Я тебя люблю

***

Я захожу с какой-то дурой в номер,

Просто потому что мне страшно оставаться одному…

      Последняя печать рассеялась в воздухе, когда Фушигуро захлопнул дверь.       Руки дрожали. Не от страха — от перенапряжения. Теневые звери, которых он призывал последние шесть часов, выпили его энергию почти досуха. Каждый мускул и каждая кость гудели, как перегруженные провода. Он чувствовал себя пустым сосудом, в котором больше не осталось ни проклятой энергии, ни сил притворяться, что силы эти есть.       Ангел уже была внутри. Она сидела на краю продавленного дивана и смотрела на него с той смесью надежды и любопытства, от которых у Мегуми слегка сводило скулы. Ему не нужно было спрашивать, что она видит. В ее глазах он всегда был кем-то другим.       — Ты в порядке? — спросила она мягким голосом. Мегуми кивнул.       Говорить не хотелось. Говорить значило объяснять, а объяснять значило врать. Потому что правду она бы не поняла. «В порядке» — это когда есть те, ради кого стоит быть целым. А их рядом уже не было.       Блондинка разобрала подобие постели. Фушигуро прислонился к стене у окна, глядя на силуэты разрушенного города. Через полчаса дыхание Ханы выровнялось. Она уснула.       Мегуми остался один.       Буквально ангел спит на соседнем диване. Доверяет Фушигуро. Она спасла ему жизнь. Думает, что завтра они вместе пойдут спасать мир. Мегуми пусто глядит в потрескавшийся потолок и считает минуты до рассвета.       Она здесь. Она есть. Она существует рядом.       Он выбрал ее как союзника. Как стратегию. Она думает, что выбрана по иным причинам — о которых Фушигуро, быть честным, старается не задумываться.       Ведь он просто испугался остаться сейчас один.       Испугался, что если в этой комнате не будет чужого дыхания, он услышит только одно — как внутри что-то умирает.       С дивана слышится шорох. Хана проснулась.       Она спасла его жизнь. Она смотрит с удивительной нежностью и говорит, как они будут жить дальше.       — Восстановим силы и вернем чистое небо… — ловит Мегуми отрывки ее голоса.       Ангел — прекрасная. «Нормальная» и стабильная, она обволакивает своей милостью. Словно зовет его пришвартоваться, оставить эти ненастья позади и зажить обычной жизнью. Она смотрит на него, будто надеется, что Мегуми тоже считает, что она — все, что ему не хватало.       Фушигуро хотел уйти. Он смотрел на все тот же потолок и спрашивал самого себя: «Зачем я здесь?». Страшно было признаваться даже собственному сознанию, что оставаться одному в разрушенном мире — оказалось тяжелее, чем терпеть чужое существование. Хана хотя бы дышала. Хотя бы создавала иллюзию, что где-то рядом есть живая душа.       Шрам на лице болезненно горел, вопрошая чистую тряпку или хотя бы струю холодной воды. Он откинул голову назад, опуская длинные ресницы. Перед глазами — клубничные волосы, широкая улыбка, два шрама под глазами. Голос, который говорил что-то ободряющее, даже когда ободрять было нечего.       «Нам не стоит вот так разделяться сейчас.»       Цумики возникла в думах, и Фушигуро заморщился. Хотелось вернуться назад — говорить с «тупой сестрой», пока на языке не останется ни грамма слюны, пока легкий ветер не станет ласкать собственные обсидиановые волосы, пока солнце не сядет, обнажив звездное небо.       Хотелось вернуться назад — и вместо слов об отвращении сказать сводной сестре что-нибудь обыденное. Промолвиться о том, как прошел день, или что обсудить какую-нибудь новую книгу. Хотелось, чтобы Цумики была счастлива хотя бы на мгновение. Хотя бы еще раз.       Со вздохом глаза открылись. Все тот же потолок.       Тишина навалилась сразу, как только Мегуми перестал контролировать собственное дыхание.       В этой тишине не было ничего, кроме одного вопроса: «Где же вы, Итадори, Кугисаки?».       Хана снова дремала. Наверное, ей было не так плохо — она верила в завтра.       Фушигуро считал минуты до момента, когда снова нужно будет опускаться в этот ад. Он знал: там, где-то в этом аду, есть Итадори.       Беззвучно хмыкнул, надув тонкие губы. Мысли об одиночестве никогда не съедали Мегуми, и, признаваясь себе в этом абсолютно честно, ему нравилось, что он один. Он знал, что он будет один всегда, сколько бы людей не сменилось рядом, и не важна была степень приязни к сестре или, например, учителю Годжо, ведь в конце концов Мегуми — один.       Разделять пространство с Ангелом не означало бы для него, что одиночество ушло.       Мысль о том, что где-то там, в этом непрерывном ужасе на улицах, в развалах и взрывах есть Итадори, — заставляла считать, что не все еще потеряно.       Фушигуро задается вопросом: почему, когда страшно, смириться с тревогой помогает лишь эта мысль, и откладывает этот вопрос, обещая себе разобраться в собственном внутреннем мире чуть позже, когда будет явно больше свободного времени, а все, кого надо спасти, будут уже спасены.

Она хочет меня знать, разделить со мной уют,

Созерцаю красоту, она думает про семью,

Я думаю про братву,

И мы снова едем в Москву…

***

      Заседание закончилось час назад, а в ушах до сих пор стоял гул голосов.       Мегуми сидел на ступеньках крыльца столичного отделения колледжа и смотрел в никуда. Перед глазами все еще мелькали лица: надменные, морщинистые, самодовольные.       Старейшины. Консерваторы. Люди, которые десятилетиями сидели в своих креслах и решали, кому жить, а кому умирать.       — Опять достали?       Голос возник из ниоткуда — легкий, почти невесомый. Фушигуро даже не повернул головы. Он знал, кто стоит за спиной. Знал эту манеру появляться бесшумно. Знал эту интонацию — насмешливую, но всегда внимательную.       — Учитель.       Годжо Сатору плюхнулся рядом на ступеньки, не обращая внимания на возможность запачкать дорогую форму. Вытянул длинные ноги, закинув руки за голову.       — Ну, рассказывай. Что на этот раз? Просили быть поскромнее? Намекали, что клан Зенин должен держаться своих? Или опять вешали лапшу про «традиции» и «баланс сил»?       Мегуми усмехнулся. Учитель знал их как облупленных.       — Сегодня обсуждали распределение ресурсов на следующее полугодие. Киотское отделение получило в три раза больше, чем мы. Аргументировали это «исторической преемственностью» и «необходимостью сохранения древних артефактов в надежных руках».       Годжо хмыкнул:       — Старейшины из Киото пролоббировали интересы своих внучатых племянников. Классика.       — Они даже не скрывают, — Фушигуро сжал кулаки. — говорят о «чистоте крови» и «правильном воспитании», как будто мы все ещё живём в эпоху Эдо. Как будто проклятия выбирают жертв по родословной.       — О, это их любимая тема. — Сатору мечтательно посмотрел в небо. — Чистота крови. Знаешь, Мегуми, что самое уморительное? У большинства из них самих кровь такая грязная, что хоть сейчас в карантин. Просто они очень хорошо умеют заметать следы.       Мегуми повернулся к учителю. Тот хмылился — той самой своей улыбкой, за которой всегда пряталось что-то большее.       — Учитель, — Мегуми помедлил. — Вы ведь тоже из старейшего клана. Из самой влиятельной семьи. Почему вы… Почему вы не с ними?       Годжо рассмеялся. Звонко, искренне, как ребенок.       — Мегуми, — сказал он, отсмеявшись. — А ты представь меня среди них. Я в кимоно, с важным лицом, обсуждаю, кому достанется право контролировать поставки амулетов в провинции. Я лысый бородатый дяденька с палкой, который учит молодежь уму-разуму.       — Это не ответ.       — Это лучший ответ. — Сатору вдруг стал серьезным, — Смотри. Эти люди — они не враги даже. Они — система. Механизм. Винтики, которые крутятся сами по себе уже сотни лет. Они не думают, они сами же воспроизводят. Им не важно, что происходит снаружи, пока внутри их маленького мирка все стабильно.       — Люди гибнут. Проклятия множатся. Это неправильно. А они…       — А они за одно и то же, — закончил Годжо. — толкают свою схему. Да-да, я знаю.       Он положил руку Фушигуро на плечо. Жест был неожиданным — учитель редко позволял себе физический контакт без повода.       — Я тоже хочу все сломать, — сказал он просто. — Каждый день. Каждую минуту. Прийти к ним и разнести весь этот прогнивший храм к чертям собачьим. Но проблема в том, Мегуми, что если я сломаю систему — на ее место придет хаос. А хаос убивает слабых. Простых людей. Например, твою сестру. Тех, кого система хоть как-то защищает.       — Тогда что делать?       — Ждать. — Годжо убрал руку. — Воспитывать вас. Растить новое поколение, которое не будет как они. Которое сможет построить что-то другое. Не сломать, а перестроить.       Он посмотрел на Мегуми в упор.       — Ты и есть надежда, Фушигуро. Вы, первый курс, и второгодки. Вы будете теми, кто закончит эту эпоху. Не я. Я слишком заметный. Меня они боятся, а значит, будут терпеть до последнего. А вы… Вы станете эволюцией.       — Они же не отдадут власть просто так, — сказал он после минуты тишины. — Они будут цепляться. Давить. Убивать.       — Будут. — учитель кивнул. — И знаешь, что мы сделаем? Мы будем умнее. Мы не будем играть по их правилам. Мы создадим свои.       Почти год спустя. Заседание старейшин. Мегуми вызывают для отчета о «смертельной миграции». Он стоял перед теми же лицами. Те же морщины. Те же кимоно. Те же перстни на пальцах, унизанных до неприличия.       — Фушигуро, — начал главный из стариков, — мы пригласили тебя, чтобы обсудить ситуацию с твоей сестрой, Цумики. Она стала участницей «игр на выживание», и это создает, кхм… Это создает определенные…       — Создает, — перебил Мегуми. Тишина. Старейшины переглянулись. Перебивать их? Неслыханная наглость.       — Прости?       — Я говорю: да, создает проблему. — студент говорил спокойно, ровно, глядя прямо в глаза самому главному. — Для вас. Потому что теперь моя сестра — игрок. И если хоть одно проклятие, хоть один наемник, хоть один из ваших людей приблизится к ней…       — Ты угрожаешь нам, мальчик?       — Я констатирую факт.       Фушигуро сделал шаг вперед, и на секунду ему вспомнился Годжо — его улыбка и слова о собственных правилах.       — Вы сидите здесь десятилетиями. Делаете одно и то же. Делите мир. А мир… Мир горит. Люди гибнут. Проклятия плодятся. И вы даже не замечаете, что ваша «схема» давно превратилась в гниль.       — Как ты смеешь! — взвизгнул кто-то из старейшин.       — А вы как смеете? — Мегуми повысил голос впервые за все время. — Вы как смеете называть себя защитниками, когда сами пустили мою сестру в «игру»? Когда пальцем не пошевелили, чтобы остановить мастера проклятий? Когда учителя Годжо запечатали, а вы продолжили делить бюджет?       Он обвел взглядом зал.       — Я не Сатору Годжо. Я не буду ждать. Я не хочу играть по вашим правилам. У меня… У меня собственные правила.       Повернулся и пошел к выходу.       В дверях остановился.       Прикусил губу, о чем-то задумавшись.       — Знаете, что делают с прогнившими механизмами? Их меняют. Целиком. Деталь за деталью. Так что готовьтесь. Ваше время заканчивается.       Дверь закрылась.       В зале повисла тишина.       Кто-то кашлянул.       — Молодежь совсем не уважает традиции, — непричастно проворчал один из стариков.       За окном завыло проклятие. Никто не обернулся на звук.       Мегуми вышел на улицу и вдохнул холодный воздух. Где-то там, в заточении, был Годжо. Где-то там, в аду «игр», была Цумики. Где-то там, сражаясь с демоном внутри самого себя, был Итадори.       Он не один.       Система действительно рухнет. Не сегодня. Скоро.       Ради всех, кого пообещал спасти.       Хрустящие шаги раздались где-то сбоку. Мегуми повернул голову.       Кендзяку в теле Гето Сугуру улыбался. Эта лыба всегда означала одно: очередная пешка встала на нужную клетку.       — Твоя сестра, Фушигуро, теперь часть игры. Разве это не прекрасно? Она наконец-то обрела силу. Свой смысл. Предназначение.       Мегуми смотрел на него сквозь пелену усталости. Проклятия, игроки, трупы — все смешалось в однородную массу. Теперь еще и этот — мерзкое подобие мозга, прыгающее из тела в тело, — главный режиссер всего этого кошмара.       — Предназначение… — повторил Мегуми, смотря куда-то себе под ноги. Голос звучал глухо, как из бочки. Сил не оставалось вообще. Могло показаться смешным, но больше всего хотелось просто плотно поесть.       — Именно. Она больше не беспомощная девочка в больничной палате. Разве не этого ты хотел? Чтобы она была в безопасности?       Мегуми шагнул вперед.       — Ты называешь это безопасностью? — спросил он тихо, держа ровный тон. — Ты превратил ее в мишень. В свой инструмент. В разменную монету.       Кендзяку опять начал смеяться. Фушигуро резало слух.       — О, не стоит благодарности… Кстати, твои старейшины очень помогли. Они так долго спорили о процедурах, регламентах и традициях, что просто не заметили, как Цумики стала совершеннолетней и, следовательно, полноправной участницей. Такая милая бюрократическая близорукость.       Мегуми на секунду прикрыл глаза.       Старейшины. Те самые лица в дорогих кимоно, которые годами рассуждали о «чистоте крови» и «балансе сил». Которые пальцем не пошевелили, когда Годжо Сатору запечатали. Которые смотрели сквозь пальцы на то, как клан Зенин уничтожал сам себя. Которые сейчас наверняка мирно сидят в своих кабинетах, делая вид, что что-то бурно обсуждают.       — Когда ж вы все уже подохните, — выдохнул он.       Кендзяку в легком удивлении приподнял бровь, все сильнее расплываясь в улыбке:       — Что-что?       — Я говорю… Чтобы вы все подохли… — Мегуми поднял взгляд. На его лице не было ненависти. Только стальная усталость. — Все. Ты. Старейшины. Проклятия, которые плодятся как тараканы. Все.       Он сделал шаг к мастеру проклятий. Тот, к удивлению, отступил.       — У вас даже схемы одинаковые. — усмехнулся углом рта. — Вы все — одно и то же.       — Фушигуро-кун, ты драматизируешь…       — Заткнись. — голос хлестнул, как плеть, в ответ на «уважительное» обращение в собственный адрес. Казалось, что тени вокруг него дымятся к небу, окутывая все пространство вокруг. — Вы трогаете мою сестру. — каждое слово вбивалось в пространство, как гвоздь. — Ты — своими планами. Проклятия — своими когтями. Старейшины — своими бумажками. Вы все тянетесь к Цумики. Просто пачкаете ее и используете.       Он стоял на месте, неподвижно.       — Я сделаю так, чтобы это закончилось.       Он не договорил. Просто развернулся и пошел прочь, растворяясь в руинах родного города. Кендзяку смотрел ему вслед, все также хитро ухмыляясь.       — Интересный экземпляр, — пробормотал он наконец. — Жаль, что сломается.

Шли бы вы в пизду, индустриальные создания, У них даже клэпы, блять, одни на всю компанию, Тайпят и продавливают свою катавасию, Трогают мою родную своими грязными руками…

***

      Фушигуро вспоминает мирное небо над головой. Тогда ему казалось, что оно было серым, но как же он ошибался.       Вспоминает очередное утро на задании — оно началось с удара. Он даже не запомнил очертания. Какое-то проклятие второго уровня, выбравшее неудачное время пересечься с отрядом первокурсников. Итадори был рядом — он чувствовал его присутствие краем сознания, как маяк, как точку опоры. Он что-то кричал, уворачивался, наносил удары. Мегуми призывал теневых зверей одного за другим, не думая, не останавливаясь.       На заданиях в колледже вообще все было просто. Бой — решение. Враг — цель. Победа — результат. Мысли были понятными в то время, словно книги, ровно разложенные по полочкам.       — Готово! — крикнул Юджи, добивая последнее проклятие. — Фушигуро, ты как?       — Нормально. — он всегда отвечал так. «Нормально». Удобное слово. Закрывающее тему и не требующее объяснений.       День тянулся бесконечно.       Новый этап «игр на выбраковку». Новые проклятия. Новые лица, которые через час могли стать трупами. Мегуми двигался на автомате: призыв, удар, контроль, отход. Шикигами слушались беспрекословно. Голова была хладнокровно пуста.       Раньше, в колледже, его всегда волновала сестра. Он постоянно думал об Итадори, прокручивая в голове колонию для несовершеннолетних, и то, как друг с дырой в груди упал ему прямо под ноги. Ему было важно хоть что-то. Сейчас в мыслях было пусто. Он понимал: нужно просто делать. Все идеалы и надежды были почти разрушены. Хотелось только спать — укрыться где-нибудь в темном месте, чтобы никто не нашел. Взять передышку. Закрыть глаза, даже навсегда.       — Фушигуро! — Юджи хлопнул его по плечу. — Ты завис. Все в порядке?       — Да.       «Нормально». «Порядок». Слова-затычки.       Постепенно вечерело. Они укрывались в каком-то мрачном подъезде обычного жилого дома. Итадори сидел рядом, переводя дух. Они оба понимали, что скоро снова придется выйти наружу. Обоим не хотелось.       Юджи что-то клевал из пачки с едой быстрого приготовления. Он предлагал перекусить и Мегуми, но тот отказался. Уходить не стал — просто сел рядом, запустив пальцы в темные волосы. Шрамы на лице не переставали гореть, а голова — гудеть от боли.       Он мог выйти на улицу — дышать воздухом, анализировать обстановку, узнать от оставшихся союзников, как разворачивается ситуация. Мог волноваться или скорбеть. Выбрал просто не оставаться одному. Сидеть тихо, почти плечом к плечу рядом с Итадори, чувствуя его дрожь — от усталости, от переизбытка эмоций, от вещей, которые еще не успели перевариться в юной голове друга. Мегуми не проронил еще ни одной слезы. Просто молча принимал все удары судьбы, сопротивляясь тем вещам, что хотя бы немного могли поддаться изменению направления. Хотелось сжаться в клубок, лечь и закрыть глаза. Хотелось упасть на колени в слезах, молить кого угодно о пощаде. Не мог — не умел. Умел стоять ровно, говорить лишь по делу, исполнять долг. Умел переживать лишь за сестру, умел прикрывать спину товарища. Умел драться, умел убегать. Умел отворачиваться, чтобы не показывать собственных эмоций. Умел брать все на себя. Страдать — не умел.       Мегуми сидел на холодной плитке, глядя вперед — на такую же серую стену, какие были со всех сторон. Дыхание было тихим, и нужно было приложить усилия, чтобы нормально вдохнуть. Тело еще не успело восстановиться после последней драки. Перед глазами плыло — хотелось спать.       Что-то сломалось внутри Фушигуро. Не было страшно, и не хотелось действовать. Руки постепенно опускались. Раньше, в колледже, он умел что-то чувствовать. Он был гордостью заведения и лучшим учеником среди первого курса. Он не был идеальным мастером, но Мегуми казалось, что тогда он хотя бы имел сердце.       Сейчас, темным вечером, он просто робот. Мехамару — и тот показался бы эмоциональнее Фушигуро. Теперь он просто расчетливый и холодный — еще больше, чем прежде. Раньше он бы разгневался на шуршание пачки с вредятиной, которую вечно потребляет Итадори. Сейчас, темным вечером, это — медитация. Единственное спасение от звуков взрывов за окном.       — Все-таки надо есть, Фушигуро. А то свалишься… — с набитым ртом нарушил молчание Юджи. — Эй, Фушигуро. Ты как?       Мегуми кинул взгляд на собеседника. Глаза сухие. Лицо каменное:       — Нормально.       Недоверчиво поднятая бровь Итадори и губы, сложенные бантиком, — от любопытства, заставили его добавить в ответ:       — Я не плачу.       — Конечно, нет, — друг был по-теплому ироничен. — ты просто смотришь в стену. Это другое.       Фушигуро, снова взявшийся за черную макушку, молчал.       — Я, наверное, стал плохим человеком, — вдруг сказал он. Голос звучал невероятно безжизненно. — Для всех. Для Цумики — вечно отсутствующий брат. Для учителя Годжо — ученик, который не оправдал надежд. Для тебя…       Он замолчал.       — Для меня что? — с той же удивительной беззаботностью спросил Юджи, за это время ни разу не отведя глаз от Мегуми.       — Я так хотел спасти тебя, и вот ради чего, — голубые глаза на секунду метнулись к окну, за которым было слышно очередной взрыв. — Может, ты был бы счастливее, если бы не знал «этого» мира.       И снова замолк.       Тишина звонко отпрыгивала от каменных стен.       — Эй. — Юджи был серьезен, но не без доброты в голосе. — Ты вообще понимаешь, что ты для меня сделал?       — Ничего особенного.       — Я теперь спасаю людей. Это моя судьба, понимаешь. Если бы не ты, я бы не обратился к собственному предназначению. Люди гибнут каждый день. А у меня… У меня теперь есть шанс спасти их.       Итадори положил на грязный пол почти пустую пачку снеков. Мегуми почувствовал ободряющее прикосновение ладони на своем плече.       — Да, это тяжело, — продолжил Юджи, — но ведь… Это ведь правильно.       Фушигуро не двигался. Лишь повернул голову влево. Длинные ресницы обнажили голубые глаза, глядящие прямо в светло-карие напротив.       — Не переживай. — добавил розовласый. — Ты молодец. — и свободной рукой показал большой палец вверх, слегка улыбаясь глазами.       В голове было тихо — не от пустоты. Секундное, буквально неуловимое спокойствие, окатило Мегуми, как ведро ледяной воды. Итадори слегка перебрал пальцами на его плече, прежде чем убрать руку и вернуться к своему перекусу. Он что-то еще говорил на фоне — по-детски невозмутимо, с набитыми холестериновой гадостью щеками.       Фушигуро чувствовал себя трезвее. Будто снова ощутил, какого это — иметь сердце, пусть и всего на мгновение. Дальше ждала очередная вылазка наружу. Ад из взрывов и драк. Кровь и новые шрамы.       Ему всего пятнадцать — «душу» обычно хоронят после пятидесяти.

Утром хочется драться, вечером просто плакать, Жалуюсь и токсичу — я самый плохой подарок.

***

      Цумики, одержимая Йорозу, пала от рук собственного брата, тело которого захватил названный «король проклятий» Ремен Сукуна.       Пятнадцатилетний парнишка, наблюдающий за этим всем, как за рекламой на телевизоре, которую невозможно переключить, мог лишь без сил лежать в пустоте и плакать. Он слишком устал. Так много сделать для того, чтобы услышать родной женский голос, а дальше?       Дальше жить не хотелось. Никуда не деться от приставучей рекламы, словно это магазин электроники, и экраны окружают его со всех сторон. Словно Сукуна специально подготовил кинопоказ лишь для одного Мегуми.       Пятнадцатилетний парнишка растерзал на части собственную сестру, одержимо кричающую что-то о любви к королю проклятий, и собственного учителя, ставшего для Фушигуро пусть и не отцом, но точно важной фигурой. Годжо Сатору воспитывал Мегуми как достойного мага. Мегуми — убил Годжо Сатору.       Было правильным решением принять ту же сторону, что и Итадори, а именно согласиться с тем, что виновато тело, а не тот, кто им владел в момент убийства. Наверное. Фушигуро считал, что это правильно. Он был излишне прагматичен для своих лет.       Мегуми любит одиночество.       Тишина восполняет его силы. Учитель Годжо всегда говорил, что непревзойденная сила граничит с безграничным одиночеством, создавая настоящую любовь. Это не было пустыми словами. Фушигуро всю сознательную жизнь был один.       Действуя из искренней любви к своей сестре, пусть и сводной, он становился все сильнее с каждым днем.       Лежа в пустом сознании, полностью захваченном Сукуной, Мегуми думал о том, правдив ли тот факт, что маги не могут умереть без сожалений?       Поэтому Фушигуро вспоминал Итадори. Как умирал он. Умирал на глазах у Мегуми, улыбаясь и желая жить долго, упал в ноги с дырой в сердце.       «Я не герой. Я маг. Я сам выбираю, кого спасать.»       «А ты не думал, что спасенный тобой человек потом может пойти и убить кого-то?»       — Пока падший еще глубже не пустил корни в душу Мегуми… — слышен нежный голос откуда-то из вне, — мы должны изгнать его.       «Верни его.»       «Другого шанса не будет.»       — Свет, о, свет! Очисти все! Искорени грехи, вину и печали, стань для него путеводной звездой…       «Лестница Иакова.»       Фушигуро не сопротивлялся тому, что делал с его телом Сукуна. Наверное, насилие ощущается также: ты просто лежишь без сил, пока с тобой делают, что захотят. Интересно, какого было Цумики, когда ее телом завладела Йорозу? Интересно, сопротивлялась ли сестра?       Как чувствовал себя Итадори Юджи, съевший проклятый предмет? Его сила воли и выдержка не сравнимы с Мегуми Фушигуро. Они одного возраста, одного роста и одного телосложения, а внутренности настолько разные.       — Почему столь слабые создания так рьяно цепляются за жизнь? — отголоски собственного «я», очерненного проклятием.       Мегуми не было жалко самого себя. Он знал: он был просто слишком слаб, чтобы противостоять этому. Он не ссылался на свой не такой уж большой возраст, не оправдывался тем, что находится одержим. Он просто ждал, когда это сможет закончиться. Когда трупы перестанут падать к ногам. Когда выключатся экраны — может, даже навсегда.       «Козел! Я за тебя тут волнуюсь, вообще-то!»       «Тебе не надо говорить нам все, но хоть немного полагайся на нас, ладно?»       «Мы ведь друзья, верно?»       Разрушенные здания за окном. Побег по округам родного города. Пустые магазины и детские сады. Подпольные бои и драки на парковках. Летящие в Мегуми автомобили.       Итадори Юджи сидел рядом. Они укрывались в каком-то старом подвале. Фушигуро не мог понять, воспоминание это или сонный бред, но решил просто подчиниться сменяющимся обстоятельствам вокруг. Нобара Кугисаки стояла, облокотившись на бетонную стену. Однокурсники обсуждали план, упоминали бойцовские клубы Хакари, рыжеволосая девушка над чем-то смеялась, а постриженный «под ежика» паренек обращался к Мегуми.       «Эй, Фушигуро! Чего замолк?»       Брюнет не мог ничего сказать в ответ. Лишь моргал, глядя на друзей. Вроде живые, и у Кугисаки все глаза на месте. Вроде все хорошо — как было до момента, пока их не отправили в колонию. У Юджи Итадори нет сквозной дыры в груди, у Мегуми нет шрамов под глазами и ожогов на половину лица. Все кажется таким обычным, таким привычным.       «Скоро солнце взойдет! Оккоцу, кстати, возвращается из Африки…»       Горит костер в руинах старого офисного здания. Фушигуро закрывает глаза.

Но я тебя люблю,

И ты был со мной в подвалах,

Старых и страшных зданиях,

Разных городах, плеерах, универмагах…

***

      Переполненный Синдзюку, кишащий обычно круглосуточными клубами и магазинами, пустовал. Ни одной живой души, кроме магов и проклятий, не было вокруг.       Наверное, сегодня что-то решится окончательно.       — Нестыдно тебе будет жить после такого? — вопрошает зловещий голос где-то в глубинах сознания Фушигуро. — Я украл твое тело. Ты убил собственную сестру, и ты же отказался от протянутой тебе руки. А спасенный тобой пацан убил кучу народу.       «Сдавайся.»       «Не видать тебе больше порядочной жизни.»       Фушигуро никогда не планировал жить порядочно. Он был стоек и прагматичен, с легкой высоты смотря на общество вокруг.       Мегуми — женское имя, означающее «благословение», и Фушигуро всегда задавался вопросом, какое оно — это благословение. Направлено ли оно на других или на самого себя? Его стоит ждать или создавать самостоятельно? Какая цена у добра, которое может сотворить Фушигуро?       «А если спасенный тобой потом убьет кого-то?»       Он хотел удержать Итадори Юджи подальше от мира магов. Мальчишка заслуживал жизни без знания о проклятиях, и Мегуми винил во всем собственный альтруизм, желание сделать всем лучше, отдать последнее, жертвуя собой. Если бы он мог — то убил бы свое же тело, одержимое Сукуной, лишь бы все закончилось.       — Ты на него так смотришь… Неужели этот пацан настолько ценен для тебя? — зловещий голос снова заставил задрожать стены внутри головы.       «Фушигуро, откуда ты вообще научился так готовить?»       «Я научил Фушигуро их готовить. Это же просто.»       «Если сдохнешь еще раз, я тебя убью.»       Жизнь Мегуми без сестры — экзистенциальный ужас. Он настолько привык быть чьим-то, что оставшись просто «Фушигуро», кажется, начал терять собственные очертания.       Итадори — костыль для него. Если сегодня и правда все закончится, жизнь пятнадцатилетнего черноволосого юноши вывернется наружу, показывая, что было внутри на самом деле все это время. Там было пусто.       Если верить королю проклятий, Фушигуро ничего не представляет из себя, кроме как набор принципов и техник, выученных в течение жизни. Он пустой сосуд. Итадори Юджи был кем-то, всегда оставался, никогда не теряя себя, даже когда внутри находился Сукуна, даже когда Сукуна брал верх.       «Я не дам ему умереть. Личное дело.»       Беспросветное отчаяние накрывает Мегуми, все еще сидящего в пустоте собственного разума. Кажется, у него действительно пропала душа. Дыра была в груди у Итадори, а сердца все это время не было именно у Фушигуро.       — Ну и подарок ты преподнес пацану…       Демон прав. Мегуми сам втянул Итадори в мир магии. Сейчас Мегуми — просто обуза, которая не может жить без Юджи.       — Я никогда не хотел жить порядочно. Я жил ради людей, которых можно спасти.       «Да, это тяжело. Но ведь это правильно.»       «Ты молодец.»       — Чего ж ты так упрямишься? Все твои уже почти умерли…       Юджи Итадори, будучи таким же пятнадцатилетним мальчишкой, действительно насмотрелся ужасов за последние несколько недель. Фушигуро боялся смерти. Он не хотел умирать. Он хотел спасать людей, хотел видеть улыбку на лицах случайных прохожих, которых почти поглотили проклятые духи.       Если сегодня все действительно закончится, сможет ли он еще хотя бы раз улыбнуться?       «Живите долго…» — все тридцать два зуба Итадори сверкали, когда он, истекающий кровью, упал замертво прямо в ноги Фушигуро.       — Я снова попробую жить ради кого-нибудь еще.       А затем — пустота. Черное полотно, словно потухли все экраны. Наверное, он проиграл. Наверное, это смерть.       Фушигуро открывает глаза. Птицы щебещут за окном. Тело чувствует себя отлично, а сам Мегуми — выспавшимся и отдохнувшим. Звуки доносятся с улицы. Знакомые голоса что-то шепчут друг другу. Выходит из комнаты, лицезрея картину, как Итадори пытается закрыть ящик, в котором сидит Кугисаки.       — Вы что делаете? — с легкой хрипотой спросил Мегуми.       Он до сих пор не понимал, сон это или кома. Может, предсмертный бред, или мозг прокручивает воспоминания. Пытался сгибать и пересчитывать собственные длинные пальцы, чтобы удостовериться, что все это реальность, но не помогало. Голова слегка гудела, и Фушигуро сбивался со счета. Кугисаки, скрывшая поврежденный глаз повязкой, что-то звонко говорила, пока Итадори беззаботно отвечал ей. Они что-то спрашивали у Мегуми, но тот просто смотрел, вперед.       «Впереди сложное время», — подумал он.       Юджи и Нобара прекрасно умеют переводить дух, настраиваясь на улыбку. Определенная черта холерика в каждом из них помогает им менять эмоции, в то время как Фушигуро, будучи спокойным и несгибаемым, как камень, просто стоял под ливнем всего, что потихоньку начинало сыпаться. Да, сначала нужно было решить, что делать с Оккоцу, потом еще письма от учителя Годжо…       Самым последним этапом были похороны.       За несколько дней до своего шестнадцатилетия, Фушигуро Мегуми приобрел небольшой участок на кладбище, не желая хоронить некогда родных ему людей на кладбище клана Зенин.       За два дня до своего шестнадцатилетия, Фушигуро Цумики и Годжо Сатору были похоронены рядом на небольшом участке в собственности Фушигуро Мегуми.       Итадори Юджи попросил прийти попрощаться с учителем, и явился на кладбище в обычной одежде, держа в руках два горшка с маленькими ростками.       «Я хотел посадить цветы. Вот, купил два… Извини, я выбрал сам для твоей сестры…»       Фушигуро помогал сажать маленькие неприхотливые ирисы — траурного фиолетового цвета, словно под стать былой технике учителя Годжо, и белый ландыш для Цумики.       Начиналась зимовка. Мегуми не вылезал с кладбища первые несколько дней. Он приходил туда ночами, когда не мог уснуть, прогуливал там уроки, когда понимал, что не может пойти в техникум, ибо вот-вот разрыдается. Он встречал там однокурсников, часто наблюдал издалека, как Итадори разговаривает с могилой учителя, как аккуратно раскрывает листья на ландышах около могилы Цумики, как смахивал пыль или снег с могильных плит. Фушигуро был не один.       На шестнадцатый день рождения Юджи Итадори первый и второй курс токийского колледжа поехали к заливу. Уже приближалась весна, и все потихоньку начинали заново улыбаться. Все больше и сильнее мягчал и сам Юджи, который тихо плакал ночью, потому что понимал, что увидит смерть всех своих друзей и останется в этом мире один еще на, минимум, сто лет.       Прошел почти год с момента, когда Фушигуро Мегуми решил спасти бывший сосуд Сукуны — Юджи Итадори, не дав ему умереть.       Мегуми все еще ругает себя за это, иногда желая разбить зеркало, когда становится совсем тяжело, но понимает, что все это — провокация собственного сознания, приливающее чувство вины и просто злость и обида на самого себя, что допустил все, что случилось после Сибуи.       Верхушка мира магии потихоньку менялась. Кланом Зенин занималась Маки, а Мегуми лишь отдавал команды действовать или запрещать. Погибших товарищей было не вернуть, и к сожалению, все, что оставалось, — лишь молча скорбить.       «Извини, что втянул тебя во все это.»       Фушигуро сказал это Итадори, когда они остались наедине около берега, наблюдая за закатом. Он действительно много ругал себя за произошедшее, не позволяя смыкать век ночью, потому что «не заслужил».       «Эй! Фушигуро, заткнись!»

В депрессивной метрохе,

С тобой залетали в топы,

С тобой хоронил родных,

С тобой смотрел закат на море…

***

      У магов нет спокойной жизни. Ни один маг не умирает без сожалений. Быть магом не равно быть героем. Быть магом равно спасать людей с помощью всего плохого, что они — люди — создают.       Абсолютная сила и свобода действий граничит с абсолютным одиночеством, поэтому среди магов не говорят слова «люблю».       Сегодня Мегуми Фушигуро выпускается с первого курса колледжа. Получив хороший табель оценок, после вспышек камер в лицо, он навещает сестру и учителя на кладбище. Посаженные Итадори раннее, ирис и ландыш уже обзавелись бутонами, которые вот-вот раскроются от наступающего с каждым днем все сильнее тепла.       — Я сегодня закончил первый курс. — юноша присел на колени рядом с могилами. Солнце приятно танцевало с ветром по низкой траве.       Когда Цумики пала от проклятия, ее разум покрывался черной лозой.       Спустя пять лет после ее гибели, рядом с ее могилой росло уже три пышных ландыша, которые зимой заботливо накрывали прозрачными куполами, как накрывали розу в одной французской книге.       Хана Курусу, также называющая себя Ангелом, с помощью обратных техник иногда помогала завядшим цветам около могил Сатору и Цумики снова зацвести.       Мегуми с каждым годом становилось все лучше. Итадори Юджи не старел, в то время, как темные волосы Фушигуро опускались все ниже на лоб и затылок, а круги и морщины под глазами становились все глубже.       Итадори Юджи был абсолютно силен, хотя никогда не оставался один. Он мог бороться с собственными демонами в одиночестве, чувствовать себя покинутым, но он никогда не отказывался от общества. Он всегда принимал свою ответственность и иногда даже накладывал на себя чужую. Абсолютная сила Итадори Юджи граничила с абсолютной любовью к этому миру, сколько бы раз этот мир не заставлял мальчишку разочаровываться, побуждая опустить руки.       Фушигуро Мегуми был магом новых правил, по большей части придуманных им же. На момент две тысячи восемдесят шестого года он лежал третьим на приобретенном более семидесяти лет назад участке на кладбище, пока Итадори Юджи все еще носил свою желтую толстовку и продолжал бороться с проклятиями.       Рядом с могилой спустя еще пять лет вырос аккуратный синий ирис, символизирующий вечную любовь, которую среди магов принято было называть преданностью.

Но я тебя люблю,

Я тебя люблю…

***