Там, где был костёр

      Раньше это был целый костёр, бушующий, неутихающий жар. Живое, ненасытное пламя, пожиравшее тишину. Оно ревело голосом Джонни, хохотало его громким хриплым смехом, высекало снопы искр с каждым раздражающим похлопыванием по спине. Тот звук, глухой удар ладони о тело, от которого всё внутри Райли переворачивалось, всегда бесил Саймона. До дрожи, что хотелось повернуться, огрызнуться в ответ, отшатнуться от горячего прикосновения.       Сейчас же в сознании укоренилась эта густая, серая, как остывший пепел, осевший после пожара, тишина. И в ней глубоко всё ещё теплился огонек. Он похож на уголек, выпавший из того самого костра; Джонни. Раньше это был свет, маяк, освещавший путь в темноте. Теперь он съежился до одинокой маленькой искры, которая едва пульсирует приглушенным алым, готовая вот-вот потухнуть навсегда.       Аура вокруг "огонька" истончилась до призрачного контура. Она не греет. Она даже не дает света, только обозначает обугленный силуэт того, что когда-то здесь полыхало.       Временами искра вспыхивает ярче. Всегда без спроса, всегда врасплох. Лишь на доли секунды, на подкорке памяти, Райли вспоминает тембр, интонацию его голоса. Как Джонни иногда лениво растягивал слова, а конкретнее: "Са-аймон". Или как МакТавиш окликал его, тихо, без привычной бравады. Вспышка, и снова пепел. И тишина, которая теперь весит тонны.       Это словно сон, который пытаются удержать после пробуждения.       Прошли месяцы.        Теперь Джонни это не образ — это отблеск. Саймон ловил себя на том, что все реже думает о нем. Он больше не оборачивается на смех, похожий на смех шотландца. А лицо... Сначала стерлась линия скул. Потом разрез глаз. Черты плывут, сливаются, превращаются в маску, на которую можно надеть любую улыбку. Остается только смутное, тёплое пятно там, где должно быть лицо. Теперь, пытаясь вспомнить его, Саймон ловил в воображении лишь размытый блик, рябь, а следом глухую, вязкую пустоту.       Образ Джонни уходит куда-то на подкорку памяти, туда, откуда уже не возвращаются полностью. Лишь снами, отголосками. Просто так работает сознание, когда становится слишком больно.       Саймон забывает его. Есть только чувство пустоты. Ни боли, ни тоски, ничего.       Поначалу это "ничего" пугало сильнее, чем любая засада. Пустота звенела в ушах так громко, заставляя Саймона лежать, глядя в потолок. Тишина была стерильна. Со временем Саймон привык. Организм включил защиту; ампутировал воспоминания, как гниющую конечность, чтобы спасти остальное. Боль ушла вместе с теплом. И теперь на месте костра — выжженная земля. Саймон ступает по ней каждый день и уже не помнит, что здесь когда-то что-то росло.       Иногда, в редкие минуты между сном и явью, он чувствует чье-то присутствие за спиной. Тень на границе зрения. Призрачное похлопывание по плечу, от которого мышцы холодеют, но сердце уже не ёкает. Райли не оборачивается. Он знает, что там никого нет. Или что там есть только холодный отблеск того, кого он похоронил так глубоко.       Самое страшное случилось не тогда, когда погас тот костёр. Самое страшное случилось сейчас, когда Райли понял, что ему больше не больно. Что он готов отпустить этот последний уголек. Пусть гаснет.       Саймон сжимает ткань его рубахи на груди, там, где раньше, кажется, что-то саднило, ныло, кровоточило. Тихо. Ровно. Костёр погас, уголек остыл, пепел развеян. И только где-то в самой глубине, в темноте, куда он боится заглядывать даже мысленно, еле слышно шевелится страх. Не страх потери. Потеря уже случилась. А страх того, что это правильно. Что это единственный способ выжить и дальше нести этот груз — самого себя.       Джонни — это теперь просто смутный, тёплый сон, который Саймон досматривает наяву, пока однажды не проснется в окончательном, безопасном, абсолютно пустом одиночестве. И не поймет, что забыл не только чье-то лицо, но и тот свет, который делал его живым.