и тонкие, чувствующие каждый его обрывистый вдох. Они забирали его страх, оставляя Тилла в состоянии чистого недоумения, а пахнущие железом и неминуемым концом губы даровали лишь радость и отчаяние, пропитанные жгучей болью. Это не было прощанием. Иван сам вытолкнул его из петли, добровольно просунув в неё свою собственную голову. По какой-то причине такая трата отзывалась в груди больнее. Потеря музы, победа над самой смертью и рядом не стояли с этим оледеневшим образом в голове, бездонными глазами, которые так долго следовали за ним тенью и вдруг сверкнули какой-то искренностью в самый последний момент.  Он сделал это нарочно.  Комом в горле встал невыплаканный крик. Весь мир вокруг пропитан смертью которую он не заказывал, но за которую теперь обязан платить каждым ударом своего сердца. Пальцы судорожно вцепились в край раковины. Черты чужого лица в сознании размывались настойчивым взглядом и непоколебимостью стана, которыми его удостоили в первый и последний раз всего мгновение назад.  Он помнил его совсем другим. Долго не выкидывал из головы этот особенный способ излагать свои чувства, эти руки, больно прижимающие запястья к ледяной стене, язык, слизывающий слезинку за слезинкой прямо с его длинных ресниц. В тот момент это пугало и выводило из себя лишь сильнее, сейчас, оглядываясь и вспоминая происходящее — совсем наоборот.  Иван не хотел чтобы он закрывался, прятал свои чувства после потери Мизи даже несмотря на неясное чувство в своей груди, которое больно сдавливало сердце от одной мысли о том какими глазами Тилл на неё смотрел. Он был готов быть ближе даже позабыв о том как оставался наименьшим в списке чужих приоритетов. Просто хотелось быть ближе, чувствовать больше, тянуться и понимать, залезть в его тело и ощутить.  Чужая горечь была солоноватой — Иван соврёт если скажет, что ему не нравилось вкушать эту тоску и скорбь. Пальцы сжимают подбородок, поднимают покрасневшее от слёз лицо. Красноватые белки, расфокусированный и влажный взгляд — с влажных щёк он собирает остатки соли, ведёт подушечкой вдоль губ, давит на нижнюю, вынуждая вкусить сладость его страданий первым делом. Вжаться в них и разделить эту боль — вторичная задача.  Этот контакт не про ритм, а про бережное трение кожи о кожу. Иван берёт его, совсем не отрывая глаз от заплаканного лица. Ответ Тилла — неуклюжая попытка выплакаться и излить душу. Тилл вцепляется ногтями в спину Ивана, его тело выгибается дугой, а по лицу непрерывным потоком текут слезы. Иван не давал ему упасть или отвернуться, заставляя встречать каждое движение лицом к лицу, позволяя вкусить как он буквально пьет его горе, чувствуя, как соленые капли капают на их сцепленные груди, создавая скользкую дорожку между телами. — Не отводи взгляд, — шепчет он с обрывистой нежностью, больше похожей на шелест мелких осколков битого стекла.  Это не было актом любви в привычном смысле — это была экзекуция его чувств. Его движения были медленными и тяжёлыми, он смаковал малейшую дрожь тела под собой, это невыносимое ощущение сцепления разгоряченных и скользких тел — живот к животу, грудь к груди.  Иван ловил каждый вздох влажными губами, поглощая их словно яд — ему явно было мало обычной близости, хотелось чувствовать как Тилл растворяется прямо в его руках. Нарочная медлительность, очередной резкий толчок — он специально заставлял его дольше оставаться на этом пике, где удовольствие не будет отличимо от безутешной агонии.  — Ещё, — требовал он, нещадно вонзаясь зубами в хрупкое плечо. — Плачь для меня.  Мир взорвался белым шумом, и единственным якорем остались руки Ивана, касания которых словно нежно баюкали его обмякшее, сотрясаемое икотой тело в этой тишине, нарушаемой только судорожными вдохами Тилла. Иван продолжал целовать его мокрые веки, чувствуя на языке горький, торжествующий вкус чужого поражения. В моменте стало больно дышать. Каждый вдох казался предательством — как он мог продолжать втягивать в себя этот стерильный воздух, пока легкие Ивана наполнялись кровью на той проклятой сцене? Он попытался вызвать в памяти звук его голоса, но слышал только эхо собственного имени, произнесенное Иваном в тот последний момент — тихое, почти нежное, перекрытое грохотом выстрелов. Он включил воду. Ледяные струи ударили по рукам, но он не чувствовал холода — лишь начал исступленно тереть лицо, сдирая кожу едва ли не до мяса, пытаясь смыть этот красный след, но кровь, казалось, впиталась глубже — под кожу, в мышцы, в самые кости. Иван не просто спас его, он заставил Тилла стать своим продолжением, приковал его к себе этой жертвой надежнее, чем любые ошейники.  Тилл поднял голову, глядя на свое мокрое, покрасневшее лицо в зеркале. Вода стекала по подбородку, мешаясь со слезами, которые он даже не заметил. Теперь, когда он смотрел в зеркало, он видел не себя.  Всего лишь человек, ради которого кто-то другой решил перестать существовать.