На коротком поводке

Дверь пентхауса открывалась с тяжёлым щелчком — как клетка, которая никогда не запирается на ключ, потому что зверь внутри уже давно смирился. Габриэль стоял на коленях в прихожей, как всегда в одни и те же бежевые шорты и свободную оливковую футболку, которая уже почти не скрывала синяки на бёдрах. Белые волосы с выцветшими голубыми прядями спадали на лицо, закрывая янтарные глаза. Он даже не поднял взгляд, когда Калеб вошёл. — Опять на полу, котёнок? — голос Калеба был низким, с ленивой насмешкой. Он скинул чёрный плащ прямо на мрамор, не глядя. — Уже третий день подряд. Тебе так нравится запах моих ботинок? Габриэль фыркнул сквозь зубы. — Иди нахуй, психопат. Калеб рассмеялся — коротко, резко, как будто лезвием чиркнул по стеклу. Он присел на корточки, пальцами в чёрных кожаных перчатках взял Габриэля за подбородок и заставил поднять голову. Серые глаза смотрели сверху вниз, спокойно, почти равнодушно. — Грубый. Усталый. Опять не спал? — большой палец прошёлся по горбатому носу, потом спустился к губам, надавил. — Открой рот. Габриэль стиснул челюсти сильнее. — Пошёл ты со своим «открой». — Тогда сегодня без еды, — Калеб пожал плечами и поднялся. — И без сна. Будешь сидеть здесь до утра и думать, как сильно облажался, когда решил огрызаться. Он прошёл мимо, даже не оглянувшись. Габриэль смотрел ему в спину — широкие плечи, чёрная рубашка, обтягивающая мышцы, коричные волосы, чуть растрёпанные после съёмок. 189 сантиметров чистой, ленивой власти. Через десять минут Калеб вернулся уже без рубашки, только в чёрных брюках. В руках — тонкий красный ошейник из мягкой кожи. Тот самый, который Габриэль ненавидел больше всего. — Последний шанс быть хорошим мальчиком, — Калеб покачал ошейником на пальце. — Или я надену его и пристегну к батарее. Выбирай быстро, у меня винил ждёт. Габриэль сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он ненавидел это чувство — когда тело уже знало, что проиграло, а язык всё равно хотел кусаться. — …Давай сюда, сука. Калеб улыбнулся — медленно, опасно. Он подошёл, опустился на одно колено. Пальцы пахли дорогим одеколоном и чем-то сладким — наверное, опять жрал эти свои конфеты с вишнёвой начинкой прямо в гримёрке. Ошейник лёг на шею Габриэля легко, почти ласково. Металлическая пряжка щёлкнула. — Хороший, — прошептал Калеб, проводя пальцами по голубым прядям. — Видишь? Когда слушаешься — всё сразу становится проще. Габриэль дёрнулся, но поводок (короткий, красный, кожаный) Калеб уже держал в кулаке. — Проще для тебя, мразь. — Именно. Калеб потянул. Не сильно — ровно настолько, чтобы Габриэль потерял равновесие и упал ему на грудь. Запах корицы, кожи и чего-то тёплого, почти одуряющего. Габриэль зашипел, но руки сами собой легли на талию Калеба — узкую, сильную. — Ненавижу тебя, — прошипел он в ключицу. — Знаю, — Калеб наклонился, губы почти коснулись уха. — Но твои глаза каждый раз выдают обратное, когда я вхожу в комнату. Янтарные, злые… и такие голодные. Габриэль сглотнул. Материться уже не хотелось. Хотелось вцепиться зубами в эту наглую шею и одновременно прижаться ближе. Калеб потянул поводок ещё раз — теперь вниз. Габриэль опустился на колени уже добровольно. Серые глаза смотрели сверху, как на трофей. — Поцелуй, — тихо приказал Калеб. — И скажи «спасибо, хозяин». Габриэль смотрел на него снизу вверх секунд десять. Потом медленно, демонстративно медленно наклонился и коснулся губами пряжки ремня на брюках. — Спасибо… — голос дрогнул, но он всё-таки выдавил, — …хозяин. Калеб выдохнул — почти неслышно. Пальцы запутались в белых волосах, сжали. — Молодец, — прошептал он. — Теперь пойдём. Я хочу послушать винил… и тебя. Громко. Габриэль закрыл глаза. Он знал, что завтра опять будет огрызаться. Знал, что Калеб опять наденет этот долбаный ошейник. И знал, что каждый раз будет опускаться на колени чуть быстрее, чем вчера. Потому что в этом аду было что-то… слишком сладкое. Конец.