Обратно домой

Реальность настигла их быстро. Без дома. Без денег. Без всякого представления, как здесь живут. Им пришлось искать работу. Меди нашла ее первой. Библиотека была тихой. Спокойной. Запах бумаги и старых страниц успокаивал. Ее внимательность, любовь к порядку и умение слушать стали идеальными для работы библиотекарши. Здесь никто не кричал. Никто не смотрел свысока. Здесь было… безопасно. Лу было посложнее. После нескольких неудачных попыток устроился консультантом в магазин одежды. Его внешность, осанка и холодная вежливость неожиданно сыграли на руку. Он ненавидел это улыбки, разговоры, необходимость быть "приятным". Но он терпел. Вскоре они купили квартиру Пространство квартиры, казавшееся столь привлекательным на бумаге арендного соглашения, на самом деле оказалось клеткой. Не клеткой с позолоченными прутьями, как в доме, а тесной, душной, где каждый вдох был наполнен осознанием присутствия другого. А особенно одного, конкретного другого. Спальня. Одна кровать. Этот факт навис в воздухе между ними, тяжел и неудобен, как невыразимая угроза. Лу стоял на пороге, осматривая помещение холодным, оценивающим взглядом консультанта, измеряющего визуальный баланс витрины. Его высокая фигура занимала слишком много места, отбрасывая длинную тень, достигавшую до ног Менди. – Неэффективно, – произнес он наконец, его голос, низкий и ровный, разрезал тишину. – Что? – Менди бессознательно прижала к груди свою небольшую сумку, набитую дешевой одеждой из секонд-хенда. - Размещение. Одно спальное место для двух взрослых особей. Это нарушает основные принципы личного пространства и отдыха. Он говорил о них, как о биологических экземплярах. Это должно было успокаивать. Не успокаивало. – У нас нет выбора, – резко сказала она. — Мы не могли найти ничего дешевле этих денег. Либо это, либо парк. – Я не возражаю, – ответил Лу, наконец подняв на нее свой взгляд. Светло-синие глаза, цвета зимнего неба перед метелью, пробежали по ее фигуре: от заплетенной в аккуратную шишку бордовой косы с фиолетовыми прядями до белых чулок, оканчивавшихся чуть ниже колен. Он не выражал ни одобрения, ни осуждения. Просто фиксировал данные. – Я констатирую проблему. Ее нужно решить. — И какое твое гениальное решение? – в ее голосе прозвучал вызов. Старое, глубокое пренебрежение, присыпанное слоем страха, пробилось наружу. Лу проигнорировал тон. Он подошел к кровати, положил ладонь на матрас, словно проверяя качество товара. — Кровать достаточно широкая. Мы можем его разделить. Физически. Подушки, дополнительные одеяла. Создание барьера. "Барьер". Слово было таким его. Инженерным, холодным. Менди невольно посмотрела на его руки, лежавшие на сером полотне матраса. Длинные пальцы, аккуратные ногти. И шрамы. Тонкие, розовые, едва видимые линии, пересекающие запястье и выглядывавшие из-под манжет белой рубашки. Следы игл и ниток, когда-то собиравших на куски его кукольное тело. Теперь они являлись частью его кожи. Частью его. Она вспомнила ужасный гул машины, холодную воду, заливающую лицо... и его спокойный, безучастный взгляд где-то снаружи, пока она боролась за жизнь. Чувство тошноты подкатило к горлу. – Делай как знаешь, – бросила она, отворачиваясь и спеша в крошечную ванную, чтобы спрятаться хотя бы на несколько минут. Когда она ушла, он уже успел создать свой «барьер». Посреди широкой двуспальной кровати лежало плотно свернутое в валик тонкое одеяло, поверх него — две подушки с разных сторон, образуя низкую, но четкую демаркационную линию. Он стоял у своей стороны - того, что у окна - и расстегивал пиджак. – Твоя территория – налево, – сказал он, не оборачиваясь. — Я не буду ее нарушать. Надеюсь, ты тоже будешь соблюдать границы. Менди молча прошла к своей стороне, к стене. Она сняла очки, положила их на тумбочку, и мир размылся. Она не стала переодеваться в ночную рубашку, оставшись в блузке и юбке. Это была ее собственная, ничтожная защита. Они легли одновременно, словно по команде. Кроватка скрипнула под тяжестью двух тел. Между ними лежало одеяло-валок, целая бездна в тридцать сантиметров в ширину. Но она была бесполезной. Менди чувствовала его присутствие каждым нервом. Тепло излучало от его тела. Легкий, почти незаметный запах мыла и чужого, дешевого пранка порошка. Равный, слишком контролируемый ритм его дыхания. Она лежала навзничь, глядя в потолок, руки скрещены на груди, как у мумии. Каждая мышца была напряжена до боли. Это походило на то, как она лежала в доме, прислушиваясь к каждому шороху, пытаясь угадать, где он и что планирует. Только теперь он был за полметра. И теперь у него было сердце, которое билось (оно билось? Она прислушивалась — да, глухой, медленный стук), дышащие легкие теплая кожа. Темнота не приносила покоя. Она приносила изображение. Вот он протягивает руку через барьер. Вот его пальцы, холодные и сильные, трогают ее шею. Вот он нависает над ней, его бледное лицо и светящиеся в лунном свете шрамы, а глаза — пустые ледяные шары... Менди резко села на кровати, задыхаясь. Сердце колотилось, как бешеное. Она зажмурилась. - Кошмар? Его голос прозвучал в темноте тихо, без следа сна. Не было даже удивления. – Нет, – прошептала она, сжимая складки одеяла. — Просто… тесно. – Это психосоматическое чувство, – услышала она его спокойный, логичный тон. — Пространство достаточно. Твоя тревога иррациональна. Это было как удар. Холодная, безжалостная констатация ее слабости. – Иррациональная? – ее голос прозвучал резко, шипяще. Она обернулась в темноте, пытаясь разглядеть его очертание. – Ты же знаешь, почему я не могу здесь заснуть! Это из-за тебя! Из-за всего, что ты сделал! Тишина. Такая густая, что можно было услышать, как лопается лак на потолке. - Я это знаю, - сказал он наконец. Голос был таким же ровным, но в нем появилась какая-то новая металлическая нота. – И ты это знаешь. Провозглашение этого факта еще раз не изменяет текущие условия. Мы здесь. Кровать одна. Твои эмоции, хотя и понятны, не конструктивный фактор. Он говорил, как компьютер, анализирующий сбой в системе. Никакого раскаяния. Никакого сострадания. Лишь холодная, логическая разбивка реальности на составляющие. И это отсутствие всякой человечности пугало Менди даже больше, чем открытая угроза. Во всяком случае, угрозу можно было ожидать. Это... это было ничего. Пустота в человеческой оболочке. Слезы, горячие и горькие, подступили к глазам. Она не дала им уйти. – Я ненавижу тебя, – прошептала она в подушку, зная, что он слышит. – Это твое право, – ответил он. — Но ненависть тоже тратит энергию. Рациональнее было бы сосредоточиться на адаптации. Мэнди не ответила. Она просто лежала и смотрела во тьму, пока ее тело, истощенное страхом и напряжением, не показалось, и она провалилась в неглубокий, тревожный сон, где сны о прошлом переплетались с ощущением его теплого присутствия в нескольких сантиметрах. Утро принесло только усталость. Они проснулись почти одновременно, каждый со своей стороны барьера, молча и аккуратно, словно выполняя ритуал. Менди первой укрылась в ванной. Когда вышла, Лу уже стоял у крохотной кухни, пытаясь понять, как работает старенькая электрическая кофеварка. Он был одет в рубашку и штаны, пиджак еще висел на спинке стула. Свет из окна падал на его профиль, делая шрам на щеке отчетливым, как белый меч на бледной коже. Они не разговаривали. Звучали только щелчок посуды, шипение кофе. Менди села за стол, чувствуя, как ее глаза впали от недосыпания. – Вот, – Лу поставил перед ней чашку с черным кофе, без сахара, без молока, именно так, как она не любила. Он не знал. Или знал и презирал ее предпочтения. – Спасибо, – буркнула она, не касаясь чашки. Он сел напротив, пил свой кофе маленькими глотками, глядя в окно. Его манеры были безупречны. Слишком безупречны. Как будто он играл роль хорошо воспитанного мужчины за завтраком. Эта игра была ужасной. – Я исследовал варианты ночью, – вдруг сказал он, не отрывая взгляда от дворика. – Что? – Варианты решения проблемы со сном. Наиболее эффективным, с учетом нашего бюджета и площади, является приобретение разложенного дивана. Я нашел несколько приемлемых моделей б/у. Доставка возможна на выходных. Менди удивленно моргнула. Он исследовал варианты? Когда? Она вспомнила — когда она наконец заснула, он, должно быть, лежал и думал. Планировал. Вычислял. - Это... дорого, - сказала она, не зная, почему возражает. Не этого ли она хотела? Чтобы он скрылся с ее кровати, с ее ночей? - Дешевле, чем терапия или потеря трудоспособности из-за хронического недосыпания, - сухо ответил он. — Твоя производительность на работе уже сегодня будет на 20-30% ниже. Это может привести к предупреждениям, а затем и к увольнению. Он говорил о ней как о неисправном механизме. Это было обидно. Но... он был прав. Она едва держала глаза открытыми. – Хорошо, – сдалась она. – Покупай свой диван. Он кивнул, будто получил одобрение на расход корпоративных средств. День в библиотеке прошел в тумане. Менди путала инвентарные номера, едва сдерживала вздохи, и когда кто-то из посетителей резко спросил ее о книге, она вздрогнула от страха. Этот ужас был новым. Раньше она боялась именно Лу, его манипуляций, его холодной логики. Теперь она боялась всего: громких звуков, неожиданных прикосновений, даже собственной тени. Она была испугана животным в большом, непонятном мире, и ее крошечная нора была отравлена ​​присутствием другого хищника. Вернувшись домой вечером, она застала Лу, рассматривавшего какие-то бумаги у стола. Он уже переоделся в простые штаны и футболку — редкий случай, когда он не был в рубашке. Футболка была с коротким рукавом, и Менди впервые увидела шрамы полностью: они шли от плеч к локтям, тонкая сетчатая сетка, свидетельствовавшая о масштабе ремонта. Выглядело это ужасно и привлекательно одновременно. Она не могла отвести взора. Он заметил ее взгляд и поднял голову. Его лицо не выразило ничего. - Договор на диван подписан. Доставка завтра, – сказал он. – Хорошо, – ответила она, отводя глаза и спеша на свою половину квартиры, чтобы переодеться. Ужин прошел в тишине. Он приготовил какую-нибудь безвкусную пасту. Он ел методически. Она – проглатывая маленькие кусочки, не чувствуя вкуса. Ночь была такой же ужасной, как и предыдущая. утром, когда проснулась, Менди увидела его на стуле у окна. Он смотрел на рассвет, а его лицо в первых лучах солнца казалось совсем юным и невероятно уставшим. Диван привезли в полдень. Они молча собирали его, передавая друг другу гайки и болты. Физический труд, общая цель – это было удивительно успокоительно. Когда все было готово, раскладная кровать стояла в кухне-гостиной, занимая почти все свободное пространство. - Ну вот, - сказал Лу, кладя на него простыню. – Проблема решена. – Да, – ответила Менди. Она стояла в дверях спальни, глядя на свою теперь уже действительно одинокую кровать. Оно казалось вдруг огромным и очень холодным. Ночью она лежала одна. Тишина была абсолютной. Никакого дыхания за спиной. Никакого тепла. Только пустота и далекие звуки города. И вдруг она поняла, что ее страх не исчез. Он просто изменил форму. Раньше она боялась его присутствия. Теперь она, казалось, боялась его отсутствия. Ибо в этом отсутствии было что-то окончательное. Что-то напоминало: они не просто соседи по комнате. Они — две одинокие планеты, случайно захваченные в одной орбите, обречены вращаться вокруг общего тяжелого прошлого, но никогда не столкнуться, не обрести подлинного мира. А может, это их новая реальность? Не дружба, не любовь, даже не перемирие. А просто общая орбита. С гравитацией, сложной от боли и памяти. Менди закрыла глаза, слушая абсолютную тишину из-за стены. Где-то там, на жестком диване, лежал Лу. С его шрамами, с его памятью, с его холодной логикой. И впервые она подумала не я боюсь его, а нам обоим здесь страшно. И эта мысль, как ни странно, была первым поистине общим, человеческим ощущением между ними с того момента, как они проснулись в этом мире. Неделю прожитую на отдельных спальных местах обнаружил парадокс: физическая дистанция лишь подчеркнула эмоциональную сложность того, что было между ними. Менди работала в библиотеке, наслаждаясь тишиной и порядком, но ее мысли часто возвращались в Дом. Не к Лу, а к другим: к искренней и энергичной Мокси, к мудрой и спокойной Вейдж не всегда принимала ее как свою дочь и иногда говорила о ней "тощее как солнце", даже загрустила за Окс, Бабо, Зубастиком. Они были семьей — нефункциональной, странной, но семьей. Здесь же, в большом холодном городе, она была совершенно одна. Ее сотрудники были вежливыми, но отстраненными. Посетители приходили и уходили, не оставляя следа. Ее собственное отображение в темном окне библиотека после закрытия говорила ей, что она просто еще один призрачный силуэт среди миллионов. И эта мысль была хуже всякого страха перед Лу. Страх можно было локализовать. Одиночество же разъедалось изнутри, тихо и неустанно. Лу тем временем играл свою новую роль с фанатичной преданностью. Консультант в магазине одежды. Для существа, одержимого идеалами симметрии, качества и совершенства, это было одновременно раем и адом. Он мог часами работать над витриной, добиваясь идеального угла для галстука, безупречной симметрии складок на одежде. Клиентов он обслуживал с холодной, безупречной эффективностью, одновременно привлекавшей и пугающей. Его продажи были высокими. Но между ним и его коллегами лежала непробиваемая стена. Они видели в нем чудака: слишком красивого, слишком правильного, слишком интенсивного. Его прошлые привычки вырывались наружу в виде непроизвольных, резких замечаний. Этот оттенок серого конфликтует с вашим подтоном кожи, или Линия плеч этого пиджака подчеркивает дисбаланс вашей осанки. Это не было злобой. Это была просто констатация фактов, как он их видел. Но в мире людей такое не прощалось. Его начальник, муж по имени Марк, грубый и практичный, ценил Лу только за результаты. И однажды он объявил о корпоративе. "Тем-building", - сказал он. «Командообразование». Лу услышал эти слова с чувством глубокой иррациональной тревоги. Команда? Он всегда был командой из одного члена. Менди в тот вечер приготовила ужин — простые котлеты с картошкой. Она ждала Лу, но час проходил за часом, а он не возвращался. Сначала она просто нервничала из-за нарушения расписания. Потом начала волноваться. А что если что-то случилось? Авария? Проблемы с полицией из-за его странного поведения? Или... или он просто решил исчезнуть? Последняя мысль вызвала не ожидаемое облегчение, а еще большую тревогу. Кто она здесь? Совершенно одна. Когда пробила полночь, а за окном прогрохотал последний трамвай, она услышала ключ в замке. Дверь отворилась не привычным четким движением, а с ударом о стену. Лу стоял на пороге. Его идеальный вид был разрушен. Деловой костюм был расстегнут, галстук сдвинут в сторону, рубашка вылезла из-за пояса брюк. Его бледное, всегда совершенно контролируемое лицо было распяленным, щеки пылали нездоровым румянцем. Но самым ужасным были глаза. Те ледяные голубые шары, всегда сфокусированные и пронзительные, теперь были запутаны, влажны, с расширенными зрачками. Они бродили по прихожей, словно не узнавая собственный дом. – Лу? — осторожно сказала Менди, поднимаясь со стула у стола. Он медленно повернул голову к ней. Его взгляд наконец-то нашел точку фокуса. Он остановился на ней, и что-то в его чертах изменилось. Напряжение с лица вдруг сошло, оставив после себя что-то невероятно уставшее и мягкое. - Мен-ди, - произнес он, растягивая ее имя на два слога, с легким шорохом на "д". Его голос был более низким, сыпучим, лишенным привычной стали. Он пахнул чем-то резким, кисловатым – не знакомым ей запахом алкоголя, но чем-то подобным. - Ты... ты пьян? — произнесла она, и в ее собственном голосе прозвучало удивление, перешедшее в упрек. Она шагнула вперед. – Где ты был? Я ждала! Я переживала! Он не ответил. Он просто смотрел на нее. Его взгляд медленно скользил по ее фигуре: от аккуратной шишки волос, через очки, сползавшие на нос, до блузки, застегнутой на все пуговицы под самую шею. Этот взгляд не являлся холодно оценивающим. Он был... очарован. Как будто он видел что-то невероятно ценное и хрупкое. — Ты... ты такая маленькая, — пробормотал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то напоминающее детское удивление. - И такое... аккуратно. Все застегнуто. Всё на своем месте. Менди почувствовала, как щеки вспыхивают пламенем. Это было смешно. И удивительно. И пугающе. — Лу, ты что-нибудь съел? Ты в порядке? Иди сядь, я принесу тебе воды. Она пыталась звучать строго, как мать, ругающая развращенного ребенка. Но у нее никогда не получалось ругаться по-настоящему. Ее упрек звучал как умоляющая, дрожащая просьба пожалуйста, веди себя разумно. Он не повиновался. Он сделал шаг к ней, потом еще один. Его движения были неловкими, медленными, словно он учился управлять своим телом заново. - Они... они говорили, - начал он, останавливаясь перед ней так близко, что она почувствовала тот резкий запах и тепло, исходившее от его тела. – Говорили о нормальности. О вписывании. О том, что нужно расслабиться. Они давали мне... стаканы. Цветные жидкости. Говорили выпей, Лу, как все. Как все... Он нахмурился, словно пытаясь вспомнить что-то очень сложное. – Но я не знаю, как это – как все. Я знаю, как быть идеальным. Или как быть сломанным. Но как все... это не определено. Это размытое. Это… неидеальное. Его голос снизился до шепота, полного настоящей растерянности. – И они смеялись. Когда я сказал, что витрина несимметрична. Они смеялись. А потом… потом было тепло. И громко. И все начало... расплываться. Мои мысли. Контроль. Все расплывалось. И было… страшно. Он сказал последнее слово так тихо, что Менди едва услышала. И это прозвучало громче любого его холодного монолога. Лу был страшно. Вдруг он протянул руку. Не резко, не угрожающе. Медленно, неуверенно, будто касался чего-то горящего. Его пальцы скользнули по ее щеке, оттолкнув дужку очков. Прикосновение было горячим и неловким. – Ты не расплываешься, – прошептал он. – Ты остаешься четкой. Даже когда я... когда я не могу собрать все воедино. Ты останешься на месте. Его лицо было так близко. Менди видела каждую трещинку на его пересохших губах, каждую отдельную белокурую ресницу, отбрасывавшую тень на шрам на щеке. Она видела болезненную искренность в его расширенных зрачках. И она замерла. Не от страха перед угрозой. А от страха перед этим обнаженным, хрупким что-то, что вдруг предстало перед ней вместо ее давнего врага. – Лу, тебе нужно лечь, – прошептала она, но уже без упрека. С чем-то, что напоминало сочувствие. – Да, – согласился он, но не отступил. Напротив. Он обнял ее. Это не был восторг. Это было падение. Он просто наклонился вперед и обхватил ее руками, прислонившись лицом к ее волосам у виска. Он был тяжелым, некрепким на ногах. Менди присела под тяжестью, едва удерживаясь на ногах. - Эй... стой... - пробормотала она, пытаясь оттолкнуть его, но ее собственные руки не слушались. Они повисли в воздухе, не зная, оттолкнуть или поддержать. Он не отпускал. Он гладил ее по спине широкими, неуклюжими кругами, словно успокаивая не ее, а себя. – Ты всегда такая… мягкая, – бормотал он, его слова терялись в ее волосах. — Даже когда сердишься. Ты никогда не ломаешь вещи. Не пытаешься сломать... меня. Даже тогда. В машине. Ты боролся за себя. Не пытался уничтожить меня. Ты просто... существовала. Да ярко. Так упорно. Это раздражало. Это... слепило. Он оттянул голову, чтобы посмотреть на нее. Его глаза были близки, запутаны, сыры. – Я думал, что идеал – это симметрия. Совершенство линий. Но ты… ты несимметрична. У тебя один глазок немного выше, когда ты снимаешь очки. И эта прядь... фиолетовая. Она не соответствует общей цветовой схеме. Это… нарушение. Но оно… оно завершает картину. Делает ее... живой. Его речь была запутанной, но его взгляд был ужасно сосредоточен. Как будто он наконец увидел что-то настоящее после долгой жизни среди кривых зеркал. Мэнди не знала, что ответить. Ее разум был в хаосе. Она должна была бежать. Оттолкнуть его. Но ее тело не двигалось. Она была прикована местом этой удивительной, жалкой, опасной искрой искренности в нем. А потом он наклонился еще ниже. Медленно давая ей все шансы отступить. Она не отступила. Она застыла. Его губы, сухие и горячие, коснулись ее лба, прямо над переносицей. Это был не поцелуй. Это было касание. Молчаливое, благоговейное, исполненное такого удивления, словно он коснулся чего-то священного. Это стало той каплей, что переполнила чашу. Паника, притихшая сочувствием и любопытством, вырвалась наружу. – Лу, полно! – она резко толкнула его в грудь. Он не сопротивлялся. Он просто отступил на шаг, глядя на нее с тем же запутанным выражением. А потом... потом он заплакал. Сначала это были просто беззвучные слезы, катившиеся по бледным щекам, застрявшие в шрамах. Потом тело дрогнуло. Плечи задрожали. И он издал звук – глухой, задушенный, словно из глубины расколотого сердца. Он снова наклонился, словно от боли, и на этот раз он не обнял ее, а просто... упал на нее, прислонившись лицом к ее груди, обхватив ее за талию так крепко, словно тонул. – Мне больно, – прохрипел он, его голос подавлен тканью ее блузки. – Внутри. Все больно. Эти люди... их правила... они бессмысленны! Они смеются над совершенством! Они празднуют несовершенство! Я не понимаю! Я пытался... я пытался быть "как все". Выпил яд. А стало только хуже. Все пусто. Холодно. И больно. Он вжался лицом в нее, словно пытаясь скрыться от всего мира. Его тело дрожало от рыданий, которые он не мог контролировать. – Я ломал других, чтобы не чувствовать, как ломаюсь сам, – произнес он слова, которые, казалось, рвали его изнутри. – А потом меня действительно сломали. И я почувствовал все. Каждый треск. Каждую иглу. И теперь... теперь я сломан навсегда. И никто не желает идеала. Никто не нуждается в совершенстве. Даже ты. Ты смотришь на меня и видишь... уродство. Видишь монстра. И ты прав. "Нет", - хотелось крикнуть Менди. Но слова застряли в горле. Это была правда. Частичная правда. Она видела монстра. Но сейчас, когда он дрожал у нее в объятиях, обессиленный, опустошенный, с разбитым идеалом самого себя, она видела еще что-то другое. Слом. Такой же глубокий, как и у нее самой. Она не знала, что делать. Ее инстинкт говорил бежать. Но ее руки... ее руки вдруг поднялись. Медленно, неуверенно. Одна легла на его спину, на грубые швы костюма. Другая — на его затылок, на мягкие белокурые волосы, выглядывающие из-под прически. Она не гладила. Она просто… держала. Как держат что-то хрупкое, вот-вот рассыплется. Он отреагировал на это прикосновение еще более сильным спазмом. Он обнял ее еще крепче, словно ребенок, ухватившийся за единственное спасение. – Не отпускай, – прошептал он, и это была не команда. Это была умоляющая молитва. – Пожалуйста. Просто… минуту. Не смотри на меня. Просто… будь. Они так и стояли посреди кухни, опутанные, странные, трагические. Затем Лу начал скользить вниз, истощенный алкоголем, эмоциями и собственной историей. Менди, не в силах удержать его вес, постепенно опустилась на пол вместе с ним, а затем, подталкивая и поддерживая, однажды помогла ему добраться до спальни и упасть на ее кровать. Он не отпускал ее. Он потащил ее за собой. Она оказалась рядом на спине, а он прижался к ней сбоку, заложив голову ей на грудь, обняв за талию. Его рыдания утихли, оставшись лишь тихими спазмами и горячим дыханием на коже сквозь блузку. – Ты слышишь? - прошептал он через некоторое время, его ухо прижато к ней. – Что? - прошептала в ответ Менди, ее собственное сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть и убежать. – Твое сердце. Оно сражается. Так быстро. Но... ритмично. Это… идеальный ритм. Жизнь. Оно не лжет. Он умолк. Его тело постепенно расслабилось, вес стал тяжелее, дыхание — глубже и ровнее. Слезы усыхали на ее одежде. – Я тебя не ломаю, – прошептал он уже полусне. – Я больше никого не ломаю. Обещаю. И он уснул. Глубоким, тяжелым сном выпитого и эмоционально изможденного создания. Его лицо, скрытое в складках ее блузки, казалось мирным. Даже шрамы выглядели менее угрожающе. Менди лежала неподвижно. Ее тело было напряженным, но разум... разум был в хаосе. Она чувствовала тепло его тела, вес его головы на своей груди, крепость его рук, все еще держащих ее. Она чувствовала запах алкоголя, слез и чего-то еще – чего-то беззащитного и настоящего. Она возненавидела его за все боли, которые он причинил. Боялась его. Но в этот момент, когда он раскрыл перед ней свою разбитую идеальность, свою вопиющую боль от недоразумения с этим миром, она не могла ненавидеть. Она могла только наблюдать. И ощущать странную, непонятную ответственность. Он сказал "не отпускай". И она не отпускала. Ее рука, лежавшая на его спине, начала медленно, почти непроизвольно гладить его по плечу. По шрамам, ощущаемым даже сквозь ткань. За окном светало утро. Свет пробивался сквозь щель в шторах и падал на них обоих: на маленькую, аккуратную фигурку библиотекарши в размятой одежде и на высокую, сломанную спавшую фигуру бывшего идеала, слушая биение единого сердца, которое не смеялось над его болью. Мэнди не спала. Она смотрела в потолок, слушая его дыхание и собственные колотящиеся мысли. Что произошло? Кто они теперь друг для друга? Враги? Соседи? Те, кто случайно разделил кровать? Или два сломанных существа, нашедших в этой крохотной квартирке единственную точку, где их раны наконец кто-то мог увидеть — и не отвлечься? Она не знала ответа. Но знала одно: когда он проснутся, все снова изменится. Он закроется, отступит, наденет маску холодной логики. Но эта ночь, эта его искра искренности и ее молчаливый ответ – они уже состоялись. И никто бы не смог их отменить. Даже сам Лу со всей своей одержимостью контролем.