мою первую любовь звали ненависть

солнце, словно пытаясь наверстать упущенное за дождливое и серое лето, задерживалось в городе дольше обычного.оно золотило клены во дворе школы, уже тронутые первой желтизной, заливало светом вытоптанный газон и нагло заглядывало в окна кабинетов, рисуя на партах длинные солнечные прямоугольники. в лучах лениво кружилась пыль, и даже строгая доска казалась не такой зловещей для кого-то это была просто осенью очередная учебная четверть, дожди, серое небо и скучные домашние задания. но для учеников одинналцатых классов воздух в коридорах, казалось, звенел от едва уловимого напряжения. это был их последний сентябрь в этих стенах. срок годности детства подходил к концу, и где-то на подкорке это чувствовали все, даже те, кто громче всех кричал на переменах, что скорей бы уже все закончилось. Влад поймал себя на мысли, что сегодня смотрит на привычные вещи как-то иначе. Будто видит их в последний раз и пытается запомнить. Выщербленная плитка у входа, о которую он споткнулся раз сто за все годы — сейчас он специально обошел её, но обернулся, чтобы рассмотреть получше. Строгая вахтерша тетя Зина, вечно сидящая в своей стеклянной будке с вязанием — сегодня она распутывала какой-то немыслимо яркий оранжевый шарф, и этот цвет резал глаз, но почему-то улыбал. Вечно сломанный кулер с водой в конце коридора, из которого можно было напиться только если нажать на кнопку под определенным углом — Влад вдруг подумал, что в университете, наверное, будут нормальные кулеры, но почему-то стало немного грустно. В школьном фольклоре его называли по-разному. Для учителей он был «головной болью», для девчонок — «роковым крашем», для парней — «странным типом, с которым лучше не связываться». Сам Влад, кажется, не знал ни одного из этих прозвищ. Или делал вид, что не знает. Ему вообще было свойственно делать вид, что реальность вокруг существует отдельно, а он существует отдельно и лишь иногда наблюдатель за происходящим сквозь мутное стекло Внешне Влад был под стать своему внутреннему миру — резкий, контрастный, запоминающийся. Высокий, но сутулый — словно специально пригибался, чтобы стать чуточку незаметнее, хотя это у него плохо получалось. Глаза — карие, почти черные, с тяжелыми веками, отчего взгляд всегда казался сонным, ленивым и одновременно цепким. Он смотрел на людей так, будто видел их насквозь, но ему было лень об этом говорить. Но главное — это его одежда. Влад носил черное всегда. Это был не просто стиль — это была униформа, философия, броня. Сентябрь в тот год выдался аномально жарким. Солнце плавило асфальт, воздух дрожал над школьным стадионом, девчонки прятались в тени и обмахивались тетрадками, парни снимали футболки на физкультуре. Влад приходил в школу в черных плотных джинсах (не дышащих, колючих, зимних), тяжелых берцах, которые носил круглый год, и черной водолазке с длинным рукавом. Иногда сверху накидывал легкую черную куртку — просто так, для завершенности образа. На замечания учителей он реагировал одинаково. — Влад, ты с ума сошел? На улице +28, а ты в водолазке! У тебя тепловой удар будет, сними немедленно! — надрывалась классная руководительница, Елена Сергеевна. Влад поднимал на нее свои тяжелые веки, смотрел пару секунд с выражением легкой скуки и отвечал: — Я не чувствую жары. — Как это не чувствуешь?! Это невозможно! — У меня своя терморегуляция, — пожимал он плечами и отворачивался к окну, давая понять, что разговор окончен. Елена Сергеевна вздыхала и отступала. С ним вообще было бесполезно спорить. Одноклассники шептались, что у него, наверное, что-то с головой. Или с щитовидкой. Или он вампир. Последняя версия пользовалась особой популярностью среди младшеклассниц, которые шарахались от него в коридорах и тут же хихикали за спиной. Влада это забавляло Если бы существовала олимпиада по доведению людей до белого каления, Влад взял бы золото. Он обладал удивительной способность выводить из себя кого угодно — от завзятого хулигана до терпеливого учителя физики, который работал в школе тридцать лет и, казалось, видел всё. Секрет был прост: Влад не нарушал правил открыто. Он играл на грани. На уроках он мог молчать весь час, уставившись в одну точку, а когда учитель вызывал его к доске — выдавал идеальный ответ, но таким тоном, будто сам факт необходимости отвечать оскорбляет его достоинство. — Садись, Влад, пять, — устало говорила учительница. — Спасибо, что разрешили, — ронял он, проходя на место, и класс давился смешками. Если его вызывали к доске, когда он был не в настроении, он мог стоять молча. Просто смотреть на учителя пустыми глазами и молчать. Минуту. Две. Пять. Учитель начинал злиться, потом орать, потом хвататься за сердце. Влад дожидался, когда градус напряжения достигнет пика, и говорил что-то вроде: — А вы не уточнили параграф. Я думал, мы проходили другое. И садился. Его невыносимость была системной. Он мог прийти на важную контрольную с наушниками в ушах и делать вид, что не слышит замечаний. Мог надеть в день школьной линейки не белую рубашку (как требовали), а черную, и когда его пытались завернуть домой переодеваться, просто разворачивался и уходил гулять по городу — его теряли на полдня. Мог на вопрос «Почему у тебя дневник не заполнен?» ответить: «Потому что моя личная жизнь вас не касается». И при этом он никогда не хамил открыто. В его голосе всегда звучала эта ледяная, спокойная вежливость, от которой хотелось лезть на стену. Потому что формально он был прав. Формально он ничего такого не сказал. Но все вокруг чувствовали себя идиотами Самая необъяснимая черта Влада — его реакция на конфликты. Драться за него любили девочки. И это не фигура речи. В школьном дворе это случалось регулярно, примерно раз в четверть. Сценарий был одинаковым. Какой-нибудь парень — обычно из параллельного класса, часто спортсмен, часто с завышенной самооценкой — решал, что Влад слишком много о себе думает. Повод находился всегда: то взгляд не такой, то футболка дурацкая, то просто «бесит этот ваш гот». Обидчик подходил к Владу после уроков, когда тот стоял в своем обычном месте — у крыльца, прислонившись к стене, с сигаретой в зубах. Начинались обычные разборки: «Ты че такой дерзкий?», «Слышь, черный, вали отсюда», «Сними наушники, я с тобой разговариваю». Влад обычно даже не менял позы. Он медленно переводил взгляд с телефона на говорившего, чуть приподнимал бровь (одну, левую — это был его коронный трюк) и молчал. Просто молчал и смотрел. В его взгляде не было страха, не было агрессии, не было даже интереса. Там была легкая скука и, кажется, жалость. И в этот момент откуда ни возьмись появлялись ОНИ. Девочки. Одноклассницы, параллельницы, иногда даже старшеклассницы. Они выскакивали как черти из табакерки — с визгами, с криками, с разъяренными лицами. — А ну отойди от него! — Только тронь его, придурок! — Руки убрал, козел! Они окружали Влада плотным кольцом, толкали обидчика в грудь, размахивали сумками, царапались, пихались, угрожали вызвать полицию, директора, старших братьев. Обидчик терялся. Он не знал, как драться с девчонками. Это было унизительно, непонятно и страшно. Он бросал что-то вроде «Да вы все ненормальные!» и сваливал, провожаемый победными криками. А Влад… Влад стоял за спинами своих защитниц и смеялся. Это был странный смех. Не громкий, не торжествующий, не злой. Тихий, почти беззвучный, внутренний. Только дрожащие плечи и легкая полуулыбка выдавали, что ему смешно. Он смотрел на эту потасовку как на забавное кино, как на спектакль, где он — режиссер, а актеры даже не подозревают, что играют главные роли Когда все заканчивалось, девочки оборачивались к нему, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, героические. — Ты как, Влад? Он тебя не задел? Ты не бойся, мы никому в обиду не дадим! Влад поднимал на них глаза, и в них мелькало что-то теплое — благодарность? удивление? — но тут же исчезало. — Я и не боялся, — отвечал он спокойно. — Спасибо, конечно. Но мог бы и сам разобраться. — Ну да, конечно, — фыркали девочки, не веря ни единому слову. А он действительно не боялся. Просто ему было любопытно наблюдать. И еще — где-то глубоко внутри — ему было приятно, что за него готовы драться. Только признаться в этом он не мог никогда. При всей своей невыносимости и странностях Влад нравился практически всем. Это был парадокс, который никто не мог объяснить. Девочки — от семиклассниц до выпускниц — сохли по нему толпами. В его рюкзак подкидывали записочки с признаниями, в парту клали шоколадки, в соцсетях забрасывали сообщениями. Он не отвечал никому. Никогда. Не потому, что был жестоким — просто ему было лень, и он не знал, что писать в ответ. На комплименты он реагировал одинаково: смотрел тяжелым взглядом, молчал пару секунд (девочка за это время успевала покрыться холодным потом), а потом говорил «Спасибо» таким тоном, будто ему только что сообщили прогноз погоды. Это только подогревало интерес. Женская логика работала безотказно: «Он такой загадочный, такой недоступный, я обязана его разгадать!». Парни его, в глубине души, ненавидели. Потому что их девушки обсуждали Влада. Потому что на дискотеках все смотрели на него. Потому что он ничего для этого не делал — просто стоял у стены в своем черном и гипнотизировал пространство. Но при этом парни звали его в свои компании. На шашлыки, в футбол погонять, просто потусить. С ним было не скучно. Он мог одним словом разрядить любую напряженную ситуацию. Мог придумать игру, которая захватывала всех на час. Мог, не повышая голоса, осадить любого зазнайку. С ним было интересно, даже когда он молчал. Учителя разделились на два лагеря. Одни его ненавидели лютой ненавистью и мечтали, чтобы он наконец закончил школу и ушел в свободное плавание. Другие — втайне симпатизировали. Потому что Влад, при всей своей лени, был умен. Он схватывал всё на лету, если ему было интересно. А если не было — он не мешал другим. Просто сидел и смотрел в окно. И никогда не ябедничал, не подставлял, не унижался. Его территория — угол школьного двора, за гаражами. Там всегда дул ветер, даже в самый тихий день, и пахло ржавчиной и сухими листьями. Туда редко заходили учителя — далеко, не видно, да и зачем. Влад курил. Не демонстративно, не вызывающе, а как-то обыденно, будто это было такой же частью его образа, как черная водолазка. Сигареты он покупал самые тонкие, черные, с ментолом — пахли они резковато-сладко, и этот запах въедался в его одежду. Он никогда не курил в компании просто так. Только когда оставался один или с Олегом. Олег сам не курил, но часто стоял рядом — травил байки, рассказывал новости, просто молчал. Влад ценил это. С Олегом можно было молчать. Закуривая, Влад всегда смотрел куда-то вдаль — поверх гаражей, на крыши пятиэтажек, в серое сентябрьское небо. Дым поднимался вверх, ветер сдувал его в сторону, и Влад казался в эти моменты совсем далеким, почти нереальным персонажем. О чем он думал? Никто не знал. Он не рассказывал. Иногда его видели с сигаретой прямо на школьном крыльце, хотя это было запрещено. Завуч могла сделать замечание, пригрозить вызовом родителей. Влад послушно тушил сигарету, прятал в ладонь, кивал и… закуривал новую, как только она отворачивалась. — Ты когда-нибудь сдохнешь от этого, — лениво бросал Олег. — Все там будем, — пожимал плечами Влад. — Только кто-то от рака легких, а кто-то от скуки. И улыбался своей кривой, полубезумной улыбкой. Влад был невыносимым, странным, неудобным, чужим. Он носил черное в жару, смеялся, когда за него дрались девчонки, курил в школьном дворе и сводил с ума всех вокруг. Он был загадкой, которую никто не мог разгадать. И единственным человеком, который хотя бы приблизился к разгадке, был Олег — тот самый, что сейчас пинал его ногой под партой, чтобы он очнулся и пошел, наконец, за этими дурацкими ватрушками. Если Влад в школьной иерархии был фигурой таинственной и недосягаемой, этаким принцем тьмы, за которым все наблюдают издалека и боятся подойти, то Олег был кем-то совершенно иным. Его нельзя было не заметить, но замечали его чаще всего с формулировкой «О, опять этот псих несет какую-то херню». Он не был в центре внимания так, как Влад — девочки не писали ему признаний, не подкидывали шоколадки в рюкзак и не вздыхали на переменах. Но без него школа была бы пресной, как вареная вермишель без соли. Олег был полной противоположностью Влада по энергетике. Если Влад напоминал тень, скользящую по коридору, то Олег был фейерверком, который вечно запускают не вовремя и не в том месте. Ростом чуть ниже Влада, жилистый, вечно взлохмаченный — его черные волосы торчали в разные стороны независимо от того, причесывался он утром или нет (обычно нет). Одевался он во что попало: растянутые свитера, джинсы с дырами на коленях (не модными, а реально дырявыми, потому что протерлись), кеды, которые видали лучшие времена. На фоне Влада в его безупречно черном он смотрелся как дворняжка рядом с породистым псом. Но глаза… Глаза у Олега горели. Серые, живые, они всегда бегали, цеплялись за детали, смеялись, злились, сверкали. В них читалось постоянное внутреннее движение, и, глядя на него, хотелось спросить: «Ты чего? Ты где? Ты уже там, куда мы все еще только собираемся?» Главная черта Олега, его суперсила и его проклятие одновременно — он говорил всё, что думал. Всегда. Всем. В любой ситуации. У него напрочь отсутствовал внутренний фильтр. Та часть мозга, которая у нормальных людей отвечает за оценку «А стоит ли это говорить? А не влетит ли мне? А не обидятся ли?», у Олега, судя по всему, атрофировалась еще в детстве. — Олег, почему у тебя опять нет домашнего задания? — строго спрашивала учительница литературы. — Понимаете, Мария Ивановна, я вчера читал «Преступление и наказание», но потом залип на ютубе и понял, что Раскольников на самом деле просто инцел с манией величия, а Достоевский, видимо, тоже знал толк в саморазрушении, потому что иначе откуда такая точность в описании? Кстати, а вы сами верите, что он искупил вину? Мне кажется, это все фигня и он просто псих. Класс замирал. Мария Ивановна открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Олег смотрел на нее честными глазами, искренне недоумевая, почему она молчит. Он ведь ответил на вопрос. Почти. Его монологи могли начинаться где угодно и заканчиваться неизвестно где. Он мог на уроке истории ввернуть про политическую повестку в рэп-баттлах, на географии начать рассуждать о том, почему климат влияет на менталитет, и закончить теорией заговора про рептилоидов. Учителя его ненавидели. Но некоторые втайне слушали, затаив дыхание — потому что это было интереснее любой школьной программы. Олег был бунтарем по природе, но бунтарем странным. Он не носил символику, не красил волосы в зеленый, не ходил на митинги. Его бунт был интеллектуальным и словесным. Он ненавидел любую несправедливость, особенно ту, что прикрыта правилами и традициями. Если директор на линейке вещал про «светлое будущее» и «гордость за школу», Олег мог громко фыркнуть и пробормотать под нос что-то про «очередной понос оптимизма». Если завуч отчитывала кого-то за внешний вид, Олег вставал и уходил, потому что «не могу слушать эту чушь». При этом он не был агрессивным. Просто не мог молчать, когда видел фальшь. Его несло, как реку в половодье. — Олег, прекрати пререкаться! — Я не пререкаюсь, я дискутирую. Разница есть. Вы же учитель русского, должны понимать оттенки значений. — Ты еще будешь меня учить?! — Я не учу, я интересуюсь. Просто мне кажется странным, когда взрослые люди требуют уважения, но сами не уважают чужое мнение. Или уважение работает только в одну сторону? Это как с демократией получается — все равны, но некоторые равнее. Его «пятилинейка» работала без остановки. Он мог заткнуть словом кого угодно, от завуча до хулигана из параллельного класса. И это было его главным достоинством и главной бедой. Потому что за длинный язык били. Регулярно. В младших классах Олега лупили почти каждую неделю. Кто-то обижался на его шутки, кто-то просто не выносил, что какой-то мелкий заучка умничает и лезет не в свое дело. Его поджидали после уроков, зажимали в углах, ставили подножки, били по почкам. Он приходил домой в синяках, с разбитой губой, но на следующий день — опять за свое. Потому что он не мог иначе. Молчание было для него хуже боли. — Заткнись, Олег, а то опять влетит, — шипели одноклассники. — А если я заткнусь, они перестанут быть мудаками? Нет. Значит, проблема не во мне, а в них. Я просто озвучиваю реальность. Не нравится реальность — пусть меняют, а не стрелку мне забивают. И это при том, что Олег не был драчуном. Он не умел драться, не любил, боялся боли. Но страх всегда проигрывал его внутреннему бесу. Язык включался раньше, чем мозг успевал сказать «осторожно». К старшим классам его бить стали реже. Не потому, что он поумнел, а потому что рядом появился Влад. Они познакомились случайно. В седьмом классе. Олега в очередной раз зажали в туалете трое девятиклассников. За что? Да просто так. За то, что на физре влез в их разговор и сказал, что их кумир в футболе — «переоцененный говномеситель». Олег отбрыкивался, огрызался, но силы были неравны. Его уже прижали к стене и готовились нанести последние удары, когда дверь открылась. На пороге стоял Влад. Черный, молчаливый, с тяжелым взглядом. Он просто вошел, остановился, посмотрел на происходящее и сказал: — Отпустите его. Голос был спокойным, даже скучающим. Девятиклассники замерли. Влада в школе побаивались — не за силу, а за непредсказуемость. Он мог сделать что угодно, сказать что угодно, и никто не знал, что у него в голове. — А ты кто такой, лезть? — Я тот, кто сейчас вызовет полицию и скажет, что здесь происходит системное унижение младших, — Влад достал телефон и лениво набрал 02. — Или можете просто свалить и мы забудем этот разговор. Девятиклассники переглянулись, выматерились и ушли. Олег остался стоять, разбитый, но с горящими глазами. — Ты реально вызвал бы полицию? — Нет, — Влад убрал телефон. — У меня симки даже нет. Но они же не знают. И вышел. Олег догнал его в коридоре. И не заткнулся. Он говорил полчаса без перерыва — благодарил, восхищался, спрашивал, предлагал дружбу, снова восхищался, анализировал ситуацию, цитировал каких-то философов. Влад молчал и слушал. А потом вдруг сказал — Ты забавный. И язык у тебя работает без остановки. Меня это не бесит, что странно. Так и подружились. Мир Олега — книги и музыка Если Влад был загадкой без ответа, то Олег был ходячей энциклопедией, только хаотичной и плохо систематизированной. Дома у него были книги. Много книг. Целые стеллажи от пола до потолка в его маленькой комнате в хрущевке. Книги по философии, русская классика, зарубежная литература, поэзия Серебряного века, современная проза, публицистика, мемуары музыкантов. Он читал всё подряд и впитывал как губка, а потом выдавал это наружу вперемешку с собственными мыслями, и получался гремучий коктейль, от которого у окружательных шла кругом голова. Его комната была завалена книгами — на столе, на подоконнике, на полу стопками. Мать ругалась, что не пройти, но давно махнула рукой. «Хоть чем-то полезным занят, лишь бы по улицам не шастал и язык свой не мозолил». Но главной страстью Олега была музыка. Русский рэп. Не тот, что по телевизору, не попса про тачки и девочек, а настоящий — умный, злой, социальный, текстовый. Его богами были Оксимирон, Слава КПСС (он же Гнойный) и, конечно, Noize MC. Последнего он любил особенной любовью. Олег мог цитировать «5П» бесконечно, в любом контексте, к месту и не к месту. — Олег, иди к доске. — «и что он ничего не поменял тем, что мне въебал..», — бормотал он, поднимаясь. — Что ты там бормочешь?! — Это стихи такие, Иван Петрович. Про современность. Вы не поймете, вам же только классику подавай. А в классике тоже, между прочим, много всего было. Пушкин вообще первый рэпер, если вдуматься — рифма, ритм, социальщина, вызов обществу. Только битов не было. Учитель закатывал глаза, класс ржал, Олег сиял. Он слушал Оксимирона, разбирая тексты на цитаты и поражаясь многослойности рифм. Он обожал Славу КПСС (дада, оккксигнойные канон) за его наглость и умение превратить баттл в театр абсурда. Но Нойз был для него особенным. Потому что Нойз — это про улицу, про правду, про то, что язык — оружие. «Говоря что думаю, не думаю,что говорю. Самосохранения инстинкт игнорирую» — это было про него. Влад над его музыкальными вкусами иногда подтрунивал, но слушал. Олег мог читать рэп часами, сидя на подоконнике в школе, пока остальные бегали по коридорам. Влад сидел рядом, курил в форточку (тайком, но все видели) и слушал. Иногда кивал. Это была высшая похвала. С девушками у Олега были сложные отношения. Он не нравился им так, как Влад. Не было в нем этой магнетической таинственности, этой опасной притягательности. Он был слишком открытым, слишком понятным, слишком трепливым. Девчонки считали его «своим в доску», другом, жилеткой для слез, но не объектом воздыхания. — Олег, как ты думаешь, что он имел в виду, когда сказал... — начинали они разговор про Влада. — Да ни фига он не имел в виду! Он просто так сказал, потому что он Влад! Вы сами себе придумываете смыслы! Слушайте, давайте лучше про баттл Окси с Гнойным поговорим, там такое было... Его никто не слушал. Все хотели говорить про Влада. Олег не обижался. Он давно смирился с тем, что он — сателлит, спутник, тень при странном принце. Его это даже забавляло. Он был единственным, кто реально понимал Влада, а не придумывал себе иллюзию. И это было круче любой девичьей любви. Иногда, правда, какая-нибудь новенькая пыталась подкатить к нему. Длилось это недолго. Через неделю общения девушка понимала, что Олег — это ураган, цунами, словесный понос и философский диспут в одном флаконе, и уставала так, что мечтала только о тишине. Шепс был голосом. Голосом разума, голосом абсурда, голосом протеста. Он не умел молчать, не умел прогибаться, не умел врать. Он был неудобным, шумным, иногда бесячим. Но без него школа превратилась бы в болото. И только Влад, молчаливый и темный, понимал его ценность. Потому что Владу не нужно было говорить — за него говорил Олег. А Олегу нужно было, чтобы его слушали — и Влад слушал. Молча. Кивая. Иногда усмехаясь. — Ты бы заткнулся хоть на минуту, — лениво бросал Влад, когда Олег заводился очередной раз. — А ты бы заговорил хоть на минуту, — парировал Олег. — Мы идеальная пара: я работаю за двоих ртом, ты за двоих мозгами. И Влад улыбался своей странной улыбкой. Потому что Олег был единственным, кто мог его рассмешить по-настоящему. Даже когда за него дрались девчонки, Влад смеялся как-то отстраненно. А с Олегом — взаправду. Таким был Олег. Говоруном, бунтарем, книжным червем, рэп-фанатом, жилеткой для подруг, вечным двигателем и единственным другом Влада. И когда они вместе шли по школьному коридору — черная тень и вечно дергающийся ураган — это было зрелище, достойное отдельной главы в учебнике по школьной социологии.