Охота.

Последние три недели Джаббер просыпался с одной и той же мыслью: где-то в этом городе прячется вампир, которого он не может выследить. Мысль эта была липкой, въедливой, она застревала в зубах, как кусок сырого мяса, и не желала перевариваться. Джаббер привык к лёгкой добыче. Привык к тем, кто оставляет следы - рваные раны на шеях жертв, лужи крови, свидетелей. Привык к голодным, тупым тварям, которые не могут сдержаться, потому что инстинкт сильнее жалких остатков разума. С этими было просто. Выследил, прикончил, забыл. Но этот был другим. Жертвы появлялись раз в неделю, не чаще. Все - опустившиеся, бездомные, те, кого не хватятся, о ком не напишут в газетах. Никакой закономерности, никаких свидетелей, никакой крови на месте преступления. Только пустота. Только тишина. Только запах смерти, который Джаббер чувствовал за версту, но не мог привязать ни к одному лицу. Кто-то умный. Кто-то, кто умеет ждать. Кто-то, кто контролирует себя так, как не должен уметь контролировать ни один вампир. Джаббер ходил по городу, внюхивался в запахи, вглядывался в лица. И каждый раз проходил мимо. Парень за стойкой кофейни на углу был слишком обычным. Слишком живым. Джаббер заметил его в первый же день, когда заглянул туда промочить горло после ночной охоты. Светлые волосы, вечно падающие на лоб, тонкие пальцы, сжимающие ручку, голос - низкий, чуть хрипловатый, но тёплый. Он улыбался посетителям. Записывал заказы в маленький блокнот. Шутил с постоянными клиентами. Иногда поправлял фартук, иногда откидывал волосы с лица - жест привычный, почти интимный. Джаббер заходил туда три раза. Заказывал американо, который терпеть не мог, и просто наблюдал. Парень ни разу не ошибся. Ни разу не сорвался. Ни разу не посмотрел на чью-то шею дольше, чем на секунду. Его зрачки не расширялись, когда кто-то порезал палец. Его ноздри не дрожали, когда мимо проносили тарелку с кровяным стейком. Он был идеален. Слишком идеален. Джаббер знал это лучше всех. Рано или поздно любой из них совершает ошибку. Любого можно вычислить по мелочам - по тому, как отводит взгляд от чеснока в витрине, как вздрагивает от звона колоколов, как слишком долго смотрит на пролитую кровь. Этот не ошибался никогда. Значит, ошибку придётся создать самому. Джаббер подготовился тщательно. Достал старый, проверенный рецепт - яд из крови мертвеца, смешанный с серебряной пылью. Дрянь редкостная, парализующая вампиров быстрее любого осинового кола. Достаточно одного укола - и тварь превращается в тряпку на пару часов, неспособную даже пальцем шевельнуть. Он выбрал ночь, когда парень возвращался домой после закрытия. Тёмный переулок, ни души. Идеальное место. Джаббер ждал в тени, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене, слушая, как приближаются шаги. Лёгкие. Ритмичные. Спокойные. Шаги того, кто не знает, что за ним следят. Джаббер выдохнул, поднёс духовую трубку к губам. Дротик блеснул в лунном свете - тонкий, острый, смазанный ядом. Выстрел. Звук был почти беззвучным - только тихое «пф» и шорох рассекаемого воздуха. Дротик впился в шею парня, чуть ниже линии челюсти, там, где кожа особенно тонкая, где вена бьётся прямо под поверхностью. Парень дёрнулся. Рвано, резко, всем телом. Рука метнулась к месту укуса, пальцы схватились за дротик, выдернули его одним движением. Но было поздно - яд уже пошёл по венам, разливаясь ледяной волной, парализуя мышцы одну за другой. Джаббер подошёл спокойно, не спеша. Остановился в метре, глядя, как вампир оседает на землю, как ноги подкашиваются, как руки перестают слушаться, как глаза - яркие, живые, совсем не вампирские - смотрят на него с удивлением и страхом. Парень попытался что-то сказать. Губы дрогнули, приоткрылись, но из горла вырвался только слабый, сиплый звук - не то стон, не то хрип. Мышцы уже не слушались. Он мог только лежать, глядя вверх, на тёмное небо, на силуэт человека, склонившегося над ним. - Тяжело ты дался, - сказал Джаббер. Голос его звучал низко, почти лениво, но в нём чувствовалось что-то ещё - удовлетворение, смешанное с любопытством. Он присел на корточки, разглядывая лицо парня. Светлые волосы испачкались в пыли, на лбу выступила испарина, губы дрожали, пытаясь сформировать хоть одно слово. - Прям гордость за профессию, - добавил Джаббер, и на губах его заиграла кривая улыбка. Он подхватил парня под мышки, взвалил на плечо. Тело было лёгким, почти невесомым - вампиры всегда весили меньше, чем казались. Джаббер поправил ношу, чувствуя, как голова пленника безвольно мотается в такт шагам, как руки свисают плетьми, как дыхание становится всё слабее. Яд делал своё дело. Джаббер нёс его через тёмные переулки, через пустыри, через спящий город - туда, к дому на окраине, который приготовил специально для этого случая. Старое здание, заброшенное, с крепкими стенами и подвалом, где никто не услышит криков. Он толкнул дверь ногой, спустился по скрипучим ступеням вниз. В подвале пахло сыростью и плесенью. Джаббер усадил пленника на старый деревянный стул, достал верёвки. Руки назад. Локти сведены. Запястья стянуты так, что не пошевелиться. Ноги примотаны к ножкам стула. Грудь - широкой верёвкой, чтобы не упал. Джаббер отошёл на шаг, оглядывая свою работу. Парень висел на стуле, как тряпичная кукла. Голова свесилась на грудь, светлые волосы закрывали лицо. Дышал он тяжело, с хрипом, но глаза уже начинали фокусироваться - яд отступал, оставляя после себя только слабость. - Ну что, - сказал Джаббер, скрещивая руки на груди. - Давай знакомиться. Парень поднял голову. Медленно. С трудом. С таким усилием, будто шея весила тонну. Светлые волосы упали с лица, открывая бледные скулы, запавшие щёки, губы - потрескавшиеся, в запёкшейся крови. Его глаза - светло-синие, почти прозрачные - встретились с глазами Джаббера. И в них не было страха. Была только усталость. Глубокая, выматывающая, въевшаяся под кожу. И что-то ещё, чему Джаббер не сразу нашёл название. Смирение. Принятие. Как у человека, который давно знал, что это случится, и просто ждал. - Я - Джаббер. Джаббер Вонгар, - сказал он, растягивая слова с ленивой, почти дружеской интонацией. - А тебя как зовут, упырь? Парень открыл рот. Губы дрогнули, челюсть шевельнулась, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный звук - не то хрип, не то всхлип. Язык не слушался, мышцы отказывали, яд всё ещё гулял по венам тяжёлой, свинцовой волной. Джаббер терпеливо ждал. Он не торопился. Обошёл стул по кругу - медленно, очень медленно, позволяя тишине давить на барабанные перепонки. Пальцы его скользнули по волосам парня на затылке - светлые пряди были мягкими, чуть влажными от пота, они путались между пальцев, цеплялись за шероховатую кожу. Занка вздрогнул. Чуть-чуть, едва заметно - плечи дёрнулись, пальцы за спиной сжались в кулаки. Рука его скользнула ниже, коснулась плеча - тёплого, несмотря на слабость, живого. Задержалась на секунду, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся пульс - часто, неровно, испуганно. Потом он снова встал перед ним. - Ну? - спросил он тихо. - Имя есть у тебя? Парень сглотнул. Кадык дёрнулся под тонкой кожей. Губы разомкнулись, и из горла вырвался звук - жалкий, сиплый, почти умоляющий. - З... Зан... Занка. Слово получилось не именем, а стоном. Оно повисло в воздухе, дрожащее, беспомощное. Глаза парня - эти прозрачно-синие, почти человеческие глаза - смотрели на Джаббера с такой отчаянной мольбой, с такой безнадёжной покорностью, что у Джаббера внутри что-то дрогнуло. Он улыбнулся. Широко, довольно, склонив голову набок, разглядывая это лицо - бледное, залитое потом. Красивое. Даже сейчас, даже в этой грязи и слабости. - Блин, - выдохнул он. - А ты довольно симпатичный для кровососа! Аж жалко! Он театрально развёл руками - мол, ничего не поделаешь, работа такая. Потом шагнул ближе. Присел на корточки перед стулом, заглядывая в глаза снизу вверх. - Пока я за тобой охотился, ты убил четверых, - сказал он. Голос его стал тише, серьёзнее. - Интересно, как долго ты бы оставался в тени? На вид такой молодой. Хотя молодые отродья ведут себя более агрессивно... Он задумался, подняв взгляд к потолку, будто искал там ответы. Потом поднялся на ноги - резко, пружинисто. Отошёл к сумке, брошенной у стены. Достал нож. Металл тускло блеснул в свете лампы - короткое, широкое лезвие, покрытое серебром. Занка увидел его - и вжался в спинку стула. Даже без сил, даже скованный ядом, он почувствовал этот металл. Холодный, смертоносный, он отдавался где-то в самой глубине существа ледяной, парализующей волной. Глаза его расширились, зрачки дрогнули, ноздри раздулись, втягивая воздух, в котором уже чувствовался запах серебра. Джаббер заметил эту реакцию. Усмехнулся. Подошёл ближе, поигрывая ножом, перебрасывая его из руки в руку. Серебро тускло мерцало, отражая свет единственной лампочки. - Чувствуешь, да? - спросил он тихо. Джаббер присел на корточки снова, приблизив лезвие к лицу Занки. Медленно, очень медленно провёл им под самым носом - не касаясь, но так близко, что холод металла стал почти осязаемым. Запах серебра, резкий, металлический, чужой, смешивался с запахом самого Джаббера. Занка зажмурился. Голова дёрнулась в сторону сама собой - рефлекторная попытка уйти, спрятаться от этого ледяного дыхания смерти. Металл обжигал, даже не касаясь. Пробирал до костей, до самого нутра, где в каждой клетке вампирской плоти жил этот древний, животный ужас перед серебром. Мысли заметались в голове, как испуганные птицы. «Как же я попался?» Перед глазами встало лицо Господина - спокойное, строгое, с вечным прищуром. Его слова, вбиваемые годами: «Никогда не расслабляйся. Никогда не доверяй запаху сытой крови. Никогда не думай, что ты умнее охотника». Занка слушал. Учился. Впитывал каждое слово быстрее любого другого отпрыска. Господин гордился им. Говорил, что из него выйдет толк. И в итоге - попался первым. Стыд. Такой острый, такой жгучий, что перекрывал даже страх. Стыд перед Господином, перед другими, перед самим собой. Всё, чему его учили, все годы тренировок, весь этот контроль - насмарку. И страшно. Так страшно, что внутри всё дрожало, сжималось в тугой, болезненный узел. Хотелось закричать, завыть, забиться в истерике - но он сдерживал. Сжимал зубы до скрежета, до боли в челюстях. Глаза щипало от слёз, которые подступали к горлу горячим, солёным комом. Он их не ронял. Держал. Из последних сил. Джаббер наблюдал за этим. Стоял в полный рост, глядя сверху вниз, как вампир корчится на стуле - внутри, снаружи почти не двигаясь. Видел эту внутреннюю борьбу, эту отчаянную попытку сохранить лицо, не сломаться, не разреветься. И что-то ему нравилось в этом парне. Он наблюдал за ним три недели. Три недели ходил в ту кофейню, заказывал противный американо и смотрел, как улыбка появляется и исчезает на этих бледных губах. Почти привык. Почти привязался. Джаббер глянул на свою руку. Резко, без раздумий, полоснул лезвием по собственной ладони. Боль вспыхнула острая, яркая - но он только усмехнулся, чувствуя, как тёплая кровь заливает порез, собирается в ложбинке, стекает по пальцам. Взял рукоять ножа в зубы. Свободной рукой схватил Занку за волосы. Пальцы сжались на светлых прядях, дёрнули, заставляя голову запрокинуться. Шея открылась - тонкая, бледная, с голубоватыми нитями вен, пульсирующих под кожей. Рука с порезом поднялась над его лицом. Кровь собиралась в кулаке, выжимаемая из раны, набухала тяжёлыми каплями на костяшках. Первая капля дрогнула, сорвалась, упала. На лоб. Тёплая. Тяжёлая. Живая. Занка дёрнулся - но Джаббер держал крепко, не давая отвернуться. Капля покатилась вниз по лбу, к переносице, по щеке, оставляя за собой горячий, влажный след. Вторая упала прямо на губы. В тот самый момент, когда Занка открыл рот от удивления, от ужаса, от непонимания. Капля шлёпнулась точно на язык - и он почувствовал вкус. Тёплая. Сладкая. Живая. Язык дёрнулся сам собой, облизывая губы, собирая эту драгоценную влагу. Во рту моментально стало мокро, слюна хлынула рекой, смешиваясь с кровью, разнося этот вкус по всему телу. Третья капля упала неудачно. Занка видел, как она срывается с костяшки Джаббера - тёмная, тяжёлая, дрожащая на самом краю. На долю секунды она зависла в воздухе, поймав тусклый свет лампы, и в этой вспышке стала похожа на маленький рубин, на драгоценный камень, на саму жизнь, сжатую в крошечную сферу. А потом капля рухнула вниз. Прямо в глаз. Сначала было просто ощущение тёплого, влажного удара. Мягкого, почти невесомого, если бы не температура - обжигающе горячая, как сама жизнь, текущая по венам Джаббера. Занка даже не успел зажмуриться - капля уже растеклась по глазу, заливая белок, проникая под веко, обволакивая зрачок тёплой, липкой пеленой. Защипало. Резко, неожиданно, остро. Кровь вдруг стала чужой, враждебной, она жгла, разъедала, заставляла глаз слезиться. Занка хотел зажмуриться, хотел сморгнуть эту дрянь, но веки не слушались - или он не позволял им слушаться. Потому что вместе с болью пришло другое. Запах. Теперь он был внутри. Кровь заливала глаз, стекала по щеке, смешивалась со слезами, и запах её стал невыносимо, мучительно близким. Он заполнял ноздри, проникал в горло, оседал на языке. Занка не моргал. Смотрел на Джаббера сквозь красную пелену - размытую, пульсирующую, жуткую. Видел его лицо, его улыбку, его глаза, в которых плясали тёмные огоньки. И чувствовал, как голод затапливает всё, вытесняет боль, вытесняет стыд, вытесняет последние остатки разума. Он открыл рот шире. Язык вывалился наружу сам собой - длинный, бледный, дрожащий в предвкушении. Он ловил воздух, ловил капли, которые падали с руки Джаббера, ловил эту жизнь, льющуюся сверху. Джаббер заметил. Его рука дрогнула, изменила траекторию - чуть-чуть, едва заметно. Теперь капли падали не просто на лицо - они целили прямо в этот высунутый язык, прямо в открытый рот, прямо в самую суть голода. Одна капля упала на язык. Тёплая, тяжёлая, она растеклась по влажной поверхности, и Занка почувствовал вкус. Настоящий. Густой. Солёный, сладкий, с металлической ноткой где-то глубоко. Он сглотнул, и по горлу разлилось тепло, такое живое, такое правильное, что на глаза навернулись слёзы. Вторая капля. Третья. Джаббер смотрел, как вампир ловит его кровь. Как язык двигается, извивается, собирает каждую каплю. Как кадык ходит при каждом глотке. Как глаза закатываются от удовольствия. И внутри у Джаббера всё дрожало. Он расжал кулак. Поднёс руку прямо к лицу Занки - вплотную, почти касаясь. Ладонь накрыла рот, закрыла его, прижалась к губам тёплой, влажной кожей. Занка не растерялся ни на секунду. Язык его заметался по ране, вылизывая каждый миллиметр, собирая кровь с краёв пореза, с кожи вокруг, с каждой складочки. Он водил кончиком языка по самому разрезу, стараясь забраться внутрь, туда, где кровь ещё сочилась тёплыми толчками. Джаббер скривился. Щекотно. Больно. Неприятно. Но он не убрал руку. Смотрел, как этот голодный, измученный вампир пьёт его кровь, и чувствовал, как член упирается в штаны. Отдёрнул руку только тогда, когда почувствовал клыки. Острые кончики скользнули по коже, царапнули - предупреждение, обещание, угроза. Джаббер отдёрнул ладонь, освобождая голову Занки, выдернул нож из зубов. - Ай-ай-ай, - протянул он, разглядывая свою мокрую, искусанную руку. - Ну не кусайся! Я ж к тебе почти по-доброму! Вытер ладонь о штаны - небрежно, наскоро, оставляя на ткани тёмные разводы. Повертел в руках нож. Смотрел на лезвие, на тусклый блеск серебра, на капли крови, оставшиеся на металле. В голове крутилась странная, едкая мысль - такая дикая, что самому стало смешно. Он наклонился. Заглянул в глаза Занке - в один синий, в другой красный, оба безумные, голодные, потерянные. - Эй, За-а-анка, - протянул он, растягивая имя, как тягучую конфету. - Может, хочешь развлечься напоследок? Занка смотрел на него. Сквозь красную пелену в глазу, сквозь туман слабости, сквозь этот бешеный, неконтролируемый голод, который разрывал внутренности. Он не понимал, чего ждать. Не понимал, зачем охотник играет с ним. Не понимал, почему до сих пор жив. Но хотелось. Безумно, отчаянно, до дрожи в каждой клетке хотелось проверить, что будет дальше. Узнать, чем закончится эта странная, жуткая, неправильная игра. Занка кивнул. Чуть-чуть, едва заметно - голова качнулась вперёд и замерла. Большего он сделать не мог. Джаббер обошёл стул. Медленно, очень медленно, позволяя тишине давить на барабанные перепонки, позволяя скрипу его подошв по бетону стать единственным звуком в этом сыром, пропахшем плесенью подвале. Остановился за спиной Занки. Рука его - та самая, с порезом на ладони, из которого всё ещё сочилась тёмная, густая кровь - легла на макушку вампира. Пальцы запутались в светлых, влажных от пота волосах, сжали их почти ласково, погладили, потрепали, оставляя на прядях тёмные, липкие разводы. Кровь впитывалась в волосы медленно, делала их тяжёлыми, чужими, пахнущими железом и жизнью. Занка замер. Не дышал. Только чувствовал, как эта тёплая влага растекается по голове, как запах становится ещё ближе, ещё невыносимее, ещё роднее. А потом Джаббер достал нож. Свист металла, выходящего из ножен, прозвучал в тишине оглушительно громко. Занка сжался, ожидая удара, ожидая лезвия на своей шее, ожидая конца. Но вместо этого верёвки на ногах ослабли. Лезвие вошло в пеньку легко, почти без сопротивления - один короткий взмах, и натяжение, сковывающее лодыжки, исчезло. Верёвка упала на бетон с тихим, глухим стуком, и Занка почувствовал, как к ступням, к икрам, к коленям приливает кровь - острыми, игольчатыми толчками, от которых мышцы задергались в мелкой, неконтролируемой судороге. Потом верёвка на груди. Ещё один взмах ножа - и давление, сковывающее рёбра, спало. Занка смог вздохнуть глубже - впервые за долгое время, - и этот вздох отдался в затёкших мышцах спины тупой, ноющей болью. - Ну, - сказал он тихо. - Последние. Занка почувствовал, как холодная сталь касается верёвок на запястьях - совсем близко, в миллиметре от кожи. Дёрнуться? Зачем? Бежать всё равно некуда. Разрез. Один. И верёвки упали. Руки Занки безвольно повисли по бокам, плечи свело судорогой, и в пальцы, в ладони, в самые кости впились тысячи иголок - кровь возвращалась в затёкшие мышцы, заставляя дрожать каждую клетку. Он зашипел сквозь зубы, пытаясь согнуть хоть один палец, - бесполезно. Руки были чужими, мёртвыми, тяжёлыми, они висели плетьми и отказывались слушаться. Занка слабо повернул голову в сторону Джаббера. Яд всё ещё действовал. Мышцы слушались с трудом, с противной, тягучей задержкой, будто каждое движение приходилось проталкивать сквозь густой, вязкий кисель. Он был сейчас в разы слабее обычного человека. Настолько слабее, что даже мысль о побеге вызывала только горькую, безнадёжную усмешку - ноги подкосятся на первой же ступеньке лестницы, ведущей из этого подвала. Джаббер встал перед ним. Смотрел сверху вниз. Чуть склонив голову набок. Разглядывал. Изучал. Смаковал каждую деталь этого лица - бледного, залитого запёкшейся кровью, с разводами на щеках, с красным, воспалённым глазом, с губами, потрескавшимися, но всё ещё живыми, всё ещё тёплыми. Потом его рука метнулась вперёд. Схватила Занку за ворот рубашки - грубо, резко, без предупреждения. Пальцы сжались на мокрой от пота и крови ткани, дёрнули вверх с такой силой, что Занка взлетел, как тряпичная кукла. Ноги подкосились сразу. Мир качнулся, поплыл, развалился на куски, и единственной точкой опоры осталась эта рука, вцепившаяся в ворот. Занка повис на ней, вцепившись пальцами в запястье Джаббера, - не потому что хотел, а потому что иначе рухнул бы на бетон и больше не встал. Так близко. Лица их оказались в сантиметре друг от друга. Занка видел каждую пору на коже Джаббера, каждую мелкую морщинку в уголках глаз, каждую ресницу, каждую капельку пота, блестящую на виске. Чувствовал его дыхание - тёплое, чуть влажное. Лицо Занки было испачкано кровью. Волосы слиплись грязными прядями, на щеках засохли тёмные разводы, на губах запеклась корка, а один глаз, залитый кровью, горел алым, безумным огнём. Он был страшен. Он был прекрасен. Он был таким, каким его сделал Джаббер. Джаббер притянул его ближе. И провёл языком по щеке. Медленно. Очень медленно. Широким, влажным, горячим языком от самой скулы вниз, к подбородку, собирая по пути запёкшуюся кровь, смешивая её со слюной, растворяя тёмные корки, превращая их в тёплые, жидкие дорожки. Занка замер. Перестал дышать. Перестал думать. Перестал существовать. Осталось только это ощущение - чужой язык на своей коже, влажный, живой, настойчивый. Он скользил медленно, сантиметр за сантиметром, и каждый миллиметр этого движения отдавался во всём теле дрожью, мурашками, чем-то горячим и липким, что разливалось под кожей. Никто никогда не касался его так. Это было интимно. Невыносимо, до дрожи интимно. Так, что у Занки внутри всё оборвалось, провалилось куда-то в бездну, и он повис в этой пустоте. Язык Джаббера дошёл до уголка губ. Замер там на секунду. Коснулся самой границы, где сухая, потрескавшаяся кожа губ встречалась с влажной, разгорячённой кожей щеки. Пробовал на вкус. Дразнил. Обещал. Потом скользнул дальше. Вниз, по подбородку, оставляя за собой влажную, горячую дорожку. По линии челюсти, по шее, туда, где под тонкой кожей бешено колотился пульс. Каждое движение языка отдавалось в этом пульсе новым толчком, новым спазмом, новой волной жара. Занка выдохнул. Звук вырвался сам - тихий, сдавленный, почти жалобный. Голова его запрокинулась сама собой, открывая горло, подставляя его под этот язык, под эти губы, под эту странную, неправильную, невозможную ласку. Джаббер прикусил кожу на шее. Резко. Сильно. Зубы сомкнулись на нежной плоти, впились, сдавили, почти прорывая кожу. Почти до крови. Занка напрягся всем телом. Как струна. Как натянутый до предела трос. Каждая мышца свелась судорогой, каждый нерв взорвался сигналом боли и наслаждения одновременно. Пальцы его, всё ещё вцепившиеся в запястье Джаббера, сжались с такой силой, что, будь он здоров, оставил бы глубокие синяки. Из горла вырвался звук. Шипящий, сдавленный, звериный - не то стон, не то предупреждение, не то мольба. Он смешался с дыханием, с запахом крови, с этим безумным, невозможным моментом. Боль была острой, яркой, живой. Она не прогоняла жар - она смешивалась с ним, делала его ещё более острым, ещё более невыносимым, ещё более правильным. Джаббер не отпускал. Держал зубами кожу, чувствуя, как под ними пульсирует жилка, как бьётся вампирское сердце - часто, испуганно, отчаянно. Чувствовал, как тело в его руках дрожит, как дыхание сбивается, срывается на всхлипы, как пальцы судорожно сжимают его запястье. Медленно, очень медленно, он ослабил хватку. Язык его скользнул по месту укуса - зализывая, успокаивая, дразня. Кожа под языком горела, пульсировала, и Джаббер чувствовал этот жар каждой клеткой своего рта. Занка выдохнул. Длинно, шумно, обмякая в его руках. Голова упала на грудь, дыхание выровнялось, но тело всё ещё дрожало - мелкой, неконтролируемой дрожью. Джаббер смотрел на него. На эту макушку, на эти светлые волосы, испачканные его кровью. На эту шею, на которой уже начинал наливаться синяк от его укуса. На эти плечи, вздрагивающие в такт дыханию. - Ну что, - сказал он тихо. - Продолжим? Занка мычал. Тихий, сдавленный звук вырвался из горла, в котором едва можно было различить согласие - «угу», больше похожее на стон, на мольбу, на что-то среднее между ними. Он уже не соображал. Джаббер оглядел подвал. Взгляд его скользнул по сырым стенам, по грудам хлама в углах, по старой, проржавевшей трубе под потолком - и остановился на матрасе в самом дальнем углу. Грязный, продавленный, с облезшими краями, на которых темнела плесень. Он шагнул туда. Просто поволок Занку за собой, как куклу. Ноги вампира волочились по бетону, оставляя за собой тёмные, влажные следы. Занка пытался переставлять их, но мышцы не слушались, колени подгибались, и единственное, что он мог - держаться за руку Джаббера, вцепившись в неё с отчаянием утопающего. Джаббер остановился у матраса. Ослабил хватку. Занка рухнул вниз - на старые, проржавевшие пружины, которые жалобно взвизгнули под его весом. Матрас пах плесенью, сыростью, чем-то кислым и гнилым, но сквозь этот запах пробивался другой - запах Джаббера, его кожи, его крови, его близости. Занка смотрел снизу вверх. Джаббер стоял над ним, возвышаясь, как скала. Руки его потянулись к футболке - схватили край у живота и рванули вверх, снимая через голову. Ткань скользнула по лицу, по волосам, и когда она упала на пол, Занка увидел его торс. Кожа была покрыта шрамами - мелкими, тонкими, белыми от времени, и другими, свежими, розовыми, ещё не успевшими зажить. Где-то темнели ранки - следы недавних стычек. На боку, чуть ниже рёбер, зиял старый, глубокий рубец - неровный, рваный, будто оставленный огромными когтями. А через всю грудь, от ключицы до пояса, тянулся ещё один шрам - страшный, старый, пересекающий тело, как напоминание о чём-то, что едва не убило. Занка смотрел на эти шрамы. В голове, сквозь туман голода и слабости, мелькнула мысль: какая тварь могла оставить такое? Что за чудовище способно пройтись когтями по человеку, оставив эти борозды? Он знал многих монстров. Видел многих. Но такой след... Мысль оборвалась. Потому что Джаббер смотрел на него. Ждал. Занка потянулся к своей рубашке. Пальцы - дрожащие, неуклюжие, почти не слушающиеся - нашарили верхнюю пуговицу. Она поддалась с трудом. Вторая. Третья. Рубашка распахнулась, открывая бледную, мокрую от пота грудь, выступающие рёбра, впалый живот. Пальцы замерли на полпути. Занка замер, глядя на Джаббера. Неуверенность. Слабость. Ожидание. Джаббер усмехнулся. Рука его потянулась к ножу. Пальцы сомкнулись на рукояти. Медленно, очень медленно, он поднёс остриё к своей груди - чуть ниже ключицы, туда, где кожа была особенно тонкой, особенно нежной. Занка затаил дыхание. Лезвие вошло в кожу. Медленно. Очень медленно. Остриё прорезало верхний слой, и кровь выступила мгновенно - яркая, алая, живая. Джаббер повёл нож вниз - по груди, по животу, до самого пупка, оставляя за собой неровный, рваный след. Где-то лезвие уходило глубже, и рана раскрывалась шире, где-то скользило почти по поверхности, оставляя лишь тонкую красную линию. Кровь хлынула. Горячая, густая, она потекла по груди вниз, заливая кожу, собираясь в ложбинках мышц, стекая к животу, затекая под пояс штанов, оставляя на ткани тёмные, влажные пятна. Капли срывались с сосков, с выступающих рёбер, падали на матрас, впитываясь в грязную ткань. Занка забыл, как дышать. Джаббер сел на матрас рядом, отложил нож в сторону. Медленно, не глядя, просто бросил его в сторону. Улыбнулся - криво, довольно. И посмотрел на Занку. Одним взглядом сказал: «Давай». Занка пододвинулся ближе. Колени скользнули по матрасу, руки упёрлись в продавленную ткань. Ладонь его легла на грудь Джаббера - рядом с раной. Он провёл пальцами по крови. Медленно, изучающе. Смотрел, как красное пачкает его бледную, почти прозрачную кожу. Как тёплая жидкость собирается в ложбинках между пальцами, как стекает по запястью, капает на матрас. Как его рука становится чужой, окрашенной жизнью другого. Потом он наклонился. Начал от пупка. Язык его коснулся тёплой, влажной кожи, провёл по самой границе, где только что закончился разрез. Собрал каплю крови, выступившую на поверхности. Вкус был тёплым, сладким, металлическим - таким живым, что у Занки закружилась голова. Он повёл язык выше. По самому краю раны, по неровному, рваному разрезу, где кожа расходилась, открывая розовое, влажное мясо. Язык проникал в углубления, собирал кровь там, где она скапливалась, обводил края, чувствуя под собой живое, пульсирующее тело. Джаббер дышал - часто, рвано, срываясь на стоны. Грудь его вздымалась под языком Занки, и каждое движение, каждый вдох отдавался новой волной крови, новым вкусом, новым жаром. Занка лизал рану. Медленно, смакуя, теряя голову с каждым глотком. Кровь заливала рот, текла по языку, в горло, смешивалась со слюной, и он глотал, глотал. Занка не мог остановиться. Язык его водил по груди Джаббера - медленно, очень медленно, смакуя каждый миллиметр этой тёплой, солёной кожи. Он чувствовал под языком каждый шрам, каждую неровность, каждую мелкую впадинку - и все они пахли кровью, потом, жизнью. Кровь всё ещё сочилась из раны, тёплая, густая, живая, и он собирал её всю, до последней капли, проводя языком по самому разрезу, проникая кончиком в самые глубокие места, туда, где она пульсировала в такт сердцу. Джаббер дышал. Часто, рвано, срываясь на стоны, которые пытался сдерживать, но они всё равно вырывались - низкие, грудные, вибрирующие. Рука его легла на затылок Занки, пальцы вплелись в светлые, мокрые от пота волосы. Просто лежал, касался, гладил подушечками - и чувствовал, как под его ладонью двигается голова вампира, как язык выписывает круги по его груди, как губы всасывают кровь. Занка добрался до соска. Сначала просто обвёл его языком - осторожно, пробуя, будто в первый раз видел эту часть тела. Сосок тут же отозвался - затвердел, набух, стал тугим и горячим под языком. Занка лизнул ещё раз - смелее, шире, чувствуя, как меняется кожа под его языком, как Джаббер выгибается навстречу. Потом втянул в рот. Пососал - медленно, почти нежно, обводя языком по кругу, чувствуя, как сосок пульсирует в такт сердцу. Джаббер под ним выгибался - грудная клетка ходила ходуном, из горла вырывались звуки, которые он уже не пытался сдерживать. Пальцы в волосах Занки сжались - не больно, а жадно, прижимая к себе. Занка прикусил. Чуть-чуть, осторожно, зубами - острыми, вампирскими, опасными. Кожа под ними подалась, набухла, стала ещё чувствительнее. Джаббер дёрнулся всем телом, выдохнул сквозь зубы - длинно, шумно, со свистом. - Ещё, - выдохнул он хрипло. Занка послушался. Провёл языком по второму соску - так же медленно, так же смакуя. Пососал, прикусил, облизал, чувствуя, как под языком дрожит живое тело, как пахнет потом и кровью, как всё это смешивается в один пьянящий коктейль. И снова вернулся к ране. Язык его скользнул по разрезу от пупка вверх, до самой ключицы, собирая свежую кровь, выступившую по краям. Она была тёплой - обжигающе тёплой, почти горячей, и он чувствовал каждый её миллиметр на языке. Он обводил края раны, проникал в самые глубокие места, туда, где мясо розовело и пульсировало, чувствуя под языком живое, дышащее, желающее тело. Джаббер под ним дрожал. Всё тело его дрожало - мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой матрас под ними ходил ходуном. Грудь вздымалась часто, неровно, пальцы в волосах Занки то сжимались до боли, то разжимались, не в силах найти покой. Дыхание сбилось, превратилось в один сплошной стон, низкий, вибрирующий, рвущийся из самой глубины. - Занка, - выдохнул он. - Занка... Рывок. Резкий, сильный - Джаббер оттянул его за волосы, заставляя оторваться от груди. Кожа на затылке натянулась, почти затрещала, и боль - острая, яркая - смешалась с тем жаром, что разливался по телу. Занка замер. Замер в миллиметре от его тела, чувствуя, как кровь всё ещё капает с его подбородка на грудь Джаббера, оставляя тёплые, влажные следы. Чувствуя, как пальцы Джаббера всё ещё сжимают его волосы, не отпуская, но и не причиняя боли. Чувствуя, как тяжело дышит человек под ним. Он смотрел снизу вверх. Половина его лица была залита кровью. Щека, подбородок, губы - всё в красных разводах, всё липкое, тёплое, живое. Кровь запеклась в уголках губ, собралась в ямочке над верхней губой, тонкими струйками стекла по шее, затекла за воротник. Клыки - острые, белые, опасные - блестели в свете лампы, влажные от крови и слюны. Они выдавались вперёд, хищные, готовые впиться, и сейчас, когда губы были приоткрыты, их было видно особенно хорошо. Джаббер смотрел на это лицо. Смотрел долго, очень долго, не в силах оторваться. В глазах его горел тёмный, голодный огонь. Он разглядывал каждую деталь - капли крови на ресницах, красный, воспалённый глаз, клыки, блестящие в свете. Потом он отпустил волосы. - Раздевайся, - сказал он. Занка не думал. Руки его сами потянулись к штанам. Пальцы дрожали - мелко, противно, неконтролируемо. Они путались в пуговицах, соскальзывали с ширинки, не могли ухватить край ткани. Он зарычал - тихо, отчаянно, не в силах справиться с собственным телом - и дёрнул. Пуговица отлетела, покатилась по матрасу, исчезла в темноте. Ширинка поддалась. Штаны сползли с бёдер, запутались в ногах, стянули колени. Занка дёрнул ногой, сбрасывая их совсем, и остался голый - стоя на коленях на грязном матрасе, дрожащий, мокрый от пота и крови, тяжело дышащий. Член его стоял колом. Твёрдый, набухший, с влажной головки стекала прозрачная капля - она повисла на самом кончике, дрожала, растягивалась в тонкую нить и сорвалась вниз, на матрас, оставив на грязной ткани тёмное, влажное пятно. Джаббер смотрел на него. Смотрел долго, очень долго, не отрываясь. Взгляд его скользил по этому телу - бледному, почти прозрачному в тусклом свете лампы, худому, с выступающими рёбрами, которые вздымались при каждом вдохе. По узким бёдрам, по члену, пульсирующему в такт сердцу - с головки всё ещё сочилась прозрачная влага, собиралась в новую каплю, дрожала и срывалась вниз. По глазам - красным, безумным, потерянным, в которых не осталось ничего, кроме голода и ожидания. Потом он приспустил свои штаны. Не снимая совсем. Просто спустил с бёдер ровно настолько, чтобы освободить член. Тот выскочил наружу - твёрдый, набухший, с тёмной головкой, блестящей от выступившей смазки. Штаны так и остались на бёдрах - спутанные, мешающие, создающие ощущение спешки и неряшливости, будто он не мог ждать ни секунды дольше. Джаббер откинулся на матрас. Раскинул руки, развалился, глядя на Занку снизу вверх. В глазах его был приказ. Приглашение. Обещание. Грудь его вздымалась часто, неровно, на коже блестела испарина, смешанная с кровью. Занка понял без слов. Перекинул ногу через его бёдра. Опустился на колени по обе стороны. Навис сверху - дрожащий, голодный, готовый. Светлые волосы упали на лицо, закрывая глаза, но он не стряхивал их - только смотрел сквозь эту светлую пелену на человека под собой. Рука его потянулась вниз. Пальцы сжались на члене Джаббера - тёплом, твёрдом, пульсирующем. Он чувствовал, как под подушечками бьётся жилка, как ствол подрагивает от каждого удара сердца. Провёл по нему от основания до головки, собирая выступившую смазку, чувствуя, как член становится ещё тверже от его прикосновения. Занка наспех собрал кровь с груди Джаббера, проводя рукой по члену охотника. Головка коснулась входа. Влажного. Горячего. Пульсирующего впустую, сжимающегося и разжимающегося в ожидании. Занка чувствовал это касание каждой клеткой - как головка давит, раздвигает, просится внутрь. Чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, готовый разорваться от одного только движения. Он замер. Секунда. Две. Три. - Давай, - выдохнул Джаббер. Занка начал опускаться. Медленно. Очень медленно. Миллиметр за миллиметром. Головка вошла - и он застонал. Громко, не сдерживаясь, запрокинув голову. Внутри было жарко - обжигающе жарко, тесно, влажно. Член Джаббера заполнял его, растягивал, добирался до самых глубин, о существовании которых Занка даже не подозревал. Он чувствовал, как стенки сжимаются вокруг чужой плоти, как пульсируют в такт сердцу, как с каждым миллиметром продвижения внутри разгорается новый, незнакомый огонь. Он опускался дальше. Сантиметр за сантиметром. Давая себе время привыкнуть, давая Джабберу время сойти с ума от этого зрелища - как его член исчезает в чужом теле, как бледные бёдра сжимаются, как грудь вздымается, как глаза закатываются от удовольствия. Джаббер под ним стонал. Стонал в голос, не сдерживаясь, вцепившись пальцами в бёдра Занки. Сжимал их так сильно, что на бледной коже оставались красные следы. Смотрел, не отрываясь, как член входит и выходит, как влага заливает всё вокруг, как тело Занки принимает его, отвечает ему, хочет его. Занка нашёл ритм. Сначала медленно - вверх-вниз, вверх-вниз. Пробуя, привыкая, находя нужный угол, нужную глубину. Каждое движение отзывалось во всём теле новой волной жара. Член внутри скользил легко, залитый смазкой и кровью, и звуки были влажными, громкими, неприличными. Потом увереннее - глубже, быстрее, отчаяннее. Джаббер под ним таял. Дышал рвано, срываясь на всхлипы. Пальцы впивались в бёдра, то прижимая к себе, то отпуская. Грудь вздымалась часто, неровно, на коже выступила испарина, смешанная с кровью от ран. - Да, - хрипел он. - Да... вот так... ещё... Звуки заполняли подвал. Влажные, хлюпающие, ритмичные - когда член входил и выходил. Стоны - низкие, грудные, рвущиеся из самой глубины. Дыхание - сбившееся в один нестройный ритм. Занка двигался всё быстрее. Голова его запрокинулась, светлые волосы хлестали по спине, с них летели капли пота и крови, разбрызгиваясь во все стороны, оседая на груди Джаббера, на его лице, на губах. Глаза закатились, оставляя только белки - красные, налитые кровью, безумные. Губы приоткрылись, и с них срывались такие же стоны - высокие, отчаянные, нечеловеческие. Внутри у него закипало. Там, глубоко, в самой середине существа, собиралось что-то огромное, неконтролируемое, горячее. Оно росло с каждым движением, с каждым толчком, с каждым миллиметром, на который член Джаббера входил в него. Мышцы сводило судорогой, живот ходил ходуном, пальцы вцепились в плечи Джаббера так, что ногти оставляли на смуглой коже белые полумесяцы. - Сейчас, - выдохнул он. - Сейчас... я... Джаббер смотрел на это лицо. Смотрел, не в силах оторваться. На эти закатившиеся глаза, на этот открытый рот, на эти клыки, блестящие в свете лампы, влажные от крови и слюны. На тело, которое двигалось на нём, забирая его целиком, без остатка. Чувствовал, как внутри Занки пульсирует, сжимается вокруг него, как приближается разрядка - его собственная и этого вампира одновременно. Рука его скользнула в сторону. Занка ничего не замечал. Он был уже там - на грани, на самом краю, откуда нет возврата. Член его пульсировал впустую, не касаясь ничего, но этого и не требовалось. Он кончал от того, как член Джаббера двигался в нём, от того, как это тело под ним дрожала, от того, как пахло кровью и потом и сексом. - Да, - выдохнул он. - Да, я... Боль. Боль пришла не сразу. Сначала было просто ощущение - что-то холодное, твёрдое, чужое вошло в грудь. Прямо между рёбер, туда, где кожа особенно тонкая, где под ней бьётся сердце. Занка даже не понял, что это. Просто замер. Открыл рот, чтобы выдохнуть, но воздух не вышел. Боль. Острая, белая, слепящая. Она взорвалась внутри, разлилась по груди, по плечам, по рукам. Затопила всё - мысли, чувства, дыхание. Занка опустил голову, чтобы посмотреть, что случилось, и увидел. Рукоять ножа. Торчащая из его груди. Прямо между рёбер. Серебро. Он почувствовал его запах - резкий, металлический, чужой. И холод. Невыносимый холод, который разливался от места удара, пожирая жар, пожирая жизнь, пожирая всё. Холодно. Больно. Страшно. Но длилось это всего пару секунд. Голова его упала на плечо Джаббера - сама, безвольно, как у тряпичной куклы. Щека прижалась к мокрой от пота коже, губы коснулись ключицы. Он ещё чувствовал тепло этого тела - последнее тепло в своей жизни. Джаббер обнял его. Руки легли на спину, прижали к себе, обхватили поперёк лопаток. В этом объятии не было нежности - было что-то другое. Усталость. Удовлетворение. Привычная будничность. Он всё ещё приходил в себя после оргазма. Дышал тяжело, рвано, член его ещё пульсировал, затихая внутри мёртвого тела. Так они и сидели - сплетённые, мокрые, живые и мёртвый. Потом Джаббер пошевелился. Аккуратно, стараясь не смотреть на лицо, он приподнял тело, снимая его с себя. Член вышел с влажным, хлюпающим звуком - таким мерзким, таким неправильным в этой внезапной тишине. Из Занки вместе с членом вытекла тёплая, мутная жидкость - смесь спермы и крови, - заливая бёдра, матрас, всё вокруг. Джаббер взялся за рукоять ножа. Дёрнул. Нож вышел с тем же хлюпающим, чвакающим звуком - лезвие скользнуло по рёбрам, по мышцам, по внутренностям, и из раны хлынула кровь - тёмная, почти чёрная, она залила грудь, живот, матрас. Запах стал невыносимым - сладкий, металлический, смертный. Джаббер отбросил нож в сторону. Поднялся на ноги, пошатываясь. Нашёл какую-то тряпку - старую, грязную, валявшуюся в углу. Принялся обтираться. Кровь, сперма, пот - всё смешалось в одно липкое месиво. Он тёр кожу до красноты, до боли, методично, спокойно, будто делал это каждый день. Потом оделся. Механически, не глядя, застёгивая пуговицы дрожащими пальцами. Штаны, футболка, куртка. Всё как обычно. Всё как всегда. Подошёл к телу. Занка лежал на матрасе, раскинув руки, глядя в потолок остановившимися глазами. Глаза его - один синий, другой красный - смотрели в никуда, не моргая. Лицо было спокойным - почти счастливым. Губы чуть приоткрыты, на щеках засохли разводы крови. Красивый. Даже в смерти красивый. Джаббер смотрел на него долго. Очень долго. Потом нашёл какую-то тряпку - брезент, кажется, - и аккуратно завернул тело. Сначала ноги, потом грудь, потом голову. Замотал, перевязал верёвкой, стараясь не смотреть на лицо. Получился неопрятный, тяжёлый свёрток. Джаббер взвалил его на плечо. Тело было лёгким. Почти невесомым. Вампиры всегда весили меньше, чем казались. - Теперь надо сжечь, - сказал он вслух.