Ломка

Стены душевой в штабе Разведкорпуса казались склепами — холодный камень, плесень в углах и пар, такой густой, что в нем можно было захлебнуться. Ханджи прислонилась лбом к склизкой стене. На ней всё еще была форма, пропитанная гарью, потом и титаньей кровью, которая медленно превращалась в черные хлопья. Но внутри жгло сильнее, чем от ожогов Колоссального. Это была чесотка под кожей. Зависимость.  Последнюю неделю Леви вел себя как законченная сволочь. Он проходил мимо нее в коридорах, обдавая холодом, едва заметно дергая углом рта, когда видел её лихорадочный взгляд. Он знал. О, он прекрасно знал, что она задыхается без его внимания. Он мучил её этим игнорированием, как любимым видом пытки, наблюдая, как она срывается на подчиненных и ломает карандаши в лаборатории, думая только о его стальных пальцах на своих ключицах. Дверь душевой скрипнула. Тяжелые шаги. Запах дорогого мыла и металла. — Ты выглядишь как кусок дерьма, Четырехглазая, — раздался его низкий, ровный голос. Леви стоял у соседней лейки, уже без куртки, в одной тонкой рубашке, которая прилипла к его мускулистой спине от влажности. Он даже не смотрел на неё, методично расстегивая запонки, но Ханджи видела, как напряжена его шея. Он наслаждался её агонией. — Ты... ты избегал меня, — прохрипела она, отрываясь от стены. Глаза за стеклами очков опасно блестели. — Специально. Смотрел, как я схожу с ума. — Я просто не выношу вони, — бросил он, наконец повернувшись. В его глазах не было жалости — только темное, порочное торжество. — От тебя несет смертью и грязью. Ты отвратительна. Это стало последней каплей. Весь накопленный за неделю голод, вся злость на его холодность и собственную слабость взорвались внутри Ханджи. Она рванулась к нему, не снимая сапог, не заботясь о том, что пачкает его чистую рубашку своими перемазанными в крови руками. Она впечатала его в каменную стену так, что из его груди вырвался глухой рык. — Тебе ведь это нравится, Аккерман? — прошипела она прямо в его губы, пачкая его подбородок мазутом. — Нравится видеть меня такой? Грязной, сломленной, жаждущей тебя? Её руки, жесткие и нетерпеливые, рванули его рубашку. Пуговицы с треском разлетелись по мокрому полу. Леви попытался перехватить её запястья, его лицо исказилось в маске напускного отвращения, но в паху у него уже стоял тяжелый, болезненный пульс, который выдавал его с головой. Ханджи не дала ему перехватить инициативу. Она «взяла» его здесь и сейчас — грубо, по-животному, впиваясь зубами в его плечо, чувствуя вкус соли и его сбитое дыхание. Она хотела вытравить из него эту чистоплюйскую гордость.  Леви закинул голову назад, его пальцы до боли впились в её бедра, сминая ткань штанов, оставляя синяки. Под струями ледяной воды, которая смешивала грязь, кровь и их общее безумие, он наконец перестал сопротивляться.  — Черт бы тебя побрал... — выдохнул он, когда она прижалась к нему всем телом, заставляя его подчиниться её ритму. В этом подвале, пропахшем сыростью и пороком, не было капитана и майора. Были только два зверя, которые нашли друг друга в грязи этого мира и решили, что это — их единственный рай.