Об округлости Земли и случайных встречах

Когда мне было без двух недель пятнадцать, я поругался со своей семьей, громко объявил им, что никогда в их дом не вернусь, хлопнул дверью и уехал. Это могли бы подтвердить все соседи, ведь поругались мы утром воскресного дня, а большинство из них добросовестно проводили свой выходной. Я бы хотел извиниться перед ними, что своими криками причинил им неприятные неудобства, да тогда мне было не до соседей. Не совсем разбираясь в том, как правильно пользоваться картами, я по собственной памяти доехал до вокзала, купил билет и сел на поезд, надеясь вернуться в маленький городок, где родилась моя мама.  В тот момент её не было с нами уже третий год, но даже спустя время дела, казалось, наоборот ухудшались. Я не уверен, зачем поехал именно туда, но если тогда все дороги вели в Модору, то пусть будет именно так. В любом случае, я знал, что там меня искать точно не станут. Отец был в курсе, что я ненавидел этот город, потому что по дороге туда меня всегда тошнило, да и не осталось там никого больше, кроме матери, к кому я мог бы приехать. Бабушка, то-есть мать моей мамы, которая проживала там ранее, зачем-то прицепилась к нам после её смерти, хотя раньше вообще со всеми нами не общалась. Что ей было нужно, тогда я не понимал, да и не хотел понимать, ведь она раздражала меня своими нравоучениями и замечаниями касательно жизни и карьерного будущего. Казалось, я не так давно пошел в среднюю школу, а уже должен был выбирать, кем мне стать.  Когда я объявил всей семье, что не пойду в университет, бабушка кричала громче всех. Однако я не собирался разъяснять ей, что не хочу следовать примеру отца, который тогда уже пятый год был рядовым работником на мебельной фабрике с двумя высшими образованиями, или же сестры, которая не спала ночами, готовясь к вступительным экзаменам, а потому в последствии тоже со всеми ругалась. Я просто закрылся в комнате и дождался, когда они успокоятся. Мои суждения на эту тему, очевидно, не понравились никому, а потому только добавили масло в огонь, что в последствии привело меня, собственно говоря, на этот старый вокзал.  Я сошел с поезда к обеду и первым делом отправился перекусить. Купюр у меня было немного. На самом деле, тогда я не знал, как буду жить дальше, ведь я ушел навсегда, а накопленных мною денег обещало хватить на неделю с небольшим хвостиком. Стыдно было бы вернуться сквозь гордость лишь из чувства простого голода, а потому, уплетая купленный на вокзале бутерброд, я молчаливо смотрел на людей и выбирал себе профессию. Конечно, я не думал тогда о серьезной работе, ведь от университета я решительно отказался, а потому следил за людьми похожими на уборщиков, на тех, кто моет посуду, или хотя-бы на официантов. Наверняка, я со многими ошибался, а их внешний вид никак не мог сообщить мне о их роде деятельности, но к концу своей трапезы, я точно решил, что устроюсь в какую-нибудь лапшичную в городе либо обувную лавку, получу деньги и возвращаться через две недели домой мне не придется.  Доев, я выбросил бумажную обертку в урну и отправился пешком вдоль дороги по улице. Город был небольшим, поэтому спустя какое-то время на своих двоих я добрался до городского кладбища, которое мы последний раз посещали около полутора года назад. Здесь и была могила матери, она сама так хотела, ведь любила этот город, а потому никто возражать и не стал. Я оставил купленные ранее цветы и коротко на всех ей пожаловался, как я обычно это делал еще в более далеком детстве.  Мама, хотя женщина строгая, всегда меня слушала и давала дельный совет. В этот раз в последнем я не нуждался, а потому закончив рассказ, еще с пару минут постоял и ушел.  Куда идти я не знал, город помнил неплохо, а поэтому просто бродил по нему до самого вечера, пока не похолодало. На дворе была осень, где-то середина октября, я дошел до синтоистского храма, и куртка, которую отец купил мне на весенней распродаже в прошлом году, совсем не спасала. Промерзнув до самых костей, прижимая свою единственную сумку к груди, я добрался до музыкального магазина на углу и неловко решил погреться там. Дальше находились жилые дома и ломиться к кому-то чужому не имело никакого смысла, а торговая улица с круглосуточными магазинами находилась в пятнадцати минутах отсюда.  — Мы закрываемся через десять минут, — услышал я ленивый голос, растягивающий гласные. Обернувшись, я наткнулся на его обладателя — какого-то молодого мужчину лет, возможно, двадцати пяти, в прямоугольных толстых очках и полосатом галстуке. Он бросил на меня возмущенный взгляд и я понял, что тот уже давно поджидал время, чтобы закрыть магазин и уйти. — Чего тебе? — снова сказал он, но на меня не посмотрел. — Я уже ухожу, — отозвался я и продолжил торчать на месте, растягивая время, дабы согреться. В музыкальной лавке было тепло и солнечно, будто бы это был магазин люстр и лампочек. Мне нравилось, как выглядели два небольших фортепиано, стоявшие вдоль окон и завешанная гитарами стена у прилавка. Заметив, что я отупело разглядываю помещение, мужчина подозрительно нахмурился и уже полностью посмотрел в мою сторону, всё еще что-то там своё складывая да перебирая. — Ну так уходи, чего стоишь, кого ждешь? — прикрикнул он и вернулся к прилавку, собирая чеки.  — Холодно там, я чуть-чуть еще тут… — оправдался я, но мужчине это не очень понравилось. — Так домой иди, чего к нам приперся? — буркнул он, перебив меня.  Я не нашелся, что ответить, да и не успел, потому что через заднюю дверь, ругаясь вошел старик. Он был рослым, но дряхлым, с белыми, как мука, волосами и таким же полосатым галстуком, только не затянутым по самое горло, как это было у другого мужчины. Морщины покрывали его лицо у глаз, носа и лба, как это было свойственно людям его возраста, а потому он так ничем и не выделялся среди других стариков, которых я в своей жизни еще видал.  — Перестань грубить клиентам, идиот, — сказал он, обращаясь к молодому, но тот лишь закатил глаза, закончил разбираться с бумажками и выскочил наружу за дверь, фыркнув что-то вроде «сами закроетесь».  Я молча проводил его и вежливо обернулся обратно к старику, готовый опять оправдываться, если понадобится, но тому было однозначно всё равно, топчусь ли я всё еще или уже ушёл. Он, не спеша, протирал пыль на крышке черного фо-но и что-то бормотал под нос. Я долго следил за его монотонными движениями и даже почти уснул, стоя посреди этой лавки, когда старик стал протирать уже второе фо-но. Заметив краем глаза немного кривой стул, одиноко оставленный в углу у двери, я подтянул его поближе и сел, клевая носом.  В пришедшем внезапно сне мне виделась облачная постель, теплое небо и моя младшая школа.  — Алло? — очнувшись от дремоты, одним глазом я заметил, что старик уже давно оставил своё занятие и теперь стоял за прилавком и возмущался кому-то в трубку. — Я, кажется, просил прислать мне настройщика. Все заняты? Он должен был быть еще сегодня в обед. Мне не нужно завтра, только если в шестом часу утра. Нет? Тогда извините, — извинение он выплюнул злостно, попрощался и бросил трубку, а потом уставился на меня.  Я сразу же замер, но перед этим успел посмотреть на настенные часы и тихо ужаснуться — я продремал около получаса.  — Кажется, вы расстроены, — выпалил я первое, что пришло мне в голову и опять пожалел, что вообще открыл рот.  — Да не я, а инструмент, балбес, — шикнул в мою сторону старик, хмуря свои редкие брови. — Отцепись, парень, а лучше вообще проваливай.  Он раздраженно ушел обратно в ту дверь, из которой изначально появился, а после сразу вернулся с ящиком инструментов и громко шандарахнул им по полу, усевшись рядом с тем фортепиано, которое протирал последним. Он заглянул под крышку и стал что-то так неправильно дергать, что я начал подозревать, что скоро оглохну. Казалось, то, что инструмент принято настраивать, начиная с ноты ля первой октавы, было единственным, в чём разбирался этот старик, а потому постоянно хмурил лицо.  — Хотите я вам помогу? — предложил я, спустя какое-то время оказавшись у него за спиной.  — Сказал же, отвяжись! — крикнул он и стал проклинать кого-то по фамилии Накаяма, всё повторяя и повторяя, что об этом следовало позаботится именно этому парню, не доставляя никому лишних проблем.  — Но я правда могу, я уже занимался этим раньше, — настоял я и получил секундный, но скептический взгляд в мою сторону.  — Когда это ты успел? — насмешливо спросил старик и отмахнулся от меня, словно не ожидая ответа, однако мне показалось это отличным поводом не уходить, а потому я затараторил. — Около года назад я постоянно настраивал школьное фортепиано, потому что у них не хватало денег на настройщика. Скажите, странно? — Ничего странного, им просто не хотелось тратить эти деньги на инструмент, наверняка влили куда-нибудь в другое место, — бормоча, отозвался мужчина.  — Позже я так и решил, а потом они вообще выбросили это пианино и я им был больше не нужен, — продолжил я, всё ещё криво наблюдая за попытками своего собеседника. — А еще я часто настраивал инструмент моей бывшей соседки, которая почти каждый день музицировала. Она играла так часто и так плохо, что бошка раскалывалась, поэтому иногда я настраивал всё неправильно, чтобы она успокоилась хоть на время.  — Она разве не догадывалась, что ты ей всё портил? — спросил старик, зачем-то дергая разные струны по очереди и что-то там себе подкручивая. — Зачем же всегда звала тебя? — Не догадывалась, я ей говорил, что от частой игры, фортепиано расстраивается так сильно, что ему нужно прийти в себя после пары-тройки повторных настроек, — вежливо пояснил я. — В любом случае, она мне верила. Вы, кстати, не туда прикручиваете.  Старик вдруг разозлился и, сдавшись, отбросил всё в сторону.  — Я могу помочь—, — снова попытался я, но в ответ получил повторный отказ. — Еще сломаешь мне инструмент, — отмахнулся мужчина, встал и, плюнув, опять скрылся за дверью у прилавка.  Недонастроенный рояль молчаливо взирал на меня, а я лишь изредка бросал на него сожалеющий взгляд. Старик всё не возвращался и я вдруг глупо решил, что мне удастся успеть, а поэтому, ведомый любопытством, я уже спустя секунду подскочил к инструменту и заглянул под крышку.  Как оказалось позднее, хозяин музыкального вышел на перекур через заднюю дверь магазина, а потому услыхал меня не сразу. А как примчался, поворчал, позаглядывал через плечо и махнул рукой, мол, делай, что хочешь. Таким образом уже спустя час мне удалось полностью отогреться, а в придачу настроить старику инструмент. Проверив мою работу, он хмыкнул, вручил мне несколько йенновых купюр и выключил весь свет в помещении.  Стоя на морозной улице у музыкального магазина, я отупело рассматривал совершенно случайно заработанные мною деньги, глуповато улыбаясь и представляя, каким образом их потрачу. Старик закрыл лавку и направился вверх по лестнице, которая была аккуратно пристроена к зданию. Так я понял, что жил он над своим магазином, а потому уже на следующее утро я пришел и, на сколько мог, вежливо постучал в его дверь. Ночь я провел в круглосуточном гастрономе после плотного ужина, который я там же и купил. Тогда меня почему-то не волновали вопросы ни жилья, ни гигиены, а потому я не сильно силился разобраться с ними. Другое дело — работа.  Когда старик открыл мне, на часах пробило около восьми утра, а потому, увидев меня, он со злостным удивлением просто захлопнул дверь перед моим носом. Я не отчаялся и позвонил повторно.  — Проваливай, мальчик! — услышал я и больше мужчина ни на один мой стук не отозвался.  Странность моего поведения не приходила мне в голову, а потому я просто посчитал правильным дождаться его у входа в музыкальную лавку. На двери надпись гласила, что обычно они открываются в десять и работают до девяти с перерывами, но старик появился часом ранее, чтобы привести магазин в порядок перед началом рабочего дня. Мужчина вполне мог меня игнорировать, но весь день ходить с заткнутыми ушами было ему не под силу, поэтому оставалось лишь слушать.  Я привел вполне неплохие аргументы в пользу своей полезности и даже пообещал составить резюме, если старик подумает над тем, чтобы принять меня на работу, но тот почему-то об этом не думал.  Полчаса спустя появился вчерашний парень-сотрудник всё с тем же затянутым галстуком, но сегодня в другой рубашке.  — Что ты тут забыл? — спросил он меня без особого энтузиазма. — Я хотел— — Он хотел купить фортепиано, — перебил меня старик и я сделал резкий полукруг в его сторону. — Разве не ясно? Зачем же ему еще околачиваться у нас, если не для того, чтобы что-то купить, я прав? — он победно глянул в мою сторону. — Вообще-то— — Если он не собирается ничего покупать, то выгони его, — лениво указал старик и отвернулся. — Эй! — я возмутился. — Я же настроил вам фо-но!  — Я уже заплатил тебе, чего еще ты хочешь? — пробурчал мужчина, пересчитывая что-то в кассе.  — Примите меня на постоянную работу! — потребовал я, словно не говорил об этом последние минут тридцать.  — Разве тебе не нужно ходить в школу, идиот? — поинтересовался сотрудник.  — У нас каникулы, — соврал я и, кажется, они сразу это поняли.  — Не, пацан, — хмыкнул парень, качнув головой. — Никому тут не нужны проблемы, иди учись и не мешай людям работать.   — Дак я ж не мешаю! — раздосадовано воскликнул я. — Вовсе наоборот.  С последним «нет» они безжалостно выставили меня на улицу.  Что за нелепица, подумалось мне. Почему же они так против лишних рабочих рук? Пытаясь понять взрослых людей, я обреченно шествовал вдоль дороги и одновременно считал свои шаги. Дойдя до двух сотен, я сделал резкий круг на пятке и стремительно поспешил в обратную сторону. В музыкальном я с порога объявил, что зашел, чтобы купить фортепиано, а потому единственное, что они могли сделать, это стрелять в меня глазами от недовольства. Молча потешаясь хитростью своего плана, я подошел к инструменту, который вчера же настроил и начал внимательный осмотр: проверил педали, клавиши, заглянул под крышку, дернул пару струн и досадно заметил, что пианино вновь расстроилось, а потому покупать я его теперь не стану.  — Идиот, — окликнул меня старик, когда я уже собирался покинуть их магазин и стоял у выхода. — Думаешь, настройщик в городе ты один?  — Нет, но мне то вы заплатите втрое меньше, чем обычному настройщику, я не стану возмущаться и буду работать только на вас, из чего следует, что я всегда буду свободен, если у вас тут что-то расстроится, — воспользовавшись моментом, я затараторил, поглядывая на них обоих.  Сотрудник закатил глаза и поспешил убраться.  — Я нуждаюсь в настройщике пианино от силы раз в полгода, а гитары умеет настраивать Накаяма, — старик махнул рукой в сторону исчезнувшего парня.  — Но вашим клиентам понравится новая услуга о настройке фо-но и вы заработаете больше, чем когда-либо, — самодовольно пояснил я. — Спасибо, мальчик, мне и так хватает, — отмахнулся он.  — Да ну пожалуйста! — огорчительно воскликнул я, больше не зная, что можно придумать еще, и понял, что старик наконец задумался.  Почему я так прицепился к этой работе, тогда я и сам не знал. Наверное, дело было в том, что год назад я тоже искал послешкольную подработку. Мне отказали все, к кому я пришел. А потому позднее мне всё думалось, что музыкальный магазин был единственным вариантом с реальным шансом на успех, тогда как попытки найти нечто другое вообще не приходили мне в голову.  В конченом итоге старик принял меня с условием, что я верну качество специально расстроенного мною фортепиано, а спустя какое-то время он действительно, однако без особого энтузиазма, повесил у входа объявление о новой услуге нашего магазина, о которой я ему говорил. Так я узнал, что звали его Орихито Такаги. А вот имя Накаямы так и осталось для меня неизвестным, да мне и не надо было. Единственное нечто, имеющее тогда для меня значение, было то, что меня приняли на работу.  Так я положил новое начало и старательно появлялся в музыкальном каждый день. Настройка на дом по началу не пользовалась особой популярностью, а потому то, чем я занимался, было мытье полов в магазине, протирание пыли с полок и крышек фортепиано. Пару раз удача мне улыбалась и я ездил к людям в гости, настраивал инструмент и зарабатывал честные деньги. Однако случалось это крайне редко.  Спустя неделю Накаяма не выдержал и отвел меня в городскую баню, приказал вымыться, хорошенько намылить голову и раньше выполненного не появляться в лавке. Я уже тогда считал Накаяму чистюлей с иголочки, потому что он постоянно ходил в свежих рубашках, от которых пахло стиральным порошком; а еще до глупости ненавидел пачкать руки и ел практически всю еду палочками — даже свои тосты, которые он приносил на послеобеденный перекус. Но на самом деле он оказался прав в своих указаниях — после бани, с чистой головой, я впервые за последнюю неделю чувствовал себя так хорошо, а потому решил даже сходить в прачечную и стирал все свои вещи долгий хороший час.    

***

Господин Такаги оказался работящим, не таким уж злостным, но всё же ворчливым. Он постоянно причитал, что работаю я неправильно, не вымываю углы и клавиши инструментов. Я злился на него за это, но ничего не говорил и лишь работал усерднее, хотя куда уж там еще больше.  Меньше чем через неделю заканчивался октябрь и я стал серьезно задумываться над тем, чтобы инвестировать в первую очередь в одежду, так как мне становилось уж совсем холодно и морозно. Первым заметил, что я хожу раздетый в такую погоду, Накаяма. Тогда был уже вечер и магазин закрывался. Я стоял на ледяной улице и молча наблюдал, как двое мужчин закрывают нашу лавку. Губы у меня посинели и я, все больше замерзая, переминался с ноги на ногу, поглядывая на свои холодные ботинки.  — Ты, кажется, совсем глупый, — заметил Накаяма, прокручивая ключом, когда они опустили рольставни. Я вопросительно цокнул и он цокнул в ответ. — На улице уже не лето, если ты не заметил, так чего стоишь и на жалость давишь.  — Когда это я на жалость давил? — недовольно воскликнул я, щелкая зубами.  На самом деле, на жалость я и правда давил — уже всем было известно, что спать мне негде и я вечно шляюсь, где придется, что уж говорить об одежде. Однако, можно ли вообще было считать это давлением, когда никакой пользы или выгоды я с этого не получал, ведь ни Накаяма, ни старик не хотели принять меня к себе на ночлег, за что я не мог их осуждать.  — Сам подумай, — ответил мне Накаяма и даже задержался, чтобы продолжить наш разговор, хотя он всегда уходил, как можно раньше. Господин Такаги тоже не спешил, учитывая, что жил он лишь этажом выше лавки, а потому стал рядом, поглядывая на нас и потягивая припасенную ранее в теплом кармане сигарету. —  Вечно ходишь в одном и том же, спишь в круглосуточных магазинах, словно ты уличный бродяга, хотя еще совсем юн. Переставай, парень, и возвращайся к родным, по тебе видно, что ты не оборванец.  — Почему вас вообще это интересует, я не понимаю? — вспыхнул я, раздражаясь на очередную провокацию. Я был уверен, что Накаяма хотел меня просто позлить, потому что за прошедшую неделю он уже понял, на какие темы я всегда реагирую остро, но что-то в его словах колыхало во мне обиду.  — Парень, от твоей помощи в магазине меняется мало что, а вот от смерти сотрудника от голода и замерзания может изменится все в масштабах.  — Да почему я должен умирать?! — возмутился я, все еще находясь на грани недоумения и гнева. Я был готов вдарить Накаяме за то качество прямолинейности, которым он обладал, но старик вмешался быстрее.  — Так, перестали, — плюнул он, туша сигарету, которая уже почти дотлела до фильтра. — Накаяма, ступай домой и не переживай так сильно за пацана, а ты, шкет, за мной, переночуешь в моей квартире сегодня, раз Накаяме так неймется.  Я растерянно глянул на Накаяму, но тот в мою сторону не посмотрел, а лишь недовольно скосил взгляд и развернулся, чтобы двинуться по улице в путь. Долю секунды я за ним наблюдал, но потом сразу же вернул всё свое внимание старику. Он еще раз махнул рукой и стал подниматься по своим ступенькам наверх. Поколебавшись всего мгновение, я не стал тратить подвернувшийся шанс и последовал за ним.  Вечером квартиру, в которую я попал, было не разглядеть, потому что старик экономил на свете, а потому я решил рассмотреть ее утром.  — Помойся, давай, — буркнул он и бросил в меня полотенце. — Чаще это делай, сотрудник музыкального магазина должен быть чистым, как минимум.  Я фыркнул и не стал отнекиваться, а потому уже спустя пару минут сонливо валялся в ванной, наполненной горячей до покраснения кожи водой. Чем дольше лежалось, тем больше моя голова начинала гудеть. Я так и не понял, что тогда со мной случилось, но вероятно я заболел, потому что спустя четверть часа проведенного мною в ванной, моя бошка разболелась до того сильно, что я думал, она расколется. При чем мне казалось, что на самом деле до сих пор очень холодно, а потому я все подкручивал и подкручивал кран в сторону горячей воды.  Вылезши, я переоделся в чистую одежду, которую я стирал пару дней назад, и наконец вывалился из ванной комнаты, напуская в квартиру пар и чувствуя себя словно овощ(а точнее красный от кипятка помидор).  — Идиот, ты что, там раков варил? — в своей манере бросил господин Такаги, на что я решил не отвечать. — Рис будешь, а?  Но я отказался, хотя весь вечер до этого хотел есть. С головной болью аппетит как рукой сняло, а потому я завалился на единственный в гостиной диван и вырубился лишь по щелчку. Старик ещё что-то мне бормотал, но сквозь чудные и почему-то тоскливые сны, я не мог его слышать.  Утром, когда будильник прозвенел около семи тридцати, я понял, что с дивана никак не поднимусь, хоть убейте, но надоедать старику так долго я просто не мог, а потому лишь заметив его краем глаза, я стал подниматься. Господин Такаги как раз вышел из своей комнаты, чтобы сделать себе завтрак. Стараясь подражать иллюзии здорового человека, я произвел над собой непозволительно огромное усилие и поднялся, сначала сел, а потом уже на ноги. Тогда я понял, что совершаю ошибку. Стоять было почти невозможно, ноги стали ватными, а в успокоившуюся за ночь голову вновь ударила старая боль.  — Давай, шуруй сюда, позавтракаем, — позвал меня старик и я развернулся, чтобы пройти на кухню, но уже после пары шагов что-то меня неприятно и невежливо сбило, и я пошатнулся, а в глазах лицо господина Такаги почему-то всё мутнело и плыло, хотя зрение у меня было, как мне казалось, отличное. — Так, чего это с тобой? — услышал я и почувствовал, как мне в тело отдаются шаги, ступающие по тому же паркету.  — Да, чё-то, мне не очень сейчас… — начал нести я и понял, что сейчас свалюсь. — Ну, уже нет, пацан, — вновь услышал я голос старика и почувствовал, как он схватил меня под руку. — Не вздумай тут падать, стеллаж разобьешь.  Уже в следующую секунду меня вернули обратно на диван и я свалился на ту подушку, на которой спал всю прошедшую ночь.   — Кажись, Накаяма накаркал, — пробормотал сам себе господин Такаги и куда-то делся.  Его не было то-ли минуту, то-ли час, я не знал, но когда он вернулся, он дал мне какую-то таблетку и стакан воды, чтобы ее запить. Проконтролировав всё, старик еще с пару секунд на меня посмотрел, а потом бросив «сегодня не работаешь», он скрылся за входной дверью и позволил мне валяться весь день в тишине и покое.  Оставшись один, я медленно погряз в неспокойных снах, то просыпаясь, то вновь в них погружаясь. Когда я проснулся в пятый раз и кинул взгляд на настенные ходики, прикинул, что прошло около семи часов. Время перевалило за обеденное, но старик на перекус домой не возвращался, что меня не удивляло. Тот предпочитал обедать в ближайшей отсюда лапшичной либо не обедать вовсе, а потому я лишь смиренно решил спать дальше, ведь мой аппетит так и не возвращался. Однако я быстро понял, что заснуть больше не могу и мне остается одно — одиноко втыкать в потолок и не жаловаться. Но не жаловаться я просто не мог. Почему-то чем дольше я валялся, тем печальнее мне становилось и вскоре я просто лежал и молчаливо думал лишь о словах Накаямы, брошеных вчера вечером о том, что такими темпами меня настигнет сама смерть, если я не вернусь домой. А домой мне не хотелось, но и умирать тоже, однако второй вариант казался уже не таким невозможным или маловероятным. Не знаю, что на меня нашло, но уже к вечеру я был искренне убежден, что умираю и через пару-тройку суток тут и скончаюсь, а потому вернувшийся господин Такаги нашел меня в самом наиболее расстроенном состоянии.  — Чего ревешь ты? — вдруг спросил он и безучастно отправился мыть руки.  — Ничего, — сердито буркнул я, прекрасно зная, что в ванной меня будет слышно.  — Люди просто так не ревут, — ответил мне старик, возвращаясь в гостиную. — Причины всегда имеются, а если их нет, то человек просто псих.  — Думаете, я псих? — я досадливо насупился.  — Нет, я так не думаю. Но могу вскоре начать, если ты так и продолжишь молчать и показательно горевать.  Я раздражился, но с ответом не нашелся, а потому лишь по-детски обижено отвернулся лицом к спинке дивана и собственной спиной к старику. Господин Такаги помолчал и в каком-то моменте я подумал, что он продолжит со мной говорить, но этого не произошло, поскольку тот просто ушел на кухню, заваривать чай.  Вскоре и мне приспичило его выпить, а потому решив, что к вечеру мне полегчало, я лениво подтянулся и направился на кухню к нему.  — Черный будешь? — просто спросил старик и я молча кивнул, а через пару минут получил свою кружку.  Мы оба ничего не говорили еще долгую четверть часа, пока я не выдавил то, что весь день давило мне в голову. — Я ж не умру?  Господин Такаги посмотрел на меня неожиданно мягко, а потом ответил тем же твердым голосом: — Идиот, конечно же нет. — Вы уверены?  — Абсолютно, — он кивнул. — Одевайся теплее и обувайся по погоде.  — Да нет у меня другого, — оправдался я сразу. — Я тебе деньги на что даю? — отмахнулся старик и встал из-за стола.  — Дак там не хватает на ботинки, — пожаловался я без задней мысли и стал наблюдать, как господин Такаги достает с полки стеллажа картонную коробку причудливо примятой формы.  — Примерь эти, тогда не помрешь, — сказал он и всучил эту коробку мне в свободные руки.  — Да вы что?! — сразу воскликнул я, но под давлением любопытства тут же снял у коробки крышку и уставился на светлые короткие сапоги утепленные изнури шерстью. Они не были старыми, казалось, даже ни кем неношеными, а потому после легкого колебания я примерил их на свою ногу и весело глянул на господина Такаги. — В самый раз! — Носи на здоровье, — хмыкнул он. — А как это так? — удивился я. — Наверняка, они чьи-то, если не ваши. Вы просто так мне их отдаете?  — Не задавай глупых вопросов, иначе сейчас я их у тебя отберу, — пригрозил мне старик и, встав, ушел к себе в комнату, оставляя меня с сапогами и тихой радостью наедине.  Как он и сказал, моя болезнь не закончилась фатальным исходом, а потому уже через пару дней я опять появился на пороге музыкального магазина, полный сил и энергии, чтобы трудится. Накаяма при виде меня что-то сам себе хмыкнул, хлопнул меня по плечу и ушел в подсобку, ничего не сказав. Я воспринял это как приветствие и принялся за старательную работу. А ближе к своему дню рождения я накопил на теплую куртку и больше не простужался. Господин Такаги, казалось, смирился с моим существованием и так и не сказал мне от него съезжать, на что я и не жаловался.  Пятнадцатый день рождения наступил очень быстро и, проснувшись в тот день, я понял, что о много жалею, но многое менять не намерен. Большинство из моих дней рождений я провел с семьей, а тем более с матерью, а потому, улучив подходящий момент, я улизнул с магазина и рванул в сторону кладбища, чтобы не изменять принятым мною традициям. Я считал, что пробуду там недолго, но отчего-то я остался там на целый час, а когда возвращался, наткнулся на разгневанного Накаяму, шагающего в нашу лавку со стороны продуктового. Видимо, он покупал себе ужин, ведь уже вечерело.  — Ну и где ты прохлаждался всё это время? — вызывающе поинтересовался он у меня, а мне почему-то расхотелось выдумывать, вот я и рассказал ему всё, как есть.  — С днём рождения, — спустя время отозвался Накаяма и больше мне ничего не сказал, пока мы подходили к лавке. — У кого это день рождения? — услышали мы и подняв головы, наткнулись на господина Такаги.  Накаяма кивнул головой в мою сторону и скрылся в дверях магазина.  — И сколько тебе сегодня? — спросил старик. Почему-то именно сегодня он перебывал в хорошем расположении духа и узнав, что мне исполнилось пятнадцать, он весело усмехнулся, а после работы даже принес домой якитори на сегодняшний ужин. 

***

Следующие несколько дней что-то случилось с Накаямой. Он ходил как в воду опущенный, а позже однажды, когда господин Такаги ушел в лапшичную на обед, Накаяма отложил все чеки, которыми занимался на кассе и ушел курить на задний дворик. Я не знал, что он курит, а потому выбежал следом, движимый простым любопытством. Найдя его сидящим на входных ступенях, я неловко сел рядом и уставился в ту же точку, в которую смотрел он. Перед нами виднелась соседняя улица, уходящая вниз, а многим дальше автострада проходящая вдоль городской реки, по которой неслись машины. Какое-то время мы молча следили за этим автомобилями, пока сигарета Накаямы не дотлела до фильтра. Тогда он со мной заговорил, хоть и не обращался на прямую.  — У моего отца тоже умерла его мама, — вдруг поделился он и я словно таки заморозился, побоявшись лишний раз двинуться и прислушивался. — Он спился с горя, потому что, видимо, очень ее любил, а теперь у него никого не осталось. Даже та женщина, с которой он спал иногда, ушла от него. Даже я его бросил. — он замолк, а позже протянуто добавил, — Тем более я. Зачем мне такой никудышный отец, который даже с этим не может справится — думал я, оставляя его. Почему-то мне не стало легче от того, что я просто ушел.  Продлившееся после этого молчание меня напрягло и тогда я спросил: — А от чего стало легче?  — Ни от чего так и не стало, — честно отозвался он и зажег следующую папироску. — Не то, чтобы я был близок со своей бабушкой, да всё равно мне горестно было, как её хоронили. Вроде взрослый человек, а другим горевать не позволяю, злюсь на них, видишь ли.  — Отчего же?  — Сам не знаю, дак ведь было мне тогда около двадцати, в универ поступил, стресс, все дела, а тут даже отец не опора, а я должен стать для него ею.  — Почему же не стал?  — Да вот самому интересно, — вздохнул Накаяма. — Меня всегда отец поддерживал, как что случалось, вот я и разозлился на него. Подумал, что это я тут жертва обстоятельств, а мне еще сессию сдавать, учиться, мне некогда горевать, нет времени, как у отца моего. Так я думал.  Я промолчал, не нашелся с ответом. Горестно думал я и о своих родных, о своем отце. Я, как будто даже эгоистично радовался, слушая Накаяму и рассуждая о том, что мой отец хотя-бы не спился. Да радость мою угнетала иная мысль, еще более всё хорошее подавляющая. Ведь отец мой не потерял мать, как потерял ее я, но папа мой потерял жену, а такие потери еще не были мне знакомы и надеюсь не станут. Однако мысль эта почему-то меня опечалила, да и о сестре подумать заставила. Накаяма больше не казался мне идиотом-чистюлей, он оказался простым человеком, чем-то подобным ко мне. Я не знал, почему он всё это мне рассказал, но думалось мне, что во всем этом городе только я понимал его историю по настоящему.  — А вернуться к отцу не хотелось? — спросил я то-ли Накаяму, то-ли себя.  — Хочется, — отозвался он и закурил.  Больше мы в тот день не говорили, но я прицепился к нему на следующий. — Так ты универ закончил? — нарочито весело спросил я, желая разбавить тоскливую атмосферу, которая осела в нашей лавке после того разговора.  — Да, — ответил мне он без прежнего недовольства.  — На кого учился? На сотрудника музыкальной лавки? — спросил я и, кажется, возбудил это недовольство по новой.  — Еще чего тут учиться, — фыркнул Накаяма и я уже думал, что он мне не ответит, но помолчав всего пару мгновений, он вдруг сказал. — Я архитектор.  У меня глаза на лоб вылезли.  — Ахренеть, так ты дома строить можешь? — выпалил я. — Могу, — кивнул Накаяма. — Отчего же не строишь?  — Расхотелось сейчас. — И в чем был смысл твоего универа? — ворчливо хмыкнул я и прошагал за ним на улицу, помогая выбросить скопившееся картонные упаковки от инструментов.  — Теперь я умею строить дома, — просто пожал плечами он и я озадачился.  — Так зачем тебе, если ты не хочешь?  — Сейчас не хочу, пару лет назад хотел, через пару лет опять захочу и буду строить, — ответил Накаяма, возвращаясь в магазин. — Уйдешь из лавки? — наивно хмыкнул я, всё еще недоумевая. — Конечно, уйду. Я не хочу всю жизнь тут торчать, не моё это. Да и ты уйдешь, чего ж тогда меня об этом спрашиваешь.  — Не уйду, — неуверенно запротестовал я, задумавшись: а ведь действительно, сколько еще я буду тут работать? — Уйдешь, уйдешь, — Накаяма снисходительно похлопал меня по плечу. — Обязательно захочется чем-то другим заниматься. Редко бывает, чтобы человеку хотелось заниматься одним делом всю жизнь. Не ври, говоря, что хочешь до старости настраивать инструменты.  Так Накаяма и оставил меня одного, уходя на обед. 

***

Так много я еще не думал, даже на школьных экзаменах. Разговоры с Накаямой навлекли на меня размышления об учебе, о семье и о маме, а потому я вновь отправился к ней на кладбище, там всё и вывалил ей, как было. Однако теперь я искренне нуждался в совете, чего от нее дождаться не мог. Поболтавшись там еще какое-то время, я собрался уходить, но наткнулся глазами на господина Такаги в левой части кладбища, почти у выхода. Он меня не замечал, да я и не рвался, чтоб меня тут заметили, а потому постарался по тихому улизнуть, да не получилось.  Старик позвал меня и предложил подождать, чтобы вместе отправиться прямо домой. Я стал ждать, мирно усевшись у кладбища на ступенях. Светило солнце, но уже не согревало, как раньше, а листья деревьев почти все осыпались. Я закрыл глаза и, засунув руки в карманы куртки, подставил лицо под холодные солнечные лучи. Что господин Такаги тут делает? — меланхолично думалось мне и я молча ждал его выхода.  Он появился нескоро, но и я никуда не спешил. Когда мы наконец оба зашагали вдоль дороги домой, он заговорил.  — Я заметил, ты часто сюда заглядываешь, — сказал он, имея ввиду кладбище, на что я лишь неуверенно кивнул. Я жил с господином Такаги уже не первую и не вторую неделю, но мы никогда не доходили до разговоров касающихся чего-то кроме быта либо музыкальной лавки. — Просто или кто-то тебе здесь рад?  — Мама, — поделился я коротко. Старик вежливо выразил своё ровное сочувствие и замолчал на секунду. — Жаль, когда умирают родные, однако это природа, цикл, родители уходят из жизни раньше своих детей, но продолжают жить в их сердцах, говорить их голосами и голосами их детей, — я не знал, что господин Такаги умел так выражаться, а потому сконфузился, показывая, что эта некая цикличность меня не устраивает.  — Это кончено, — выдавил я почему-то злостно. — Но если ребенок еще совершенно ребенок, почему его родитель уходит, что тогда делать этому ребенку? Разве родитель не должен провести своего ребенка в эту жизнь, а не бросать самого? — Ты злишься на мать за это? — в ответ спросил старик, но я отрицательно замотал головой. — Не на мать. — А на кого? — Я не знаю, я просто так…  — Ты прав, родители не должны бросать своих детей одних, однако они не всегда имеют выбор, — заговорил господин Такаги. — Как и их дети, выбирая. Слышал, вы говорили с Накаямой несколько дней назад. — я кивнул. — Накаяма выбрал бросить, моя же дочь не выбирала.  — Ваша дочь? — отстраненно переспросил я и сразу же до меня дошло.  — Такое случается, дети видят конец своих родителей, но неправильно это, чтобы родитель видел конец своего дитя, — сказал старик в пустоту туманной улицы.  Я замолчал. — Я не знаю, что у тебя там случилось, — вдруг обратился он ко мне снова. — Но не стоит бросать близких, если знаешь, что будешь об этом жалеть.  Так мы и добрались домой. 

***

Через неделю случилась одна неожиданность, которой я так боялся, но так хотел. В наш магазин поступил звонок. Накаяма поднял трубку, пока я оттирал окна снаружи. Я наблюдал за его лицом, а он то и дело поглядывал на меня и наконец рукой позвал подойти. — Тебя к телефону, — сказал он, как только я появился на пороге, и передал мне трубку, а сам скрылся в подсобке. — Слушаю? — сказал я и на секунду по ту сторону повисла тишина. Я даже глянул на телефон, подумал, сбросили, но нет. Только я вернул трубку к уху, заговорила моя сестра.  — Идиот, ты куда подевался?! Отец места себе не находит, тебя в розыск подали, ты совсем совесть потерял?! — она привычно закричала и тут все мои размышления, копившееся последние пару недель, обнулились.  — Я же сказал, больше я не вернусь, чего тебе? — возмутился я в тон сестре. — Возвращайся по хорошему, иначе я скажу отцу, где я тебя нашла и тогда ты у него не оберешься, когда он приедет по твою душеньку! — пригрозила она в ответ. — Нет! — я тут же сбросил, не дав ей шанса на ответ.  Так и поговорили. Накаяма высунулся обратно, зыркнул на меня непринужденно и продолжил пересчитывать кассу.  В тот день я постоянно ходил и озирался, действительно думая, что отец вот-вот появится в Мадоре, но он так и не появился.  Вечером я вернулся домой к старику немного позже обычного и молча застал его сидящего перед стеллажом на диване. Я тихо сел рядом и посмотрел туда, куда смотрел он. Там стояла та рамка с фотографией, которая, как я раннее заметил, всегда была опущена фотокарточкой вниз. Теперь я смог четко рассмотреть эту картину.  На фото господин Такаги, немного моложе настоящего, с теплой улыбкой и весь одетый в теплые спортивные одежды, с рюкзаком, стоял на фоне Фудзиямы, обнимая молодую девушку, которая громко, хоть я и не мог слышать, но знал, громко смеялась. Фото было немного помятое, пошарпанное по краям, но это ничего. Этого хватило, чтобы я понял. Это была его дочь.  — Она красивая, — зачем-то заметил я.  — А то, за ней всегда всякие кадры бегали, — горестно усмехнулся господин Такаги. — Один даже явился ко мне просить ее руки, да я прогнал его. Наверное, стоило разрешить.  Я не ответил, потому что не знал лично того смельчака.  — У меня осталась внучка, — вдруг откровенно поделился старик. Я зыркнул на него удивленно. — Получается вы всё таки разрешили?  — Да там другой нарисовался годами позже, — фыркнул он. — Да вот после похорон мы с ним и с Шао, с внучкой моей, так и не виделись. Шао, ишь что выдумала, дочь китайским именем назвать.  — Отчего же не виделись? — Внучка на нее так похожа, страх.  — Может, внучка скучает за вами? — вежливо предположил я. — А ты за дедом своим скучаешь? — вызывающе буркнул старик. — У меня нет деда, а бабка моя наоборот к нам прицепилась после того, как мама… — Видно, каждый по разному переживает потери детей, — заметил господин Такаги и я теперь тоже это заметил. — И что, какого тебе с бабушкой?  — Да ругаемся… — Не злись на нее, пожалуйста, — вдруг попросил старик. — Я бы не вынес, если бы внучка моя, так на маму свою похожая, меня не любила… Что-то печальное сделалось тогда с моим сердцем и так обидно мне стало, сам не знаю за кого, что оставил я господина Такаги и просто ушел. Я постоянно уходил, когда мне что-то было неприятным, да не знал, куда уйти. Мне не хотелось быть нигде в этом городе, кроме как дома у старика, но я ушел. Я брел бесцельно, но ноги сами привели меня к уличному телефону и я набрал единственный номер, который помнил.  Ответила бабушка. — Слушаю? — знакомым тоном сказала она и я не знал, что ей ответить, но ответить просто следовало.  — Ба, прости, пожалуйста, но ты ведь тоже скучаешь по маме.  Пока она молчала я успел подумать сразу о нескольких вещах, но главной была мысль о том, что маму бабушка знала дольше, чем я жил. И мысль эта в какой-то степени поразила меня. Я ожидал, что бабушка начнет ругать меня, как ругала сестра и сразу же вышлет в Мандору уствшего после работы отца, но она заговорила необычно спокойным голосом, какой я слышал от нее лишь во время своих дней рождений.  — Скучаю, — согласилась она. — А еще очень жалею. Я знаю, ты любил свою маму и всё еще ее любишь. Я тоже. Но любить можно, не сожалея, как я. Я обидела её и теперь сожалею без возможности попросить прощения. Пока не поздно, не совершай ошибок, родной. Люби людей сейчас, а не после того, как они тебя покинут. Чтобы не сожалеть, люби их, пока они живы. Чтобы не сожалеть, возвращайся к живым. Не сожалей по собственному неразумию, Манабу.  Я не ответил, деньги, вложенные мной в телефон, закончились, как и закончилось время звонка.  Ночь я провел на холодных ступенях у кладбища...  На следующее утро я явился в магазин без каких либо слов, лишь на обеде я заговорил с архитектором.  — Может у тебя йен не хватает?  — На что? — удивился он, откусывая свой тост.  — На телефон, — уточнил я. — Вчера я потратил свои последние деньги и позвонил домой. Может тебе просто не хватает, чтобы сделать также? — почему-то спокойствие, которое я получил от вчерашнего звонка, мне хотелось разделить именно с Накаямой, ведь он тоже тот, кто выбирая, ушел.  — Я не собираюсь никому звонить, — отрицательно кивнул он.  — Потом будешь, как бабушка моя, — я лениво его упрекнул.  — Что, как твоя бабушка? — не понял Накаяма. — Сожалеть без возможности извиниться, — простодушно отозвался я и, доев свою лапшу, встал и вернулся к работе. 

***

Вечером я долго валялся в ванной у старика, а когда наконец вышел, он ждал меня с кружкой горячего чая.  — Завтра у меня выходной, — сказал вдруг он. — Накаяма за старшего.  — Отчего же у вас выходной? — поинтересовался я, хлебая горячий глоток. — Поеду, чтобы не сожалеть, — хмыкнул он. — Не дожидайся меня и тоже так поступи. Я тебя увольняю.  — Без прощаний? — вместо протеста почему-то смиренно спросил я. — Отчего ж нам прощаться, пацан? — усмехнулся старик. — Земля, она круглая, еще встретимся.  На следующее утро господин Такаги встал раньше обычного и когда я проснулся около восьми его уже давно не было. Я умылся, позавтракал тем, что было в холодильнике и, собрав нажитые за долгие недели мною вещи, вышел, оставив ключ под ковриком.  Накаяма, которого я заметил за прилавком, когда спустился по лестнице на улицу, в одиночестве стоял и пересчитывал вчерашнюю кассу. Он меня не заметил, да и я его тревожить не стал. Я знал, что он обязательно нароет лишних йен и обязательно позвонит, не мне, не сегодня, так завтра. Я не стал заходить в музыкальный и с ним прощаться. Мне понравились слова господина Такаги о нашей Земле, а поэтому я только и сделал, что молчаливо зашагал вдоль по дороге. Попрощался я только с матерью и то не сказал ей простое «прощай», а только «до встречи». И впервые за несколько недель, которые казались вечностью, я чувствовал спокойствие сердца и гладь своей души. С таким настроением я и шагал в сторону городского вокзала.  Конечно, отец злился, да еще как. Сестра самодовольно строила гримасы, в которых читалось «я же говорила», одна бабушка ничего мне не сказала, ну, и кот. Да быстро это всё поуладилось.  Не знаю, повлиял ли мой уход настолько глобально на всё позднее случившееся, но я всё же в это верил. Отца повысили на работе и он стал больше проводить с нами время. Сезон экзаменов пролетел словно молния и уже с новым семестром сестра шла в университет. Морщины бабушки будто разгладились и лишь кот изменениям никаким не поддался. 

***

Многими годами позднее, когда я ответственно работал звукоинженером в токийской филармонии Сантори Холл, мне вдруг позвонила неизвестная девушка, представилась именем Шао и я сразу знал, что где-то о ней уже слышал, но долго об этом думать тогда не пришлось, стоило ей объяснить мне причину звонка.  Похороны господина Такаги проходили в Модоре. Я приехал часом ранее и даже помог с некоторыми делами. Господин Такаги всё же оказался прав, сказав, что Земля наша круглая — на похоронах встретил я Накаяму, человека, с которым я был знаком от силы недели четыре от всей своей жизни. Сейчас он оказался рядом со мной и добродушно похлопал меня по плечу в знак старой дружбы. Я узнал от него, что после похорон он собирался заехать к своему отцу, чтобы помочь тому с переездом на новую квартиру и эти новости что-то во мне утешили. Смерть господина Такаги грузно лежала у меня на душе с того момента, как я о ней услышал, однако лишь приехав сюда, мне стало спокойно.  После похорон я также остался помочь, поскольку в филармонии взял выходной на целый день, а оттого и было полно времени.  В тот день я впервые познакомился с Шао, его внучкой, о которой я знал еще многим заранее. Оказалось, мы были ровесниками.  Возможно, это была судьба, которую в пятнадцать лет я так глубоко презирал, возможно, просто случайность, однако её имя, Шао, с китайского означало гармоничную музыку, а потому наша с ней свадьба двумя годами позднее не стала для меня удивлением.  В день своей свадьбы я был точно уверен, что не сожалел ни о чем и глубочайше любил, как велела мне бабушка, как в тот вечер завещал господин Орихито Такаги.