По соседству с некромантом

      За рекой, которая в жаркие месяцы лениво извивалась между берегами, словно серебряная змея, а весной вздувалась и гремела, словно рассерженный великан, стоял хутор Бугровцы, каких-то десяток изб, амбары, старый колодец и огромная ива, под которой каждое лето собирался сход. Хутор жил неторопливо и по правилам, проверенным поколениями: весной пахали, летом косили, осенью молотили, зимой ругались на холод и чинили то, что успели сломать за год. За всем этим порядком следил староста, человек по имени Прохор Грифонович, мужчина с широкой грудью, густыми усами и таким выражением лица, словно он каждое утро просыпался с мыслью, что мир снова ухитрился устроиться неправильно и теперь его, Прохора Грифоновича, долг — поправить это досадное недоразумение.        Соседство у хутора, однако, оказалось необычным, ибо за тем самым леском, где дорога делала крюк и начинались холмы, стояла старая башня. Башня эта была каменная, узкая и высокая, будто кто-то воткнул в землю серый палец, указывающий на небо, и уже лет сорок в ней жил некромант по имени Гризмольд, человек худощавый, длиннолицый и чрезвычайно вежливый, что, по мнению большинства хуторян, делало его еще более подозрительным.        Когда он только поселился, народ перепугался так, что неделю шарахался во все стороны, но вскоре выяснилось, что Гризмольд не похищает детей, не насылает чуму и не превращает коров в жаб, а вполне наоборот, платит серебром за молоко, яйца и иногда за старые кости, которые, как он объяснял с учёным видом, требуются ему для практических занятий. Прохор Грифонович тогда долго чесал затылок и сказал на сходе, что если человек платит честно и не мешает жатве, то пусть хоть с черепами чай пьёт, лишь бы границы уважал.        Так и установилось между хутором и башней странное, но устойчивое соседство, которое иногда напоминало мирное сосуществование, а иногда затянувшуюся шутку судьбы.        Однажды летом, когда пшеница стояла на полях густой золотой стеной и уже наливалась тяжёлым зерном, над хутором разразилась беда, которую можно было бы назвать сельскохозяйственной, если бы она не сопровождалась таким количеством ругани. Несколько косцов внезапно слегли с лихорадкой, двое ушли в город на ярмарку и пропали на неделю, а один и вовсе сломал ногу, пытаясь доказать, что способен перепрыгнуть через телегу с сеном.        Прохор Грифонович, оглядев поле и редеющую артель косцов, почувствовал, как внутри него поднимается тяжёлое, гулкое чувство, которое обычно предвещало либо большую работу, либо большой скандал.        Староста долго сидел на лавке у своей избы, задумчиво крутя в руках шапку, и наконец произнёс с такой осторожностью, словно разговаривал с грозой:       — А что, если… с башни попросить помощи?        Эта мысль сначала встретила такое молчание, что даже кузнечик перестал стрекотать, однако затем старики начали переглядываться, а бабы шептаться, и в конце концов кто-то заметил, что если некромант может поднимать мёртвых, то, возможно, они сумеют хотя бы косу держать.       И вот на следующий день Прохор Грифонович, собрав всю серьёзность своего положения, отправился по дороге через лес к башне. Гризмольд выслушал его просьбу с таким вниманием, словно речь шла о сложном философском трактате, а не о банальной нехватке косцов, после чего задумчиво потер подбородок и после недолгих раздумий согласился помочь.        К полудню того же дня на поле наблюдалось зрелище, о котором хуторяне потом рассказывали на свадьбах, поминках и зимних посиделках. Из-за холма появилась процессия — сначала сам Гризмольд в длинном тёмном плаще, затем десятка два скелетов, которые шли ровными рядами, слегка постукивая костями и неся на плечах косы.       Когда они вышли к пшеничному морю, некромант поднял руку и тихо произнёс несколько слов на языке, от которого у местных собак сразу поднялась шерсть на загривке.       Скелеты выстроились в ряд. Потом одновременно шагнули вперёд… И просто начали косить.       Картина получилась настолько странная и величественная, что даже Прохор Грифонович на мгновение потерял дар речи. По полю двигалась линия белых костей, а их косы мерно свистели в воздухе, и золотая пшеница ложилась ровными полосами, словно её косил какой-то особенно аккуратный ветер.        Иногда у кого-нибудь из работников отлетала рука и продолжала косить отдельно, пока один из соседних скелетов не подбирал её и не вставлял обратно с деловитой точностью, словно поправлял рукоять у инструмента.        Хуторяне наблюдали за этим с таким выражением лиц, будто пытались одновременно понять происходящее и решить, стоит ли на всякий случай помолиться.       Прохор Грифонович же стоял, опершись на палку, и после долгого молчания произнёс:       — Работают… аккуратно.        Некромант скромно кивнул и заметил, что скелеты обладают рядом преимуществ, среди которых полное отсутствие усталости, разговоров и склонности пить квас в самый неподходящий момент.       Жатва в тот год прошла быстрее, чем когда-либо прежде, и когда последняя копна была сложена, Прохор Грифонович долго смотрел на аккуратно сжатое поле, а затем тяжело вздохнул и сказал Гризмольду:       — Что ж, сосед… выходит, с мёртвыми работать проще, чем с живыми.        На что некромант, слегка улыбнувшись, ответил:       — Это открытие человечество делает уже несколько тысяч лет подряд, но редко признаётся в этом вслух.