Hass Und Liebe

Он всегда смотрел на него снизу вверх, на эту высокую, гордую фигуру в расшитом ханьфу. Обладающую лицом, в котором столько ледяной сдержанности, что, казалось, ничто в этом мире не может его поколебать. Он был так ослепительно чист в своем совершенстве, что даже сама тьма перед ним отступала. Мо Жань сжимал кулаки до хруста костей. Ich liebe dich. "Я люблю тебя." Эти слова разрывали его изнутри, безжалостные и всепоглощающие. Они горели в его горле, в крови и в каждом вздохе. Теперь же, в полумраке запустевшего Павильона Алого Лотоса, знакомые черты Чу Ваньнина казались почти чужими, иссечёнными невидимыми трещинами усталости, словно тонкая фарфоровая маска, вот-вот готовая осыпаться. Ich hasse dich. "Я ненавижу тебя." Мо Жань смотрел на него с такой ненавистью, что казалось воздух между ними вот-вот треснет. Внутри всё вопило, хотелось прошипеть, разорвать в клочья голыми руками, исцарапать, сорвать с пьедестала... Заставить Чу Ваньнина спуститься в грязь, быть уязвимым, быть таким, каким он всегда хотел его видеть – равным. Lieber unterdrück ich dich. "Лучше я подавлю тебя." Он разрушил всё. Похитил его свободу, отнял имя, дал ему титул, который тот ненавидел всеми силами и сделал его своим. Его пальцы, стиснутые на запястьях Чу Ваньнина, оставляли синяки, а тот даже не сопротивлялся. Только вздрагивал, словно не от боли, от чего-то большего. Du und ich. "Ты и я." Два изломанных осколка, сшитых нитями крови и сожаления. Чу Ваньнин был как всегда красив в той молчаливой стойкости, с которой принимал всё. Ненависть вспыхивала каждый раз, когда тот молчал, когда отводил взгляд, пытаясь быть выше всего этого. Любовь, грубая и уродливая, просачивалась в каждый укол боли, в каждый стон. Ich hasse dich. "Я ненавижу тебя." Ненавидел за всё. За то, что тот не спас. За то, что не удержал. За то, что позволил умереть его единственному любимому человеку. Но сильнее всего за то, что даже сейчас, когда его держали силой, Чу Ваньнин стоял перед ним несгибаемый и всё такой же недосягаемый. Ich liebe dich. "Я люблю тебя." Свет резал глаза. Всё белело перед ним, от обиды, от усталости, от ненависти, сплетающейся в любовь. И этот человек – гордый, всегда правильный, даже сейчас не пытался оправдаться. Только стоял, будто вырезанный изо льда, и смотрел на него. Принимал всё, что бы в него не бросили с молчаливым терпением. Если теперь сам он стал для Мо Жаня стеной, о которую тот бился, царапался, рыдал и ненавидел, то он был готов стоять до конца. Mein Schatz, es ist soweit, Uns're Liebe ist vorbei. "Моё золотце, время пришло, прошла наша любовь." Но любовь ли это была? Или всего лишь упрямая, смертельная зависимость, от которой не вырваться, даже если порвать себе кожу в клочья? Чу Ваньнин остался. Не из жалости или из сковывающего страха, а потому, что сам когда-то допустил эту трещину и нёс за это на себе груз вины. Потому что где-то глубоко, за всеми проклятиями со всем отчаянием он видел в этом человеке, своём ученике, своём несчастье – подростка, который когда-то тянулся к нему с веткой хайтана. Ich kann nicht von dir geh'n. "Я не могу уйти от тебя." Мо Жань тяжело дышал, впиваясь пальцами в его плечи, словно боялся, что Чу Ваньнин растворится в следующую секунду. Его колотило, ему было тесно в собственной коже, сердце рвалось наружу. Он мог ненавидеть, мог причинять боль, мог кричать, проклиная его на чём свет стоит, но уйти, оставить Чу Ваньнина, исчезнуть из его жизни... нет. Он знал, что это будет его гибель. Его дыхание срывалось в хрип, а руки дрожали от отчаяния, как у заблудшего ребёнка, потерявшего единственный путеводный свет. Наступающий на бессмертных император, не преклоняющийся ни перед кем был готов умолять, клянчить и рыдать, лишь только бы тот остался. Zwei Gefühle bleiben steh'n. "Остаются только два чувства." Два пульсирующих, переплетённых до боли узла. Ничего другого не осталось, только эти два раскалённых до бела чувства, которые уже невозможно было разделить. Liebe und Hass, Sind sich total nah. "Любовь и ненависть, так близки друг к другу." Мо Жань смотрел на Чу Ваньнина и хотел одновременно стереть его с лица земли и спрятать ото всех под сердце. Каждое движение его казалось вызовом, каждым молчанием он чувствовал себя отторгнутым, брошенным. И всё же хотел быть ближе. Ещё ближе. Так близко, чтобы стереть границы между собой и им, и, возможно, в этой безумной близости растворить ненависть в любви. Ich will, dass du von mir gehst. "Я хочу, чтобы ты ушёл." Иногда он всё же мечтал: пусть Чу Ваньнин уйдёт. Пусть исчезнет, он убьёт его собственными руками, проследит, чтобы тот хорошенько помучился перед своим вечным покоем, устроит такое же зрелище как и в день своего восхождения на престол. Пусть не будет больше этой пытки: смотреть на него, ощущать его тяжесть, дышать им. Но каждый раз, стоя в тишине, он замирал, прислушиваясь к его дыханию. И сердце сжималось от ужаса. Bitte, bleib doch da. "Я умоляю тебя остаться." Нет. Останься. Пусть ненавидит его. Пусть презирает. Пусть даже когда-нибудь поднимет на него меч. Лишь бы был рядом. Лишь бы не отпускал. Лишь бы не оставлял его одного в этом холодном, опустевшем мире.