«Where the Lavender Grows»

      Дни в поместье Ким тянулись серой нитью, пропитанной запахом камфоры и горьких трав. Чонгук восстанавливался мучительно. Прокол легкого спас ему жизнь, но оставил после себя изнуряющую слабость. Каждое слово давалось ему с одышкой, а его когда-то могучие плечи теперь казались острыми под тонким полотном домашней рубашки.       Тэхён не отходил от него. Он сам менял повязки, сам следил за каждым вздохом, но чем больше он смотрел на бледное, осунувшееся лицо мужа, тем сильнее в его груди разрастался холодный, ядовитый ком. Вина. Он вспоминал то злосчастное письмо, свои капризы и обиды.       Если бы он не заставил Чонгука мчаться за собой через шторм, если бы не подорвал его веру в их союз — этого бы не случилось. Чонгук потерял здоровье, титул и влияние, защищая то, что Тэхён так легко поставил под удар.       Однажды поздно вечером, когда Чонгук уснул тяжелым, тревожным сном, Тэхён вышел из спальни. Его лицо было бледным, но взгляд светился пугающей решимостью. Он направился прямиком в кабинет отца.       Намджун сидел за массивным столом, окруженный горами переписки. Новости из столицы были безжалостными: поместья Чонгука описывали, а его доверенных лиц отстраняли от должностей. — Отец, — тихо позвал Тэхён, закрывая за собой дверь. Намджун поднял усталые глаза. — Тэ? Почему ты не спишь? Ему снова хуже? — Ему не станет лучше, пока он чувствует себя живым трупом, — Тэхён подошел к столу и оперся о него руками. — Чонгук умирает не только от болезни. Его убивает позор. То, что у него — великого воина и лорда — отобрали всё, пока он не мог даже поднять руки, чтобы защититься. Тэхён глубоко вздохнул, и его голос зазвучал твердо, как никогда прежде. — Я виноват в его падении. И я обязан его поднять. Отец, я прошу твоей помощи. Я — его законный муж, носитель его имени. По закону, пока он слаб, я имею право представлять его интересы.       Намджун отложил перо, внимательно вглядываясь в сына. — Тэхён, ты понимаешь, о чем просишь? Мир политики в Лондоне — это яма со змеями. Они только и ждут, чтобы разорвать «слабого омегу», приехавшего просить за мужа. — Я не буду просить, — Тэхён выпрямился, и в его глазах блеснула сталь. — Я буду требовать. Научи меня. Покажи мне счета, списки его врагов и союзников. Я займусь его делами. Я хочу вернуть ему титул до того, как он сможет впервые выйти из этой комнаты. Я хочу, чтобы, встав на ноги, он увидел не руины своей жизни, а крепость, которую я удержал для него.       Наступила долгая пауза. Намджун видел, как из его нежного, ранимого мальчика выковывается человек с железным стержнем. Это была трансформация, оплаченная кровью и страхом. — Это будет война, сын, — Намджун медленно достал из ящика стола тяжелую папку с гербовой печатью герцога. — Твои противники — хитрые лисы, а за ними стоит сам Король. Тебе придется забыть о мягкости. Ты готов стать щитом для своего альфы? — Я уже стал им, — горько ответил Тэхён, прижимая папку к груди. — Просто я понял это слишком поздно. Но я не проиграю.       Намджун кивнул и пододвинул к сыну чистый лист бумаги. — Тогда садись. Мы начнем с описи арестованного имущества. И помни: Чонгук не должен знать об этом. Его гордость не позволит тебе рисковать собой ради него. Пока он слаб — мы действуем в тени.       Тэхён не стал откладывать дело в долгий ящик. Как только Намджун дал свое согласие, кабинет мужа превратился в штаб тайной войны. Пока за дверью спальни Чонгук сражался с собственной немощью, Тэхён сражался с цифрами, законами и именами тех, кто предал его мужа.       Свечи оплывали одна за другой, оставляя на полированном дереве стола капли воска, похожие на слезы. Тэхён сидел, обложившись гроссбухами и юридическими свитками. Его пальцы, привыкшие к нежному касанию клавиш пианино, теперь были перепачканы чернилами. — Здесь, — Намджун указал на документ с королевской печатью. — Указ о лишении титула основывается на статье о «неспособности исполнять обязанности вассала». Они зацепились за то, что Чонгук не явился на Тайный совет. Тэхён внимательно вчитался в сухие строчки. — Но ведь закон предусматривает период «болезни, подтвержденной лекарем», — возразил он, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Гилберт может дать показания. — Гилберт — всего лишь врач, — вздохнул Намджун. — Против него выставят десяток подкупленных лордов, которые заявят, что герцог «лишился рассудка от лихорадки». Тебе нужно не просто доказать его болезнь, тебе нужно доказать, что его дело функционирует.       Что доходы растут, а корабли выходят в море. Тэхён поднял голову, и в свете догорающей свечи его лицо казалось высеченным из мрамора. — Тогда мы сделаем так. Мы не будем оспаривать болезнь. Мы оспорим «неспособность».             Если я, как его законный супруг, вступлю в управление активами и закрою все задолженности перед короной за этот квартал, у них не останется юридических оснований удерживать арест.       Намджун посмотрел на сына с нескрываемым удивлением. Тэхён за одну ночь вычленил самую суть проблемы, на которую у юристов ушли бы недели. — Для этого нужны огромные деньги, Тэ. Почти все счета Чонгука заморожены. — У меня есть моё приданое, — твердо ответил Тэхён. — И те земли, что ты подарил мне на свадьбу. Продай их. Я пущу всё в оборот.       Тэхён взял перо и уверенным, размашистым почерком начал составлять доверенность, которую ему предстояло завтра подсунуть Чонгуку на подпись среди других «медицинских» бумаг. Это был огромный риск: если Чонгук узнает, его гордость будет растоптана. Но если Тэхён не сделает этого, Чонгуку некуда будет возвращаться. — Я верну ему его мир, отец, — прошептал Тэхён, ставя точку. — Даже если мне придется ради этого стать самым ненавистным человеком в Лондоне.       На рассвете он вернулся в спальню. Чонгук спал, его дыхание было глубоким, но всё еще прерывистым. Тэхён сел на край кровати, осторожно взял его тяжелую, горячую ладонь и прижал к своей щеке. — Поправляйся, мой герцог, — прошептал он. — А со змеями я разберусь сам.

***

      Утро началось с тяжелой, гнетущей тишины. Сэр Гилберт приехал рано, когда туман еще плотно окутывал поместье. В спальне пахло спиртом и свежими бинтами. Чонгук сидел, прислонившись к спинке кровати, его лицо было мертвенно-бледным, а на висках пульсировала жилка — каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий.       Лекарь долго и тщательно прослушивал грудь Чонгука с помощью деревянной трубки, то и дело хмурясь и прося альфу сделать вдох. Чонгук пытался, но вместо полноценного вдоха из его горла вырывался лишь сухой, короткий звук. Тэхён стоял у изножья кровати, вцепившись пальцами в резную стойку так сильно, что костяшки побелели. Рядом застыл Намджун, чье лицо превратилось в суровую маску.       Гилберт медленно отстранился и убрал трубку. Он долго молчал, прежде чем поднять глаза на присутствующих. — Я буду честен, — начал он, и его голос прозвучал как удар колокола. — Левое легкое практически не функционирует. Оно забито рубцовой тканью и остатками воспаления. Воздух туда почти не проходит. Сейчас вся нагрузка идет на правое легкое. Оно работает за двоих, на пределе возможностей. — Насколько это опасно? — быстро спросил Намджун, делая шаг вперед. — Смертельно опасно, милорд, — отрезал врач. — Если правое легкое не выдержит или если начнется даже легкая простуда, он просто задохнется. Сердце тоже работает в бешеном ритме, пытаясь компенсировать нехватку кислорода. Мы не можем оставить всё как есть.       Чонгук закрыл глаза. Его пальцы, лежавшие на одеяле, едва заметно дрогнули, но он не произнес ни слова, слушая, как решается его судьба. — Есть ли способ его восстановить? — голос Намджуна дрогнул от напряжения. — Любые деньги, любые врачи Европы... Что нам делать?       Гилберт тяжело вздохнул и поправил очки. — Есть два пути, но оба они крайне тяжелы и рискованны. Первый — это принудительное расширение. С помощью специальных составов и упражнений, вызывающих искусственный кашель, мы попытаемся «разорвать» спайки изнутри. Это невыносимо больно и может вызвать новое кровотечение. Тэхён охнул, прижимая ладонь к губам. — Второй путь, — продолжил лекарь, — хирургическое вмешательство. В Париже есть один хирург, который пробует вскрывать плевру и удалять омертвевшие ткани вручную. Но выживаемость после такого... — он замолчал, не желая произносить пугающие цифры. — Мне нужно время. Я должен связаться с коллегами из столицы и Парижа, чтобы обсудить детали и решить, какой способ даст нам хотя бы призрачный шанс.       В комнате стало нечем дышать. Чонгук открыл глаза и посмотрел на лекаря — в его взгляде не было страха, только холодная, расчетливая ярость воина, узнавшего о своей слабости. — Решайте быстрее, — хрипло произнес Чонгук, и этот звук заставил всех вздрогнуть. — Я не собираюсь медленно гнить, глядя в потолок.       Гилберт кивнул и быстро направился к выходу, пообещав вернуться с ответом через два дня. Тэхён посмотрел на Намджуна, и в этом взгляде отец прочитал немое подтверждение их ночного разговора: теперь у них не было права на ошибку. Пока врачи будут спорить о теле Чонгука, Тэхён должен был отвоевать его право быть Герцогом.       Дверь в спальню тихо скрипнула, и на пороге появился Сокджин. Он крепко держал за руку Чонхёна. Мальчик выглядел непривычно тихим: за эти дни он научился по-взрослому считывать напряжение, царящее в доме. Увидев отца, который сидел, бледный и осунувшийся, Чонхён на мгновение замер, но рука Сокджина на его плече была мягким подтолчком вперед. — Иди, — шепнул папа Джин. — Только осторожно.       Чонхён не пошел — он бросился к кровати. Для него не существовало «нефункционирующего легкого» или «политических интриг». Для него существовал только отец, который наконец-то не спал. С ловкостью, доступной только детям, он взобрался на высокую кровать.       Чонгук, еще минуту назад казавшийся каменным изваянием от боли и плохих новостей, преобразился. В глазах мелькнула живая искра. Забыв о предостережениях лекаря, о том, что лишнее движение может вызвать новый приступ удушья, он медленно откинулся назад, освобождая место рядом с собой. — Иди сюда, — хрипло прошептал он, раскрывая объятия.       Мальчик юркнул под тяжелое одеяло, прижимаясь к боку отца. Чонгук обнял его, положив тяжелую ладонь на маленькое плечо. Он зарылся лицом в мягкие волосы сына, вдыхая их запах — запах свежести, солнца и дома, который был для него сейчас дороже любого кислорода.       Чонхён затих лишь на мгновение, прислушиваясь к странному, прерывистому дыханию в груди отца, а затем начал говорить — быстро, шепотом, словно боялся, что его прервут. — Папа, а в саду зацвели те самые кусты, которые ты подрезал осенью, — мальчик поднял голову, заглядывая Чонгуку в глаза. — Минджэ хотел сорвать один для тебя, но дедушка Намджун сказал, что цветы должны расти.       Чонгук слабо улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней за всё время его болезни. — Еще я каждый день тренируюсь с деревянным мечом, как ты учил, — продолжал Чонхён, водя пальчиком по узору на рубашке отца. — Намджун говорит, что у меня уже получается правильный выпад. Он сказал, что когда ты встанешь, ты сам посмотришь. Ты ведь скоро посмотришь, да?       Чонгук сглотнул ком, вставший в горле. Каждый звук голоса сына отзывался в его груди странной вибрацией — болезненной, но очищающей. — Обязательно посмотрю, боец, — ответил он, едва заметно сжимая плечо сына. — Только дай мне еще немного времени. — Отец, — Чонхён вдруг стал серьезным и понизил голос до едва различимого шепота. — А почему ты так странно свистишь, когда дышишь? Это тот дракон, про которого говорил папа, он всё еще внутри? Тэхён, стоявший у окна, закусил губу, чтобы не разрыдаться. Чонгук замер. Он посмотрел на сына, затем на Тэхёна, и в этом взгляде было обещание. — Дракон оставил шрамы, малыш, — спокойно ответил Чонгук. — Но он больше не хозяин в этом теле. Теперь здесь хозяин я.       Мальчик удовлетворенно кивнул и снова уткнулся носом в плечо отца. Сокджин, стоявший в дверях, мягко улыбнулся и знаком показал Тэхёну, что мальчику пора уходить, но Чонгук отрицательно покачал головой. Он хотел удержать это мгновение подольше — мгновение, где он был просто отцом, а не умирающим герцогом.       Когда Сокджин сделал шаг к кровати, чтобы увести Чонхёна и дать больному заслуженный покой, рука Чонгука, лежавшая на плече сына, заметно напряглась. Это было почти незаметное движение, но в нем читалась такая отчаянная мольба, что Сокджин замер на полпути.       Чонгук поднял взгляд на Тэхёна и Намджуна. Его глаза, обычно стальные и холодные, сейчас были подернуты влажной дымкой. Дыхание его оставалось тяжелым, со свистом вырываясь из груди, но голос, когда он заговорил, был удивительно твердым. — Оставьте... — он сделал паузу, чтобы перехватить воздух, — оставьте его со мной. Пожалуйста. — Чонгук, тебе нужно беречь силы, — мягко начал Тэхён, делая шаг вперед. — Гилберт сказал, что разговоры и нагрузка... — Мои силы — здесь, — перебил его Чонгук, едва заметно кивнув на прижавшегося к нему мальчика. — Мне не нужны... лекарства сейчас. Мне нужен мой сын. Уйдите все.       Намджун положил руку на плечо Тэхёна, безмолвно призывая его подчиниться. Он понимал: сейчас Чонгуку нужно было почувствовать себя не пациентом, над которым ставят эксперименты, а главой семьи, отцом, чье слово всё еще имеет вес. Сокджин кивнул и, бросив последний заботливый взгляд на зятя, потянул Тэхёна к выходу.       Дверь тихо закрылась. В огромной спальне, залитой мягким светом, остались только двое: израненный воин и его продолжение.       Чонгук закрыл глаза, позволяя себе на мгновение расслабить лицо. Ему больше не нужно было играть роль перед взрослыми. Он чувствовал, как маленькое сердце Чонхёна бьется совсем рядом с его собственным — тем самым, которое работало на износ за два легких. — Ты не ушел, — прошептал мальчик, поудобнее устраиваясь на руке отца. — Я никогда не уйду по своей воле, — ответил Чонгук, медленно перебирая пальцами темные волосы сына. — Послушай меня, Чонхён. Ты уже большой. Мальчик притих, чувствуя важность момента. — Если я буду... долго спать, или если мне будет трудно говорить, ты должен помнить одно. Ты —Чон. В твоих жилах течет кровь людей, которые никогда не сдавались. Ты должен присматривать за папой Тэхёном и маленьким Минджэ. Обещаешь?       Чонхён приподнялся на локте, серьезно глядя в осунувшееся лицо отца. Он видел капельки пота на его лбу и то, как тяжело вздымается его грудь, но в этом взгляде он видел прежнюю силу. — Я обещаю, отец. Я буду защищать их. Как ты.       Чонгук слабо улыбнулся и притянул сына к себе, целуя его в макушку. В этот момент, несмотря на свист в легких и приговор лекаря, он почувствовал, что ради этого тепла он готов пройти через любое, даже самое болезненное лечение.       За дверью Тэхён прислонился спиной к дубовой панели, слушая приглушенное бормотание сына и тяжелые вздохи мужа. Его вина переросла в нечто большее — в ледяную уверенность. Он сделает всё, чтобы этот ребенок никогда не узнал, что такое потерять отца из-за чужих интриг.

***

      Тэхён не просто занимался делами — он жил ими. Кабинет Намджуна стал его крепостью и его тюрьмой. Он научился различать оттенки лжи в письмах кредиторов, понимать язык цифр и видеть за сухими строчками отчетов лица тех, кто еще вчера клялся Чонгуку в верности, а сегодня спешил урвать кусок от его наследства.       Его пальцы постоянно были в чернилах, а глаза покраснели от бессонных ночей, проведенных над картами торговых путей. Но чем больше он погружался в этот хаос, тем сильнее становилась его ярость. — Посмотри сюда, отец, — Тэхён швырнул на стол бумагу с печатью королевского казначейства. — Они требуют выплаты налога за портовые сборы за три года вперед. Это незаконно. Они просто хотят выкачать последние деньги из поместья, чтобы к моменту официального изъятия земель у нас не осталось средств даже на лекарей.       Намджун, стоявший у окна, медленно повернулся. Он видел, как Тэхён за эти недели изменился: мягкость очертаний лица сменилась резкими линиями, а в голосе появилась сталь, которой позавидовал бы сам Чонгук. — Ты проделал огромную работу, Тэ. Ты восстановил цепочки поставок и заставил управляющих дрожать от страха, — Намджун подошел к столу и тяжело опустил на него ладони. — Но мы подошли к стене. Все эти письма, суды, выплаты — это лишь отсрочка. Пока действует указ о лишении титула, ты сражаешься с тенью.       Тэхён поднял голову. В его взгляде не было страха, только усталость и бесконечное упрямство. — Что ты предлагаешь? — спросил он. Намджун долго молчал, словно взвешивал слова на невидимых весах. — Нужно идти к источнику, — выдохнул он. — Бумаги не вернут Чонгуку имя. Это может сделать только тот, кто его отнял. Тэхён... нам нужно нанести визит в Лондон. К самому страшному человеку в этом королевстве. К Королю.       В комнате стало холодно. Тэхён замер. Король был не просто монархом — он был тем, кто санкционировал травлю Чонгука, тем, кто завидовал его славе и боялся его влияния. Идти к нему сейчас — всё равно что прыгать в пасть голодному волку. — Он не примет Чонгука в таком состоянии, — прошептал Тэхён. — А если увидит его немощь, то лишь укрепится в своем решении. — Чонгук не поедет, — Намджун посмотрел сыну прямо в глаза. — Поедешь ты. Как его официальный представитель. Как Ким-Чон. Ты должен предстать перед ним и доказать, что дом герцога не только жив, но и опасен. Ты должен заставить его сомневаться в том, что Чонгук — отыгранная карта.       Тэхён почувствовал, как внутри него всё сжалось от ужаса, но тут же перед глазами всплыл образ Чонгука: его свистящее дыхание, его окровавленные платки и то, как он обнимал сына, пытаясь защитить его даже будучи на грани смерти. — Когда мы выезжаем? — спросил Тэхён, и его голос больше не дрожал. — Через два дня, — ответил Намджун. — Тебе нужно подготовиться. Король любит слабых, чтобы их топтать, и уважает дерзких, чтобы их опасаться. Ты должен быть вторым.       Тэхён кивнул, медленно закрывая гроссбух. Он еще не знал, как будет смотреть в глаза монарху, но он знал одно: за спиной у него — его семья, а в сердце — человек, который ради него сражался с самой смертью. Теперь была его очередь сражаться с королями.

***

      Поместье герцога в Лондоне, когда-то бывшее символом незыблемой власти и ослепительного богатства, теперь напоминало раненого зверя. Высокие кованые ворота с гербом Чонгука по-прежнему внушали трепет, но внутри залов витала тяжелая пыль забвения. Слуги шептались по углам, а в каминах горел лишь скудный огонь — счета были заморожены, и жизнь в особняке едва теплилась.       Тэхён стоял у высокого окна в большой гостиной, глядя на серый лондонский дождь. Город за окном жил своей жизнью: кареты громыхали по мостовой, лорды спешили на приемы, и никто не заботился о том, что в этом доме медленно гаснет великое имя. Намджун вошел в гостиную, не снимая дорожного плаща. От него пахло холодным туманом и сталью. Он только что вернулся из министерства, и его лицо не предвещало ничего хорошего. — В этом городе даже воздух пропитан предательством, — глухо произнес Намджун, подходя к столу, заваленному документами. — Я видел сегодня троих «друзей» Чонгука. Они переходили на другую сторону улицы, лишь бы не здороваться со мной. Лондон уже похоронил его, Тэхён.       Тэхён обернулся. Его бледность в свете серых сумерек казалась почти прозрачной, но в позе была новая, непривычная для него жесткость. — Пусть хоронят, — ответил он, поправляя манжеты своей темной рубашки. — Тем неожиданнее будет наше появление во дворце. Как Чонгук? — Он спит, — ответил зашедший Сокджин, вытирая руки полотенцем. — Сэр Гилберт настоял на покое. В Лондоне его легкое стало вести себя еще хуже — этот вечный смог и сырость...       Свист стал громче. Он злится, Тэхён. Злится на свою слабость, на этот дом, который кажется ему склепом.       Чонгука перевезли сюда, в главное поместье герцога Чон, в закрытой карете, на носилках, под покровом ночи, чтобы никто не увидел его немощи. Сейчас он находился в главной спальне на втором этаже — там, где когда-то он принимал решения, менявшие судьбу страны. Теперь же эта комната стала его лазаретом. Тэхён подошел к Намджуну и положил руку на карту Лондона, расстеленную на столе. — Мы здесь, в самом сердце врага, — произнес Тэхён. — Королевский дворец в десяти минутах езды. Завтра утром назначен прием. Мы не можем больше ждать. Если мы не предъявим права на титул сейчас, к концу недели поместье конфискуют окончательно.       Намджун посмотрел на сына. Он видел, как Тэхён перебирает бумаги — четко, уверенно, без тени сомнения. — Ты готов встретиться с Королем? — тихо спросил отец. — Он будет издеваться. Он будет искать признаки страха. Он спросит, где его герцог. — Я скажу ему, что герцог занят делами, которые Король так неосмотрительно запустил, — Тэхён поднял глаза, и в них вспыхнула яростная искра. — А если он захочет увидеть Чонгука... я сделаю так, чтобы он пожалел о своем любопытстве.       В этот момент сверху, из глубины особняка, раздался тяжелый, надрывный кашель, а за ним — звук упавшего кубка. Чонгук проснулся. Тэхён вздрогнул, но не бросился наверх, как сделал бы раньше. Он лишь сильнее сжал край стола. — Отец, подготовь карету на завтра. Мы пойдем к Королю. И мы не вернемся сюда без победы.

***

      Карета с гербом Ким-Чонов остановилась у парадного входа в Сент-Джеймсский дворец ровно в полдень. Когда лакей распахнул дверцу, на мгновение воцарилась тишина. Десятки придворных, столпившихся на террасах, замерли, ожидая увидеть бледную тень павшего герцога или карету, набитую лекарями. Но из экипажа вышел Тэхён.       Он был облачен в темно-синий бархат, расшитый серебром — цвета дома Чонгука. Его осанка была безупречной, а лицо, несмотря на пережитые бессонные ночи, казалось высеченным из чистейшего мрамора. Он не оглядывался по сторонам, не искал сочувствия. Каждым своим шагом по каменным плитам дворца он заявлял: «Мы еще живы». Намджун следовал за ним на полшага позади, исполняя роль верного советника, но всё внимание было приковано к Тэхёну. Шепотки змеиным шипением поползли по залу: — Это супруг Чонгука... — Говорят, герцог при смерти, а этот мальчишка приехал просить милостыню... — Посмотрите на его пальцы, они в чернилах. Неужели он сам ведет дела?       Тэхён слышал всё, но его взгляд был устремлен вперед, на тяжелые золоченые двери Тронного зала.       Когда двери распахнулись, огромный зал, полный лордов и министров, погрузился в тишину. Король сидел на возвышении, лениво листая какие-то указы. Он поднял взгляд, и в его глазах блеснуло холодное любопытство, смешанное с неприкрытым пренебрежением. — Лорд Тэхён Ким-Чон, — провозгласил герольд. Тэхён прошел через весь зал. Звук его каблуков о паркет казался оглушительным. Он совершил идеальный, ледяной поклон — ровно настолько глубокий, насколько требовал этикет, ни дюймом ниже. — Ваше Величество, — голос Тэхёна прозвучал чисто и твердо, разлетаясь под высокими сводами. В нем не было ни капли той дрожи, которую ожидали услышать враги. Король медленно откинулся на спинку трона, оглядывая Тэхёна с ног до головы. — Мы ожидали увидеть нашего верного герцога, — произнес монарх, и в его голосе сквозила ядовитая насмешка. — До нас дошли слухи, что он... не совсем в форме для визитов. Что же заставило вас, милый Тэхён, оставить постель больного и явиться к нам? — Мой муж, герцог Чонгук, занят восстановлением порядка в своих землях, который был несколько нарушен из-за... досадных недоразумений в казначействе, — Тэхён выпрямился, глядя Королю прямо в глаза. Это была неслыханная дерзость, но он не отвел взгляда. — Я прибыл, чтобы лично передать отчеты о выплатах всех задолженностей и подтвердить, что дом Чон полностью дееспособен и по-прежнему является опорой короны.       По залу пронесся вздох. Король прищурился. Он ожидал слез, мольбы о пощаде или просьбы о сохранении пенсии. Вместо этого перед ним стоял воин в шелках, который говорил о деньгах, власти и законе. — Вы смелы, — тихо сказал Король, и в зале стало опасно тихо. — Но бумаги не заменят человека. Где гарантии, что герцог не дышит на ладан? Тэхён сделал шаг вперед, и в этот момент он почувствовал на своем пальце тяжесть печатки Чонгука. — Гарантия — это я, Сир. И если вы сомневаетесь в силе моего мужа, посмотрите на то, как я защищаю его интересы. Мы не просим милости. Мы требуем соблюдения закона.       В этот момент Намджун, стоявший позади, понял: Тэхён только что бросил перчатку в лицо самому монарху. И теперь пути назад не было.       Король медленно поднялся со своего места. Шелест его тяжелой мантии по ступеням трона прозвучал как предупреждение. Он спустился к Тэхёну, остановившись так близко, что тот мог почувствовать запах дорогого табака и старого вина. — Вы говорите о законе и силе, — прошипел монарх, его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. — Но пустые залы вашего поместья шепчут об обратном. Придворные говорят, что герцог не может сделать и шага без посторонней помощи, а его легкие поют похоронный марш. Тэхён не дрогнул, хотя сердце в груди билось как пойманная птица. — Слухи — это пища для бездельников, Ваше Величество. Король внезапно усмехнулся — это была хищная, злая улыбка. Он обернулся к залу, громко провозглашая: — Раз так, у нас есть прекрасная возможность развеять все сомнения! Через три дня мы даем большой бал в честь возвращения флота. Весь цвет Лондона будет здесь. Если герцог Чонгук так полон сил, как утверждает его... блистательный супруг, то он, несомненно, почтит нас своим присутствием. И не просто присутствием. Он откроет этот бал танцем.       По залу прокатился гул. Танцевать? Для человека, который едва может вдохнуть, не задохнувшись от боли, это было равносильно смертному приговору. — А если он не придет, — Король снова повернулся к Тэхёну, понизив голос до ледяного шепота, — я подпишу указ о полной конфискации земель и лишении титула прямо в разгар празднества. За государственную измену в виде дезинформации монарха. У вас три дня, лорд Тэхён. Свободны.

***

      Тэхён не помнил, как вышел из зала. Ноги были ватными, а перед глазами плыли кровавые пятна. Намджун подхватил его под локоть, буквально затаскивая в карету. Как только дверца захлопнулась, скрывая их от глаз шпионов, Тэхён закрыл лицо руками. — Это конец, отец... — выдохнул он. — Я погубил его. Танцевать? Он не может пройти по комнате, чтобы не начать кашлять кровью. Король знал это. Он загнал нас в ловушку.       Когда они приехали в особняк, Тэхён вбежал по лестнице, игнорируя встревоженные взгляды Сокджина. Он ворвался в спальню Чонгука. Чонгук, же столько лет лежит!       Чонгук сидел в кресле у окна, укутанный в тяжелый меховой плед. Его лицо было серым, а дыхание — рваным и свистящим. Увидев Тэхёна в таком состоянии, он попытался выпрямиться, и эта попытка тут же отозвалась резкой болью в груди. — Тэ... что случилось? — прохрипел он, протягивая дрожащую руку к мужу. — Ты был... у него? Тэхён упал на колени перед креслом, прижимаясь лицом к холодным коленям Чонгука. Его плечи сотрясались от рыданий. — Прости меня, Гук-и... прости... — всхлипывал он. — Я хотел спасти тебя, я хотел вернуть титул... Но Король... он приказал тебе быть на балу. Он хочет, чтобы ты танцевал. Через три дня.       Чонгук замер. Свист в его легких на мгновение стал громче, а затем наступила пугающая тишина. Он медленно положил ладонь на затылок Тэхёна, чувствуя, как его собственное сердце бешено колотится, пытаясь перекачать кровь через одно рабочее легкое. — Танцевать? — Чонгук издал короткий, сухой смешок, который перешел в приступ тяжелого кашля. Когда он отнял платок от губ, на нем снова были алые брызги. Он посмотрел на кровь, потом на дрожащего мужа.       В его глазах, за пеленой боли и болезни, внезапно вспыхнул тот самый адский огонь, который когда-то заставлял врагов на поле боя бросать оружие. — Значит, мы будем танцевать, Тэхён, — тихо, но с пугающей уверенностью произнес он. —       Позови Намджуна. И лекаря. Скажи Гилберту, пусть готовит свои самые опасные составы. Те, что дают силу в обмен на годы жизни. Если мне суждено упасть, я упаду как герцог, на глазах у всей этой своры.

***

      Тяжелые шаги Намджуна гулом отдавались в тишине особняка. Он вошел в спальню вслед за лекарем, и вид его был мрачнее грозового неба. Намджун видел Тэхёна, застывшего у ног мужа, и видел Чонгука, чьи глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском.       Намджун не стал тратить время на утешения. Он повернулся к сэру Гилберту, который уже начал раскрывать свой кожаный саквояж. — Гилберт, — голос Намджуна был подобен удару молота. — У нас нет трех недель. У нас нет даже недели. Через три дня этот человек должен стоять в Тронном зале и танцевать. Скажите мне прямо: как заставить его мертвое легкое дышать? Лекарь замер, его пальцы дрогнули на стальном зажиме. Он посмотрел на Чонгука, затем на Намджуна, и его лицо осунулось. — Это безумие, милорд. Вы просите не о лечении, а о воскрешении. — Вы слышали приказ Короля! — Намджун ударил кулаком по спинке кресла. — Либо он выйдет в свет, либо мы все — покойники, а его дети — нищие изгои. Вы говорили о двух способах. Выбирайте сейчас. Хирургия? Гилберт покачал сокрушенно головой, его голос стал сухим и официальным. — Хирургический метод в Париже... я обдумал это. Нет. Мы не успеем даже довезти его до порта. Да даже до Парижа несколько дней плыть. Вскрытие плевры в его нынешнем состоянии — это мгновенный коллапс. Сердце просто разорвется от перепада давления в первые же секунды, как только скальпель коснется тканей. Он умрет на столе, не успев издать и звука.       Тэхён вздрогнул, еще сильнее вцепившись в плед Чонгука. — Значит, первый вариант? — хрипло спросил Чонгук, глядя прямо на врача. — То самое... принудительное раскрытие? — Да, — Гилберт подошел ближе, его голос стал пугающе тихим. — Это наш единственный, пусть и варварский шанс. Мы введем в легкие через гортань едкий состав на основе эфиров и горных масел. Он вызовет серию мощнейших, неконтролируемых спазмов. Это будет похоже на то, как если бы ваши внутренности выворачивали раскаленными щипцами. Эти спазмы должны силой «разорвать» спайки и вытолкнуть застоявшуюся лимфу. Лекарь сделал паузу, глядя в глаза Чонгуку. — Вы будете задыхаться в процессе. Ваше тело будет думать, что оно умирает. Если сердце выдержит эту пытку, легкое раскроется. Но боль... боль будет такой, что многие предпочли бы плаху. И делать это нужно прямо сейчас. Каждую минуту в течение следующих трех дней мы будем заставлять вас дышать через «не могу». Намджун посмотрел на зятя. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. — Делайте, — коротко бросил Чонгук. Он перевел взгляд на Тэхёна и добавил тише: — Выйди, Тэ. Тебе не нужно этого видеть. — Нет, — Тэхён поднялся с колен, вытирая слезы и вставая за спиной мужа, крепко обхватывая его за плечи. — Я был причиной твоего падения. Я буду твоей опорой, когда ты будешь возвращаться. Начинайте, доктор.       Гилберт кивнул и достал из чехла длинную тонкую трубку и флакон с темной, дымящейся жидкостью. Намджун подошел с другой стороны, готовый удерживать Чонгука, когда начнется ад.       Комната мгновенно превратилась в пыточную камеру, где грань между спасением и гибелью стала тоньше волоска. Намджун мертвой хваткой вцепился в плечи Чонгука, прижимая его к спинке кресла, а Тэхён встал сзади, обхватив голову мужа и прижимая её к своей груди, чтобы тот не мог дернуться. — Откройте рот, милорд, — голос Гилберта был бесстрастным, но руки мелко дрожали.       Как только длинная трубка коснулась гортани и едкий, обжигающий состав хлынул внутрь, мир для Чонгука перестал существовать. Это не было похоже на обычное лекарство. Казалось, в его грудь залили расплавленный свинец, смешанный с битым стеклом. Первые секунды была тишина — парализующий шок. А затем тело Чонгука выгнулось дугой с такой силой, что Намджун едва не отлетел в сторону. — Держите его! — закричал лекарь. — Не давайте ему закрыть рот!       Из груди Чонгука вырвался жуткий, утробный звук — не то стон, не то рычание раненого зверя. Начались спазмы. Его легкие, которые неделями были в оцепенении, теперь содрогались в яростных судорогах. Каждый кашель разрывал грудную клетку изнутри. Чонгук хрипел, его лицо стало багрово-черным, глаза выкатились, наливаясь кровью. — Он задыхается! Гилберт, он не дышит! — в ужасе закричал Тэхён, чувствуя, как ногти Чонгука впиваются в его руки, раздирая кожу до крови. — Так и должно быть! — Гилберт не отступал, вливая новую порцию состава. — Спайки должны лопнуть! Дыши, Чонгук! Дыши, черт тебя дери, или ты умрешь сейчас!       Чонгук бился в руках Намджуна, как пойманная птица. Его сознание гасло, перед глазами плыли серые круги, но сквозь пелену боли он слышал голос Тэхёна — сорванный, полный отчаяния и любви шепот прямо у самого уха: — Со мной... будь со мной... еще один раз... вдохни ради меня...       И вдруг внутри что-то хрустнуло. Это не был звук костей — это был звук рвущейся плоти и освобождающегося пространства. Чонгук внезапно затих, его тело обмякло, и в наступившей мертвой тишине раздался звук, от которого у Намджуна пошли мурашки по коже.       Это был не свист. Это был влажный, тяжелый, но глубокий хрип расширяющегося легкого. Чонгука вырвало кровью вперемешку с темной жидкостью, он захлебнулся, но тут же, содрогаясь всем телом, втянул в себя воздух. Первый раз за долгое время его грудь поднялась симметрично. Левое легкое, мертвое и неподвижное, наконец-то впустило в себя кислород.       Гилберт быстро вытащил трубку, обтирая лицо Чонгука, который теперь висел на руках Намджуна в полуобморочном состоянии. — Получилось... — прошептал лекарь, его ноги подкосились, и он опустился на стул. —       Спайки разорваны. Но это только начало. Теперь нам нужно заставить его ходить, чтобы легкое не слиплось снова. Чонгук медленно открыл глаза. В них больше не было жизни, только бездонный колодец боли, но когда он посмотрел на Тэхёна, его окровавленные губы едва заметно дрогнули. — Я... вдохнул... — прохрипел он, и этот звук, хоть и слабый, был чище любой музыки. Тэхён прижался к его мокрому от пота лбу, рыдая от облегчения. У них оставалось два дня до бала. Два дня, чтобы превратить этого едва живого человека в великого герцога.

***

      После процедуры Чонгук провалился в тяжелый, полубредовый сон. Он метался, стонал, его тело подрагивало от фантомных болей. Но лекарь был неумолим. Как только сознание вернулось к герцогу, Гилберт начал свою вторую, не менее жестокую часть терапии. — Вставайте, милорд, — голос Гилберта был стальным. — Или ваше легкое снова заполнится, и вся наша вчерашняя пытка окажется напрасной.       Чонгук попытался встать, опираясь на руки Тэхёна и Намджуна. Каждая мышца его тела кричала от боли. Голова кружилась, перед глазами плыли черные пятна. Ноги не слушались. Он рухнул бы на пол, если бы не крепкие руки мужа и тестя. — Ещё раз, — прошептал Тэхён, вытирая пот с его лба. — Только один шаг.       Часы тянулись бесконечно. Чонгук делал шаг, затем еще один, его лицо искажала гримаса боли. Он хрипел, его легкое свистело уже не от застоя, а от перенапряжения. Каждый вдох был похож на острый нож. Он падал, но его поднимали. Он цеплялся за мебель, за стены, за       Тэхёна, который был рядом каждую секунду, его голос — единственная путеводная нить в этом аду. — Ты сможешь... Ты сильнее их всех... К рассвету Чонгук сделал десять шагов. Всего десять шагов по своей собственной спальне, и это далось ему ценой двух обмороков и кровавого кашля. Но он сделал их. Он не сдался.

***

      Утро бала встретило их густым лондонским туманом, который проникал даже в самые отдаленные уголки особняка. Чонгук сидел перед зеркалом, его лицо было землисто-серым, но в глазах застыла холодная решимость. Ему предстояло быть герцогом.       Сокджин, с его тонким вкусом и умением скрывать изъяны, лично руководил подготовкой. Тэхён, бледный от усталости и тревоги, стоял рядом, его руки дрожали, когда он держал для мужа расшитый камзол. — Нам нужно скрыть синяки от удушья на шее, — тихо сказал Сокджин, проводя рукой по багровым пятнам. — И бледность. Много бледности.       Ему принесли специальные притирания, которые придавали коже бронзовый оттенок, скрывая болезненную синеву. На запястья надели широкие кружевные манжеты, чтобы никто не увидел впившихся ногтей и разорванной кожи. Парикмахер тщательно уложил его волосы, скрывая выступившие вены на висках.       Когда настала очередь камзола, Тэхён с трудом поднял его. Это был тот самый камзол, в котором Чонгук обычно являлся ко двору: темно-зеленый бархат, расшитый золотыми нитями в виде дубовых листьев и фамильного герба. Он был тяжелым, сковывающим. — Мне в нем не дышится, — прохрипел Чонгук, когда Тэхён помог ему надеть одежду. — Выдыхай, — прошептал Тэхён, прижимаясь щекой к его спине. — Просто выдыхай. Наконец, Сокджин принес главную деталь — широкий, жесткий стоячий воротник, расшитый жемчугом. Он не только придавал величие образу, но и скрывал следы борьбы и повязку на шее. — Король увидит герцога, — произнес Сокджин, завязывая шелковые шнурки. — Сильного и непоколебимого. Пусть даже это будет длиться всего один танец.       Когда Чонгук посмотрел в зеркало, он увидел не себя, измученного и едва живого. Он увидел Герцога. Высокого, величественного, с лицом, казавшимся высеченным из камня. Только глаза выдавали адскую боль и нечеловеческое напряжение. — Ты готов, Гук-и? — спросил Тэхён, протягивая ему перчатки. Чонгук кивнул. Он повернулся к мужу, и в его взгляде была стальная решимость. — Я готов танцевать на своей могиле, если это заставит Короля отступить.       Подъезд к дворцу Сент-Джеймс напоминал парад стервятников. Сотни карет, тысячи свечей и тысячи глаз, жаждущих увидеть падение великого дома. Когда дверца экипажа с гербом Ким-Чонов распахнулась, толпа придворных на ступенях замерла.       Тэхён вышел первым. Он не оборачивался, он лишь протянул руку назад, в темноту кареты. Секунда тишины показалась вечностью. И вот, опираясь на руку супруга, из экипажа вышел он.       Чонгук стоял прямо. Его высокий рост, подчеркнутый тяжелым бархатом и блеском орденов, подавлял окружающих. Тэхён чувствовал, как пальцы мужа мертвой хваткой вцепились в его ладонь — Чонгук передавал ему свою боль, используя Тэхёна как живой костыль. Под слоями грима и пудры скрывалась мертвенная бледность, но взгляд Чонгука, черный и острый, как обсидиан, прошивал толпу насквозь.       Они вошли в бальный зал. Шепот, до этого напоминавший гул роя, мгновенно стих. Музыка на мгновение сбилась. Люди расступались перед ними, словно перед призраками.             Чонгук шел медленно, чеканя каждый шаг. Никто не видел, что за каждым этим шагом стояло усилие воли, способное сдвинуть горы. Никто не слышал, как внутри его груди, за плотным стоячим воротником, легкое со свистом заглатывало воздух, борясь с теснотой камзола.       Король сидел на возвышении, потягивая вино. Увидев Чонгука, он едва не выронил кубок. Его лицо исказилось от разочарования, смешанного со страхом. Он ждал умирающего, а перед ним стоял воин, чей вид излучал холодную, опасную мощь. Чонгук остановился перед троном. Он совершил поклон — медленный, величественный. Тэхён чувствовал, как дрожат мышцы бедер альфы, как его тело кричит от напряжения. — Ваше Величество, — голос Чонгука прозвучал низко и ровно, благодаря эфирам Гилберта. — Простите за задержку. Дела в моих поместьях требовали... личного вмешательства. Король прищурился. Он искал признаки слабости, искал одышку, искал дрожь в руках. Но Чонгук стоял неподвижно, как гранитная скала. — Мы рады, что ваше здоровье позволило вам явиться, Герцог, — процедил монарх. — Надеюсь, его хватит и на выполнение нашего уговора. Король махнул рукой капельмейстеру. — Минуэт! Герцог Чон и его супруг открывают бал!       Музыка заиграла — торжественная, неспешная, беспощадная. Тэхён посмотрел на             Чонгука. В глазах мужа он увидел немую просьбу: «Держи меня».       Они вышли в центр круга. Сотни пар глаз впились в них. Чонгук взял Тэхёна за руку. Первая фигура танца — шаг, поворот. Чонгук двигался плавно, скрывая за грацией движений агонию каждого вдоха. Тэхён вел его, незаметно подставляя плечо, направляя его вес, становясь его вторым легким.       На середине танца Чонгук внезапно побледнел так, что грим перестал помогать. В его глазах помутилось. Легкое отозвалось резкой, колющей болью, словно внутри разорвался снаряд. Он на мгновение пошатнулся.       Тэхён мгновенно сократил дистанцию, прижимаясь к нему в разрешенном фигурой танца повороте, и прошептал прямо в губы: — Дыши, Чонгук. Смотри на меня. Только на меня. Еще два круга. Чонгук сжал зубы так, что послышался хруст. Он заставил свое тело подчиниться. Он кружил       Тэхёна, его движения были безупречны, хотя внутри он уже не чувствовал ног. Это был не танец — это была казнь, которую он превращал в триумф.       Когда затих последний аккорд, Чонгук замер в финальном поклоне. В зале повисла гробовая тишина, а затем разразились аплодисменты — неискренние у Короля и восторженные у тех, кто всё еще верил в силу чести.       Король, черный от ярости, молча кивнул. Указ о конфискации был разорван в его мыслях в ту же секунду.       Чонгук выпрямился, кивнул монарху и, сохраняя каменное выражение лица, медленно пошел к выходу, ведя Тэхёна под руку. Только Тэхён чувствовал, как через ткань рукава по его ладони течет горячая, липкая кровь — Чонгук так сильно сжал кулак, что швы на перчатке лопнули, а из носа начала сочиться тонкая алая струйка.       Как только тяжелая дверца кареты захлопнулась, отрезая их от блеска дворцовых огней и фальшивых улыбок придворных, железный корсет воли, державший Чонгука, лопнул.       Едва экипаж тронулся с места, Чонгук издал жуткий, захлебывающийся звук. Его тело, до этого прямое как стрела, мгновенно обмякло. Он рухнул бы на пол кареты, если бы Тэхён, ожидавший этого каждую секунду, не подхватил его, принимая весь тяжелый вес мужа на себя. — Гук-и! Дыши! Пожалуйста, дыши! — вскрикнул Тэхён, судорожно пытаясь расстегнуть жесткий воротник камзола, который теперь душил альфу.       Чонгука сотряс кашель такой силы, что карета вздрогнула. На белое кружево сорочки и расшитый бархат хлынула густая, темная кровь. Он не просто кашлял — он задыхался, широко открывая рот и пытаясь заглотить воздух, но легкие, выжатые танцем до предела, отказывались слушаться. Его глаза закатились, оставляя лишь полоски белков. — Намджун! Гилберт! Быстрее! — кричал Тэхён в окно кареты, разрывая ногтями шелковые шнурки на груди мужа.       Чонгук обмяк на его руках. Его голова безжизненно откинулась на плечо Тэхёна, а лицо приобрело пугающий, пепельно-синий оттенок. Каждая секунда пути до особняка казалась вечностью. Тэхён прижимал его к себе, пачкаясь в крови и гриме, и шептал, срываясь на крик: — Ты сделал это... Ты победил их всех... Только не умирай сейчас, слышишь? Не смей умирать, когда мы победили!

***

      Гилберт действовал быстро и жестко. Снова трубки, снова едкие пары, снова молитвы Сокджина в углу. Весь особняк замер, боясь даже вздохнуть, пока в главной спальне шла настоящая битва со смертью. Чонгук был в глубоком беспамятстве — его организм просто отключился, не в силах выносить запредельную боль.       Тэхён не сомкнул глаз. Он сидел у кровати, сжимая холодную руку мужа, пока первые лучи лондонского солнца не пробились сквозь тяжелые шторы. Свист в груди Чонгука был очень слабым, но дыхание стало ровным. Он был жив.       В дверь тихо постучали. Вошел Намджун. В его руках был тяжелый свиток с золотой королевской печатью. — Это привезли только что из канцелярии, — тихо произнес отец, подходя к кровати. —       Король сдержал слово. Полное восстановление в правах. Возврат всех конфискованных земель. Личное извинение монарха за «бюрократическую ошибку». Тэхён взял свиток. Эта бумага, стоившая Чонгуку последних остатков здоровья, казалась ему сейчас невероятно тяжелой. — Он проснется, отец? — прошептал Тэхён, не сводя глаз с бледного лица мужа. — Проснется, — ответил Намджун, кладя руку на плечо сына. — Гилберт говорит, что самый страшный кризис миновал. Он выжил там, где любой другой бы сдался. Теперь у него есть то, ради чего стоит выздоравливать.       В этот момент пальцы Чонгука в руке Тэхёна едва заметно дрогнули. Он не открыл глаз, но его дыхание на секунду стало глубже. Он знал, что Тэхён рядом. И он знал, что они победили.       Прошло три дня. Особняк Чонов в Лондоне, еще недавно казавшийся холодным склепом, начал наполняться жизнью. Сон Чонгука перестал быть похожим на забытье раненого зверя; теперь это был глубокий, исцеляющий отдых человека, который наконец-то сбросил с плеч непосильную ношу.       Когда Чонгук открыл глаза, он увидел мягкий свет солнца, пробивающийся сквозь шторы, и Тэхёна, который спал в кресле рядом, положив голову на край его кровати. Чонгук осторожно вдохнул. Глубоко. До самого конца. Боль всё еще была там — тупая, тянущая в области ребер, — но того жуткого чувства, будто грудь забита мокрым песком, больше не было. Он пошевелился, и Тэхён тут же вскинулся, его глаза мгновенно сфокусировались на муже. — Гук-и? Ты как? — Пить... — хрипло отозвался Чонгук, и в его голосе уже не было того предсмертного свиста. Вскоре в комнату вошел сэр Гилберт. Он выглядел изможденным, но довольным. Доктор долго выслушивал грудную клетку герцога, простукивал спину и заставлял его кашлять. Каждый раз, когда Чонгук делал выдох, лекарь довольно кивал. — Что ж, милорд, — Гилберт убрал инструменты и серьезно посмотрел на Чонгука. — Ваша динамика поразительна. Видимо, упрямство вашего рода сильнее законов медицины. Левое легкое раскрылось полностью, кровотечение купировано. Вы выкарабкались из самой пасти смерти.       Чонгук попытался приподняться на подушках, и Тэхён бережно помог ему, подложив валик под спину. Однако лицо лекаря быстро стало суровым. Он поднял палец, призывая к тишине. — Но слушайте меня внимательно оба. Вы победили в битве, но война за ваше здоровье только начинается. Сейчас ваши легкие — это нежная паутина, едва затянувшаяся рана. Любая, даже самая ничтожная простуда, любой сквозняк или легкая инфекция могут вызвать мгновенное воспаление. А второго такого «раскрытия» ваше сердце просто не выдержит. Гилберт перевел взгляд на Тэхёна. — Никакой сырости. Никаких поездок в открытых каретах в туман. Если он хотя бы раз чихнет — я должен быть здесь через минуту. Восстановление тканей займет месяцы, а может, и годы. Вы должны беречь его, как хрупкий фарфор, пока он снова не станет сталью.       Чонгук посмотрел на свои руки — они всё еще были бледными, но дрожь ушла. Он чувствовал себя странно: слабым, как новорожденный, но при этом невероятно свободным. — Я понял вас, доктор, — тихо ответил Чонгук. Он повернулся к Тэхёну и слабо улыбнулся, накрывая его ладонь своей. — Теперь я буду послушным пациентом. У меня слишком много планов на эту жизнь, чтобы потерять её из-за обычного сквозняка.       Тэхён облегченно выдохнул, прижимаясь лбом к плечу мужа. Угроза миновала, и впереди их ждал долгий путь домой.       Вечер в лондонском особняке выдался тихим. Чонгук сидел в глубоком кресле у камина, наблюдая за тем, как Тэхён методично упаковывает в дорожный сундук книги и склянки с лекарствами. Движения Тэхёна были быстрыми — он явно стремился поскорее покинуть этот город, ставший для них полем битвы, и вернуться в теплое, пропитанное солнцем поместье во Франции.       Чонгук долго молчал, вслушиваясь в свое теперь уже ровное дыхание. Он знал, о чем мечтает муж, но его собственный взгляд то и дело возвращался к свиттку с печатью Короля, лежавшему на столе. — Тэхён, — негромко позвал он. Тэхён обернулся, держа в руках стопку писем. — Да, Гук-и? Тебе что-то нужно? Хочешь еще чаю с мятой? — Подойди ко мне.       Когда Тэхён опустился на ковер у его ног, Чонгук осторожно взял его руки в свои. Пальцы мужа всё еще были испачканы чернилами — след тех бессонных ночей, когда он сражался за его титул. — Я знаю, как сильно ты хочешь вернуться на юг, — начал Чонгук, поглаживая большим пальцем его ладонь. — Я знаю, что для тебя Лондон — это серое небо, холод и страх за мою жизнь. Я сам мечтал о лавандовых полях Прованса, когда не мог сделать и вдоха. Он сделал небольшую паузу, собираясь с силами. — Но этот город... он не прощает отсутствия. Мы вернули имя, Тэхён. Ты вернул его нам. Но если мы сейчас уедем и скроемся за границей, волки решат, что герцог Чон всё еще слишком слаб, чтобы защищать свои границы. Тэхён замер, его глаза наполнились тревогой. — Ты хочешь остаться здесь? В этой сырости? Гилберт сказал... Дом там, где сила — Я хочу переехать в поместье в центре Лондона но новое. Насовсем, — твердо, но мягко произнес Чонгук. — Я не могу быть герцогом из-за моря. Мое место здесь, в сердце страны.       Здесь мои верфи, мои люди, мой долг. И теперь, когда ты доказал, что можешь управлять этим миром не хуже меня, мы должны закрепить наш успех. Чонгук притянул Тэхёна ближе, заставляя его посмотреть себе в глаза. — Твой дом — Франция, я знаю. И мне больно просить тебя остаться в этом тумане. Но мой дом... наш дом — здесь. Я не хочу больше бежать. Я хочу, чтобы наши дети росли здесь, зная, что их отец и папа не боятся смотреть в лицо Королю.       Тэхён молчал долго. Он смотрел на огонь в камине, потом на бледное, но решительное лицо мужа. Он понимал, что Чонгук прав. Уехать сейчас — значило признать поражение духа, даже если тело победило. — Ты прав, — наконец прошептал Тэхён, прижимаясь щекой к колену Чонгука. — Нам нельзя уезжать. Мы останемся. Я сделаю наш дом в центре Лондона таким теплым, что ты забудешь о холоде за окном. Но пообещай мне одно... Чонгук наклонился и поцеловал его в макушку. — Что угодно. — Что ты будешь дышать, — Тэхён поднял на него влажные глаза. — Просто обещай, что ради этого дома и этого титула ты не забудешь о себе. Чонгук улыбнулся — впервые за долгое время это была улыбка человека, который обрел почву под ногами. — Обещаю. Мы построим здесь свою крепость. Вместе.