Антракт для разбитого голоса

Холодный майский ливень безжалостно хлестал по черепичным крышам Парижа, превращая узкие мостовые в мутные, стремительные потоки. В прокуренном кабинете доктора Этьена витал терпкий аромат сушеной лаванды, едкий запах уксуса и сладковатые ноты старой кожи. Час назад ушел последний пациент. Лекарь, устало потирая переносицу, наблюдал за причудливым танцем пламени свечи, освещающим его строгий, застегнутый на все пуговицы камзол. Тишину кабинета разорвал неистовый, хаотичный стук в массивную дубовую дверь. На пороге стояли двое юных актеров из труппы Порт-Сен-Мартен. Намокшие шелковые плащи прилипли к их плечам, а на испуганных лицах застыла паника, обычно присущая лишь премьерным показам самых жутких театральных трагедий. — Доктор Этьен! Ради всего святого! — срывающимся голосом воскликнул один, чей молодой бас еще вчера, должно быть, заставлял стены партера дрожать от восторга. — Господин де Фосс… Он не явился на репетицию уже 3 день! — И ради этого вы промокли до нитки? — спокойно спросил Этьен, не повернув головы. — Вы не понимаете! — перебил его другой, прижимая руки к груди, словно пытаясь удержать вырывающееся сердце. — Он никогда не пропускает репетиций. Никогда. Франсуа сходил к нему на квартиру. Дверь заперта, а изнутри доносится страшный, предсмертный хрип! Мы умоляем вас. Вы — единственный, кого он подпускает к себе. Этьен замер. Строгий взгляд его серых глаз резко сфокусировался на незваных гостях. Доктор высоко ценил покой, но Мюссе был единственным ярким пятном в его серой, размеренной жизни. Экцентричный, порой невыносимый, но гениальный премьер театра. И его самый старый друг. — Ступайте по домам, — сухо бросил Этьен, уже стягивая с вешалки тяжелый дорожный плащ. — И не смейте распускать сплетни по театру. Скрипнула под ногами кафельная плитка, когда доктор вышел из кабинета. Ливень не ослабевал, казалось, сама стихия оплакивала грядущую беду. Фонари на узких улицах Парижа отбрасывали зыбкие, дрожащие блики на мокрый булыжник, рисуя на нем призрачные узоры. Тяжелый запах сырости смешивался с ароматом мокрых лошадей и гниющих овощей, доносившимся с парижских рынков. Ступени дома были скользкими от дождя. Этьен, не дожидаясь, пока ему откроют, принялся стучать в массивную дверь. Звук ударов глухо разносился по улице, перемешиваясь с завываниями ветра в узких переулках. Никакого ответа. Лекарь потянулся в карман плаща, и немного пошуршав в нем - нашел ключ от двери дома актера. Совсем недано сам друг ему выдал копию на случай если что то случиться или просто захочеться компании. Как же безрассудно с его стороны. Через несколько мгновений замок поддался. Дверь отворилась, пропуская в комнату сырой, тяжелый воздух. Дом Мюссе де Фосса на парижской улице Сен-Дени утопал в густом полумраке, таинственном и тревожном. Здесь властвовал привычный для актера хаос — апофеоз артистического беспорядка: разбросанные рукописи неведомых пьес, бархатные колеты, словно небрежно оброненные, флаконы из-под дорогих ароматов, источающие флёр былой роскоши, и тяжелые портьеры, наглухо отрезавшие комнату от мира, погружая её в царство теней. Врач, стряхнув с плеч тяжелый плащ, принялся искать спасительный огонёк. Пройдя чуть более шага от порога, взгляд его остановился на тумбе, где в потускневшем подсвечнике застыла обгоревшая свеча. Рядом, словно приглашая к действию, лежала небольшая пачка невзрачных спичек. Зажёгши свечу, он осторожно вставил палец в основание подсвечника и приподнял его. Свет, пронзая сумрак, обнажил гостиную, и картина, представшая взору, стала ещё более удручающей. Казалось, здесь произошла недавняя схватка: дорогая одежда, почти смятая, покоилась на кресле, посуда с остатками ужина была разбросана по столу, а горы исписанных бумаг и скомканных черновиков словно стонали под тяжестью невысказанных мыслей. Воздух в доме был густым и затхлым, словно здесь давно не бывало свежего ветерка. Шаг за шагом, не ускоряя и не замедляя хода, Этьен начал восхождение по скрипучей лестнице, каждый пролет которой приближал его к комнате друга. У самой двери, плотно закрытой, доктор замер, постучав осторожно, словно боясь спугнуть что-то невидимое. — Месье Де Фосс, это Этьен. Вы позволите мне войти? — произнес врач, прислушиваясь к тишине за дверью. Ответа не последовало, ни утвердительного, ни отрицательного. Словно в нерешительности, он медленно, почти неохотно, коснулся дверной ручки, повернул ее и приоткрыл створку, заглядывая внутрь. На огромной кровати под горой пуховых одеял угадывался силуэт. Великий Мюссе, который еще три дня назад блистал на сцене в роли Цезаря, сейчас выглядел беззащитным. Его кашатаново - серебрящиеся сединой волосы были растрепаны, щеки горели лихорадочным румянцем, а обычно безупречно выбритое лицо покрывала серая щетина. — Ну и зрелище, — тихо произнес Этьен, ставя тяжелый медицинский саквояж на круглый столик. При звуке его голоса Мюссе резко раскрыл глаза. В них мгновенно вспыхнул привычный артистический блеск, смешанный с ужасом от того, что его застали в таком неподобающем виде. Он набрал в грудь воздуха, собираясь выдать какую-то пафосную тираду, но вместо этого выдавил лишь глухой, свистящий, абсолютно разбитый хрип. Инструмент, подчинявший себе тысячи зрителей, отказал. Мюссе от боли схватился за горло. Его лицо исказилось. Он драматично упал обратно на подушки, а затем прижал ладонь к сердцу, беззвучно артикулируя: «Я умираю, доктор. Это конец». — Прекрати паясничать, — Этьен подошел ближе и без лишних церемоний опустился на край постели. — Твои актеры бьются в истерике. Французский театр, по их словам, лишился головы. Дай лоб. — Доктор протянул руку. Мюссе, обиженно надув губы, лениво поднял свои волосы. Врач положил тыльной стороной ладони к обжигающему лбу и немного погодя, убрал ее обратно. — Ты опять гулял под ливнем после спектакля? — спросил Этьен, доставая из сумки серебряную ложку и маленькую бутылочку с темным стеклом. Мюссе виновато отвел глаза, а затем отрицательно замотал головой. — Помните, как пару дней назад я ждал вас у дверей после вашего врачебного консилиума? — тихий, измученный хрип сорвался с губ актера, словно старая пластинка, прерывающаяся в самый драматичный момент. — Я тогда забыл свой зонт. И вот, когда вы вышли, на меня обрушился ваш гнев, словно громовая туча, бранящая мое легкомыслие, мое пренебрежение к собственному здоровью, которое, по-вашему, было бы сродни преступлению. Я не хотел вас тревожить, звать к себе на подмогу, зная, что ваше сердце, как доброго и заботливого пастыря, начнет терзаться угрызениями совести. Я пытался сам выбраться из этой болота хвори, не желающий признавать помощь. — Словно вспышка, озарила разум доктора память. Он увидел себя, выходящего из здания, прощающегося с коллегами. А у подножия лестницы — его лучший друг. Промокший до нитки, с волосами, будто влажные водоросли, спадающими на лицо, украшенное самой счастливой улыбкой. В одной руке он сжимал такой же мокрый букет свежей лаванды, в другой – плетеную корзинку, в которой, словно драгоценности, покоились печенье «Мадлен» и бутылка бургундского, привезенные из поездки в другой город. Радость от встречи с другом смешивалась с тревогой: ведь он был совершенно мокр и рисковал заболеть – что, как и следовало ожидать, вскоре и случилось. — Открой рот. —Актер послушно подчинился. Этьен аккуратно прижал ложкой воспаленный язык. Горло Мюссе было пугающе красным, миндалины отекли.— Обычная ангина. Жестокая, но не смертельная, — вынес вердикт лекарь, пряча инструмент. — Но о сцене придется забыть минимум на две недели. Полный покой. И, что самое главное для тебя — абсолютное, гробовое молчание. Ни единого звука, Мюссе. Лицо актера исказила такая неподдельная скорбь, что казалось, будто его приговорили к каторге. Две недели молчания? Для человека, чьей стихией были слова, это было равносильно погребению заживо. Он вцепился в рукав камзола Этьена, моляще глядя снизу вверх. Глаза были наполнены слезами — наполовину искренними, наполовину вытренированными годами на сцене. — Не смотри на меня так, на меня это уже не действует лет пять, — смягчился Этьен, но руку не отнял. Напротив, он накрыл горячие пальцы друга своей прохладной ладонью. — Твоему голосу объявили антракт. Пьеса продолжится позже. А сейчас ты будешь пить это отвратительное лекарство и спать. Врач налил в рюмку густую настойку на травах и поднес к губам Мюссе. Тот, поморщившись от горького запаха, послушно выпил всё до капли. Почти сразу же тяжелые веки актера начали слипаться — настойка содержала сильный опийный мак для снятия жара. Убедившись, что друг отходит ко сну, он бережно поправил сползшее одеяло, задул оставшиеся свечи и уже собрался было прикрыть дверь, как его остановил слабый хрип. — Птенчик мой, умоляю, не уходи. Останься со мной хотя бы на эту ночь, — жалобно прокашлялся актёр. — Я никуда не ухожу. Расположусь здесь, внизу, на кресле, если вы не возражаете. Я намерен остаться с вами как минимум на два-три дня, чтобы сбить жар. После вам станет намного легче, и вы сможете сами справляться со всем. Утром я сбегаю за некоторыми своими вещами и вернусь. А теперь спите, мой друг. — сказал доктор, мягко прикрыв за собой дверь. Спустившись в низ, Врач принялся убирать все что мешало и уселся в глубокое кресло , открыв свою медицинскую книгу. За окном продолжал шуметь Париж, но здесь, в полумраке квартиры на Сен-Дени, доктор Этьен чуствовал крайне спокойно.

***

Прошло три дня. На смену проливным дождям пришло несмелое майское солнце, чьи лучи теперь пробивались сквозь тяжелые шторы, расчерчивая комнату золотыми полосами. Жаровню больше не топили - в спальне Мюссе наконец-то воцарилось приятное тепло. Этьен не покидал квартиру на Сен-Дени, доверив своих городских пациентов молодой ассистентке. Профессия врача требовала хладнокровия, но когда дело касалось Мюссе, хладнокровие Этьена всегда превращалось в упрямое, почти ревнивое желание контролировать каждый вздох этого невыносимого человека. Актер сидел в постели, обложенный шелковыми подушками. На его плечах покоился легкий домашний халат из темно-красного бархата. Доктор подошел к кровати с чашкой свежего отвара из ромашки и шалфея.— Пульс почти в норме, — Этьен коснулся тонкими пальцами запястья актера, задерживаясь на нем чуть дольше, чем требовала медицинская инструкция. — Жара нет. Попробуй сделать глоток.— Мюссе послушно взял чашку, поморщился от травяного запаха, но выпил. — Твое зелье на вкус как болотная жижа. Ты пытаешься меня отравить, чтобы забрать мои театральные костюмы? — шутливо спросил актер. Этьен едва заметно улыбнулся - редкая, предназначенная только для этих стен полуулыбка коснулась его губ. — Если бы я хотел тебя отравить, я бы сделал это еще несколько лет назад, когда ты втянул меня на свою премьеру и заставил сидеть в первом ряду под обстрелом твоего пафоса. Мюссе беззвучно, одними плечами, рассмеялся. Его глаза, обрамленные первыми глубокими морщинками, потеплели. В свои пятьдесят с лишним он растерял юношескую угловатость, приобретя ту зрелую, магнетическую привлекательность, которая подчиняла себе людей без единого слова. Он снова начал: — Ты помнишь ту премьеру? Ты был в ужасном, старомодном кафтане. Но я смотрел только на тебя в ложе, а не на публику. Этьен замер. Чернила его воспоминаний были такими же стойкими. Он помнил тот вечер. Помнил, как стучало сердце, когда молодой, сияющий Мюссе де Фосс со сцены бросил взгляд прямо в его глаза. — Я помню, — тихо ответил Этьен, опускаясь на край постели. — Ты едва не сорвал монолог, потому что засмотрелся на то, как я хмурюсь. Мюссе посмотрел на врача. Ограничение в словах обострило другие чувства. Он медленно, словно спрашивая разрешения, протянул руку и коснулся щеки доктора. Его пальцы, привыкшие к мягкости театрального грима, теперь были теплыми и сухими. Он нежно провел большим пальцем по скуле Этьена, стирая невидимую тень усталости. Этьен не отстранился. Напротив, он прикрыл глаза, слегка подаваясь навстречу этой ласке. Всю жизнь они кружились в этом странном танце: один — на виду у всего Парижа, вечно громкий и яркий; другой — в тени своих анатомических атласов и аптекарских весов. Но здесь, когда маски были сброшены, а голос разбит, оставалась только эта тихая, зрелая и глубокая привязанность, которую они не решались назвать вслух перед другими. — Тебе нельзя говорить, — шепотом напомнил Этьен, открывая глаза. Они были так близко, что он мог сосчитать серебряные нити в волосах Мюссе. — И мне кажеться время приводить тебя в божеский вид, — строго, но тихо произнес Этьен. Он встал и ушел, чтобы снова вернуться с серебряным тазом с теплой водой, мыльным коренем, полотенцем и бритвенными принадлежностями. Для джентльмена XVIII века процесс бритья и туалета был делом глубоко интимным, доверить которое можно было либо проверенному слуге, либо… кому-то гораздо ближе. — Твои актеры приходили проведать у дверей дома. Если они увидят своего кумира с недельной щетиной, Порт-Сен-Мартен закроется от горя. Мюссе слабо улыбнулся и сел удобнее. Этьен накинул на его плечи белую льняную простыню. Доктор действовал уверенно и бережно. Он смочил полотенце в теплой воде и прижал к лицу Мюссе, чтобы распарить кожу. Когда полотенце было убрано, Этьен взбил мыльную пену и начал аккуратно наносить её помазком на щеки и подбородок друга. Мюссе замер, глядя на Этьена снизу вверх. Доктор был сосредоточен: его брови слегка сдвинулись, а дыхание было ровным и близким.Раздался легкий скрежет опасной бритвы по щетине. Этьен левой рукой мягко придерживал Мюссе за подбородок, приподнимая его голову. Одно неверное движение — и острое лезвие оставит порез, но Мюссе не шевелился. Он полностью, безраздельно доверял свою жизнь этим рукам. Когда лезвие коснулось шеи, Мюссе сорвался на тихий, едва слышный шепот: — Этьен…— Молчи, — шепнул в ответ доктор, не отрывая взгляда от работы. — Я порежу тебя.— Пусть… — так же тихо, хрипло, но уже окрепшим голосом отозвался актер. — Ты зашьешь. Ты всегда меня собираешь заново.