The Girl In My Bathroom

Мишель Уилер уже давно занимается фотографией, но её работы были далеко не обычными. Она фотографировала мёртвых птиц. Это звучит резко и мрачно, и сама Мишель прекрасно понимала, как такой простой факт может прозвучать слишком жёстко. Именно поэтому она никогда не говорила об этом вслух, предпочитая более мягкие и красивые выражения: «природная фотография», «документальный жанр» и «изучение формы в состоянии покоя». С этими словами всё казалось куда более приемлемым и почти что безобидным. Но когда наступал поздний вечер, когда город засыпал и свет в её скромной квартире плавно переходил в приглушённый красный, озаряя проявочную ванночку химии, всё вокруг становилось странно — одновременно реально и вместе с этим откровенно. В такие минуты, оставшись наедине с собой, Мишель признавала истину — да, ей нравилось фотографировать именно мёртвых птиц. Всё же не только птиц — осенние листья, едва отрывающиеся от веток, пустые детские площадки, заброшенные ранним утром, вещи, брошенные кем-то в спешке: зонт, забытый у автобусной остановки, одна перчатка на скамейке, полупустой стакан холодного кофе с отпечатком чужой помады на краю. Она снимала то, что в жизни уже ушло, то, чего больше нет и не будет. Её можно было бы понять, если смотреть с профессиональной точки зрения. Эстетика отсутствия, визуальный рассказ о потере, диалог между чем-то присутствующим и пустотой вокруг — всё это могло звучать как художественная концепция. Но корень был куда глубже — в глубине души Мишель знала, что дело совсем не в эстетике. Она годы пыталась найти что-то важное в каждом кадре — вот этой искры, смысла, может, ответа — но всё было безуспешно. На самом деле, фотоаппарат был для неё не просто инструментом, а разрешением взглянуть долго и внимательно, внимательно так, чтобы нельзя было отвлечься, на вещи, которые в обычной жизни смотреть было слишком больно. И эта боль всегда возвращала её к Уиллоу. Это имя звучало в её мыслях как всё, что действительно имеет смысл. Пятница началась с неприятного инцидента. Мишель случайно разбила кружку — не было какой-то утренней катастрофы или эмоционального срыва. Просто пока она просыпалась, то протянула руку, чтобы взять кружку, но рука скользнула, и белая с синей каймой кружка, которая служила ей уже долго, упала и разбилась на три неуклюжих осколка, разбросанных по кухонному полу. Она стояла босиком, в старой футболке Нэнса — этого самого Нэнса, который уже давно уехал в Нью-Йорк и даже не подозревал, что его одежда теперь служит ночной рубашкой для младшей сестры. Эти чётко три осколка, казалось, стали каким-то неким символом — будто случилось нечто большее, чем просто разбитая посуда. Голос в её голове, похожий на голос самой Мишель, только с оттенком иронии, подсказал: «Плохая примета. День пропащий». Но она собрала осколки, выбросила их, поставила чайник и принялась начинать новый день, несмотря ни на что. Её квартира была небольшой, слегка беспорядочной и, как ни странно, пропахшей запахом проявителя — запахом, который она уже давно перестала замечать, но который всегда поражал и немного тревожил гостей. Вся площадь делилась на две комнаты и ванную, которую Мишель наполовину превратила в тёмную комнату для проявки фотографий. Там висела непрозрачная ткань на окне, вдоль стены стояли пластиковые ванночки с химикатами, что само по себе было смешением повседневной рутины и художественного творчества. Другая половина ванной оставалась обычной — умывальник, душ, вешалка с полотенцами. Всё это сосуществовало как будто органично, хотя её подруга Дасти однажды неодобрительно отметила такое соседство, говоря о нарушении всех санитарных норм. «Как ты вообще до сих пор не отравилась?» — удивлялась она, но Мишель лишь улыбалась. Стены её комнаты были покрыты фотографиями — без рамок, просто прикреплённые кнопками или скотчем, ряд за рядом. Это не было выставкой или специально продуманной галереей, было это скорее личным архивом, дневником да записями, которые невозможно было убрать далеко в ящики. Там была серия фотографий железнодорожного переезда зимой, весной, летом и осенью — одна и та же точка съёмки, один и тот же угол. Скворечник с дырой сбоку, детская велосипедная перчатка, снятая так, что казалась огромной на асфальте. Несколько туманных городских видов — Хоукинс часто окутывался туманом, особенно осенью, особенно по утрам у озера. Самая важная фотография — та, что всегда лежала в ящике стола в конверте, фотография, которую Мишель никогда не вывешивала на стену. На ней две девочки лет десяти. Они смотрели в объектив по-разному: одна — прямо, с этим смешанным выражением взрослой серьёзности и детской неловкости, которую чувствуют, когда пытаются выглядеть непринуждённо, но это выходит не совсем. Это была Мишель — с длинными тёмными волосами и бровями, скреплёнными решимостью. Вторая — чуть сбоку, будто захваченная врасплох, с нежным и незащищённым взглядом — Уиллоу. Снимок сделал Джой, отец Уиллоу, на заднем дворе в тёплое лето восемьдесят первого года. Мишель помнила тот день чётко — они только что поссорились из-за какой-то мелочи, потом помирились. Джой появился с фотоаппаратом и попросил улыбнуться — Мишель пыталась изобразить взрослую да достойную улыбку, а Уиллоу застал момент, когда она была просто собой — живой и настоящей. Мишель часто думала о том, если бы она раньше знала, что через два года всё закончится — что больше не будет этих фотографий, что это одна из последних, она, возможно, смотрела бы на эти снимки иначе. Но мысли об этом приходили слишком часто, гораздо слишком часто для того, кто, как казалось, должен был уже найти способ жить дальше. Чайник закипел. Мишель заварила растворимый кофе — это был простой и быстрый способ, ведь в её жизни не было места длинным ритуалам приготовления. Она села за кухонный стол с новой кружкой, которую достала из шкафа, с тетрадью и с тёплым чувством, что день всё-таки наступил, что он есть, и его надо прожить, каким бы сложным и непредсказуемым он ни был. За окном был октябрь. В Хоукинсе октябрь — это время, когда листья уже частично облетают, оставляя деревья в промежуточном состоянии между жизнью и смертью, когда небо приобретает особый серо-голубой оттенок — тот самый, который Мишель с двенадцати пыталась точно запечатлеть в своих снимках, но всегда чуть-чуть промахивалась, не успев поймать нужный свет. Она открыла тетрадь, где на первой странице были планы на день — позвонить в редакцию по поводу публикации, сдать плёнку, снятую у озера в прошлое воскресенье, встретиться с Дасти и Люси в два часа дня в кафе «Мельница». И, наконец, сделать звонок, который она очень долго откладывала — позвонить маме. Это задание она подчёркивала и обводила в кружок, но затем всё-таки перевернула страницу и написала сверху слово: «возможно».

***

«Мельница» — это кафе в Хоукинсе, которое, казалось, стояло здесь вечно. Для местных оно уже не просто кафе, а часть города — как старый холм на севере или озеро с другой стороны. Внутри всё отдавало временем — деревянные столы, уже выцветшие занавески, а воздух всегда был наполнен запахом кофе и корицы, который словно застыл тут навсегда. Этот аромат не менялся с утра до вечера. Пол тихо скрипел при шагах, а изредка одна из ламп над дальним столом мерцала, будто напоминала о себе. Мишель за долгое время настолько привыкла к этому мерцанию, что обычно не замечала его — только когда оно вдруг исчезало, она обращала внимание. В тот день, когда Мишель вошла, Дасти уже ждала её за их старым местом у окна. Она оживлённо говорила с официанткой, и её энтузиазм был настолько заразителен, что казалось, она услышала что-то грандиозное и сложное, к примеру, факт о квантовой физике, хотя на самом деле сообщили лишь, что закончились пирожные с черникой. Мишель задержалась на пороге всего на мгновение — просто, чтобы впитать этот знакомый образ. Дасти почти не изменилась — с тех пор, как Мишель её знала, этот внутренний свет в ней оставался таким же живым и неподдельным, лишь волосы стали немного длиннее, а на ней была новая синяя куртка с большими карманами, которые ей явно нравились. — Мишель! — позвала Дасти, махнув рукой через весь зал, словно расстояние в несколько шагов требовало громких приветствий. Мишель с улыбкой сняла пальто, повесила его на крючок у дверей, бросила туда же сумку с фотоаппаратом и подошла к столику. Их объятия были крепкими и мгновенными — так, как всегда. Мишель удивлялась каждый раз, как это тепло и близость в такие мгновения способны унять её душевное беспокойство, даже если на час или минуту. — Ты опоздала на семь минут, — серьёзно сказал голос Дасти, возвращаясь на место. — Знаю, — ответила Мишель с лёгкой усмешкой. — Это уже лучше, чем в прошлый раз. — В прошлый раз я просто пришла в другое время. — Другие двадцать минут — это не «другое время», а опоздание, — подтвердила Дасти, подталкивая к ней меню, пусть они обе знали его напамять. — Я уже заказала кофе и яблочный штрудель, — добавила она, делая жест, означавший что-то сложное. — Люси придёт позже, у неё дела на работе. — Библиотека, да? — уточнила Мишель. — Да, там теперь тоже случаются эти «дела». Кто бы мог подумать. Мишель улыбнулась, расслабляя грудь, где с утра было сжатое чувство тревоги. Хотя оно не ушло полностью, оно немного отступило, растворяясь в привычных звуках, запахах и словах. — Как сьёмка? — поинтересовалась Дасти. — Нормально. Воскресенье провела у озера, снимала. — Опять его? — с легкой насмешкой. — Свет там хороший, — твёрдо ответила Мишель. — Ты уже три года снимаешь одно и то же озеро. — Свет там… хороший, — повторила она, и пальцы сжали чашку. Дасти посмотрела на неё с тем взглядом, которым часто смотрела, когда Мишель говорила одно, а чувствовала другое. Это была их негласная игра — и ни одна из них уже не помнила, кто начал её. — Ладно, — уступила Дасти. — Пусть будет свет. Подача кофе вернула Мишель в момент. Она тепло обхватила кружку, замечая, как холод с улицы ещё не покинул пальцы. За окном октябрьский ветер гонял сморщившиеся листья по тротуару. Женщина с большим пёстрым зонтом медленно шла мимо, хоть дождя и не было. Вдоль проехал велосипедист в ярко-жёлтой куртке, а пятна цвета прорезали серость дня. — Через две недели будет восемь лет, — сказала Мишель, выпуская это из себя без подготовки, словно собиралась облегчиться от тяжёлого груза. Дасти не удивилась. Говорить об Уиллоу для них обеих было как дыхание — ведь это постоянная и больная правда, встроенная в ткань их жизни. — Я знаю, — тихо ответила Дасти. — Я опять смотрела дело. — пауза. — Просто смотрела. Там ничего нового. Я знала, что ничего не найдёшь. Но я не могла остановиться. Дасти положила руки на стол рядом с Мишель — не касаясь, но они были рядом. — Как ты? Мишель задумалась. В этом «как ты» было всё — и годовщина, и бессонные ночи, и озеро, и фотография, которую она прятала лицом вниз в ящике стола. — Нормально, — ответила она. — Ну, если честно, не очень, но я справляюсь. — Это уже прогресс по сравнению с сентябрём. — В сентябре я тоже справлялась. — Тогда ты три раза приходила на встречу с Люси и забывала важные вещи. Пальто однажды, сумку в другой раз, а один раз даже кофе, который сама заказала. — Я была погружена в мысли. — Мысли об Уиллоу, — твердо сказала Дасти. Мишель молчала, глядя на руки. Её голос вдруг дрогнул. — Я пыталась отпустить это много раз, — сказала она тихо. — Говорила себе, что надо принять, прожить, смириться… что, возможно, её уже… — Мишель не смогла выговорить последнее. — Но не могу. Потому что я не знаю. Никто не знает, что случилось. Без ответа я не умею принимать неизвестность. — Ты не обязана принимать, — сказала Дасти мягко. — Ты скажешь, что можно просто жить с этой неопределённостью. — Нет, — ответила Дасти. — Я так не скажу. Это ложь, и ты бы почувствовала её. Мишель посмотрела ей в глаза. — Я не знаю, что делать с этим всем, — призналась она. — Восемь лет. Ей было двенадцать, нам всем было двенадцать. И каждый год осенью я просто… не могу… Она замолчала. Не нужно было больше слов. Дасти смотрела прямо на неё, без фальшивых улыбок и без попыток отвлечь. — Я вижу тебя, знаю твою боль. Не притворяйся, что так не больно. — она наконец сказала. — Расскажи мне про дело. Что ты видела? Мишель вздохнула и начала говорить. В три часа ночи воскресенья она достала из шкафа заветную папку, полную копий полицейских отчётов, газетных вырезок да собственных записей. Читала всё снова, будто впервые, хотя знала каждую страницу почти наизусть. Интуиция схватилась за детали — особенно к свидетельствам соседа, старика Тёрнера, который говорил о «каком-то свете» в лесу в ту ночь. Полиция сочла это незначительным, но Мишель всё время считала, что кто-то упустил важное. — Тёрнер умер в 87-м, — сказала она тихо. — Его уже не спросишь. — Мишель… — Я знаю. Знаю, что это кажется… — начала она. — Это не кажется, — перебила Дасти. — Ты ищешь, всегда ищешь. Я понимаю. Но ты ищешь в тех же документах, и там не появится ничего нового. Это уже не поиск — это ритуал. — Ритуал, — повторила Мишель. — Я бы сказала, что это способ быть рядом с ней. Она сделала глоток из чашки — кофе был горячим и горьковатым, как обычная пятница и её неизменная боль. — Может быть, — сказала Дасти наконец. В половине третьего пришла Люси — торопящаяся, с шарфом, намотанным вроде бы набекрень. А взгляд у неё такой раздражённый, как у человека, который только что объяснил нечто очевидное упрямцу. Она плюхнулась на стул, сняла шарф и попросила чай. Глядя на Мишель и Дасти, её лицо выразило облегчение, как будто она наконец дошла до своих после долгого пути. — Библиотечные дела? — спросила Мишель. — Директор хочет убрать несколько разделов в хранилище, — сказала Люси с такой серьёзностью, будто речь шла о государственном кризисе. — Мол, никто ими не пользуется. Я привела ему статистику. — Подробную, за три года, — повторила Дасти. — Конечно, — кивнула Люси. — Он был не в восторге. — Не сомневаюсь, — сказала Люси, взяв сахар и размешивая чай. Её взгляд остановился на Мишель. Сейчас взгляд был тем самым внимательным — он в детстве пугал Мишель своей честностью и невозможностью от него скрыться. — Ты плохо спала. — И тебе привет, Люси, — ответила Мишель. — Привет. Ты действительно плохо спала. — Да нормально я спала. — Ври побольше. У тебя круги под глазами… не как обычно. Мишель вздохнула. Дасти, словно отвечая за неё, сказала: — Перечитывала дело ночью. Люси тихо кивнула, не говоря больше. В её лице мелькнуло смягчение едва заметное, но для Мишель знаковое. — Через две недели годовщина, — сказала Мишель. — Я знаю, — ответила Люси. Они все трое знали. Каждая несла это по-своему: Дасти — через поиск и активность, через непринятие пассивности; Люси — через тихую глубину молчания, наполненного горем; Мишель — через свои фотографии, через своё озеро, в котором отражалась память о последнем месте, где видели живой Уиллоу Байерс. Она исчезла в ноябре восемьдесят третьего года, в возрасте двенадцати лет. Уиллоу тогда шла домой от дома Мишель — это было всего пятьсот метров, знакомая дорога, по которой она шла сотни раз. Но в этот раз до дома она так и не дошла. После этого её никто больше не видел. Полиция искала её долго, сначала внимательно, потом реже, а вскоре лишь изредка ради формальности. Дело было возбуждено и числилось открытым, но по сути это означало только одно — оно просто не закрыто. Отец Уиллоу, Джой Байерс, продолжал верить в её возвращение долго и настойчиво — намного дольше, чем большинство смогли бы. Эта упорная да почти яростная вера была для него одновременно и опорой, и тяжёлым испытанием. Джоан тогда так же пыталась найти свою младшую сестрёнку, а к делу подключилась даже Джимми — но, увы, не получилось никак найти даже зацепок. Жизнь вокруг не останавливалась. Мишель больше всего ненавидела именно это — то, что жизнь вокруг продолжает идти своим чередом. — Я хочу ещё раз поговорить с Джоем, — сказала Мишель, и Люси с Дасти обменялись взглядом. — Что? — спросила она. — Ничего, — ответила Дасти. — Просто взгляд. — Взглядов не было, — возразила Мишель. — Дасти, — остановила её Люси. — Ты общалась с Джоем в июле. И в мае. И в феврале, если я не ошибаюсь, — заметила Дасти, ставя кружку на стол. — И что? — Мишель подняла бровь. — Каждый раз ты возвращаешься оттуда… — Дасти искала точное слово, — сломленной. Это тебя разрушает. И каждый раз ты говоришь, что нужно ещё раз, потому что вдруг пропустила что-то важное или спросила не то… — Потому что я могла пропустить что-то важное, — настаивала Мишель. — Ты не пропустила, — тихо, но твёрдо вмешалась Люси. — Ты была там уже трижды в этом году. Ты знаешь то, что знает Джой. Джой знает то, что знаешь ты. И вы вдвоём бегаете по замкнутому кругу. И, знаешь, я думаю… Она замялась, будто взвешивая, стоит ли продолжать. — Говори, — подтолкнула её Мишель. — Мне кажется, что это вам двоим только вредит. Не потому что воспоминания об Уиллоу плохи. А потому что каждый раз вы ищете там что-то, чего уже нет, возвращаясь с пустыми руками и чувством ещё большей пустоты внутри, чем было до встречи. Наступила тишина. Мишель посмотрела на скатерть, где светлое кольцо осталось от кружки с кофе. — Ты говоришь так, будто я должна прекратить, — сказала она. — Нет, — ответила Люси. — Я говорю, что надо делать это по-другому. Как — не знаю. Просто по-другому. Мишель молчала. За окном ветер качнул ветку деревa, на которой всё ещё держались последние три листа — словно выстрел сопротивления осеннему упадку. Она смотрела на них и подумала, почти автоматически, как фотограф — хороший кадр. Понадобится длиннофокусный объектив да чуть больше недоэкспозиции, чтобы небо не выгорело. — Хорошо, — наконец сказала она. — Ладно. Я не буду с этим спешить. Дасти и Люси одновременно, почти синхронно, немного выдохнули. Это было так привычно, что Мишель когда-то, в пятнадцать лет, даже записала в дневник — они всегда выдыхают вместе, когда она соглашается. Интересно, они специально так делают? — Расскажи мне лучше про те фотографии, — мягче сказала Люси. — Что снимала на озере? Мишель рассказала. Разговор постепенно сменил тему — затронул проекты Дасти на работе, странные взгляды Люси на библиотечные отделы, наступающую осень и первый снег, который обещали уже через неделю. Обычные вещи. Жизнь, что шла дальше. Мишель оглядела своих друзей и подумала, что их сильно любит. Очень сильно любит. Сказала это вслух? Нет, потому что ей всегда было сложно превращать нежность в слова, куда легче — в поступки. Но мысли её были наполнены этим чувством.

***

Мишель вернулась домой примерно к шести вечера. Октябрьские сумерки в Хоукинсе наступали быстро — только что ещё было светло, а теперь уже горели фонари да над крышами раскинулось лиловое небо. В воздухе ощущался дым — пахло чем-то горелым и доносилось из соседней улицы, где кто-то, словно нарушая все осенние правила, решил сжечь листья. Мишель шла пешком от автобусной остановки — путь занимал около пяти минут — и фотоаппарат, висевший у неё на плече, слегка качался при каждом шаге. Она наполовину отвлечённо размышляла о разных вещах — о том, что стоит позвонить в редакцию, о необходимости проявить плёнку, которую сняла в воскресенье, о том, что нужно наконец поесть, ведь в «Мельнице» она ограничилась лишь кофе и половиной штруделя Дасти. В её мыслях мелькали слова Люси — она почему-то была права насчёт Джоя. И, кажется, Дасти тоже не ошибалась. И ещё — годовщина, которая приближалась, не отпускала мысли. Она достала ключ из сумки и нащупала замочную скважину, поворачивая его. Дверь открылась с тем звуком, который она давно перестала замечать. Внутри было тихо — именно та тишина, которую Мишель привыкла называть своей. Там сохранялась её одежда, книги, а на подоконнике стояла её кружка — ту, что она поставила утром, уходя, и забыла убрать. Тишина охватывала две комнаты и ванную, где химикаты соседствовали с шампунем. Завтра в этой ванной должна была воцариться темнота — Мишель планировала проявить плёнку. Она повесила пальто на вешалку, сняла сумку и направилась на кухню. Открыла холодильник, быстро осмотрела содержимое и, убедившись, что ничего аппетитного там нет, закрыла дверь. Наполнила стакан водой, выпила, отставила его обратно, но тут внезапно остановилась. Что-то было не так, но она не могла понять что именно. Ни звуков, ни запахов, ни видимых перемен — квартира выглядела абсолютно так же, всё оставалось на своих местах, и всё было бесконечно тихо. Но именно эта тишина отличалась от обычной — казалось, что в ней теперь присутствует что-то иное. «Ты просто фантазируешь», — сказала она себе. Восемь лет, годовщина, разговоры с Дасти и Люси и недосып — она, скорее всего, сама себя накрутила. Кипятильник поставила на плиту, прошла в комнату и бросила сумку на диван. Механически взглянула на стену с фотографиями — так, как смотришь на что-то давно известное. Затем зашла в ванную и замерла в дверях. Спустя намного больше времени, когда ей придётся пытаться воссоздать этот момент с той точностью, которой требует важное событие, она поймёт, что почувствовала в первую очередь — вовсе не страх или удивление, а нечто странное и тихое, что можно назвать узнаванием. Словно что-то внутри неё понимало — ещё прежде, чем включился разум, ещё до того, как она осознала увиденное, — что это именно она. Что это — Уиллоу. Потому что это действительно была Уиллоу, или кто-то, кем некогда была Уиллоу. Либо то, что Мишель, кажется, сломалась настолько, что стала видеть то, чего раньше не давалось. Фигура стояла у ванной — не внутри, а просто рядом, прислонившись к стене, словно человек, который долго шёл пешком и устал. В позе не было никакого страха или чего-то необычного — просто стояла в мокрой одежде, что Мишель заметила спустя секунду — тёмная ткань прилипла к плечам и рукам, и было непонятно, откуда она взялась. Но главное — волосы. Мишель помнила, что Уиллоу когда-то была с короткой стрижкой, ещё в детстве, когда Джой стриг её почти под горшок — у неё были тонкие волосы, которые мешали и которые она никогда не могла нормально уложить. Теперь же, глядя, Мишель не могла сразу осознать масштабы перемен — волосы стали огромными с неравномерно выгоревшими прядями. Те спускались намного ниже пояса, спутанные так, будто за ними не ухаживали целыми годами — не днями и даже не неделями, а целой историей длиною в восемь лет. И лицо было словно тем же самым, но стало старше, исхудало и изменилось так, как меняются лица тех, кто пережил многое и несёт свою боль в одиночестве, — но всё равно это было она. Уиллоу Байерс, которой было двенадцать, когда она исчезла, и которой сейчас было бы двадцать. Именно такой, судя по лицу, она и была. Мишель просто стояла в дверях ванной и не могла пошевелиться. В голове как будто плавился хаос — несколько мыслей одновременно возникали. Каждая звучала громче предыдущей, и они перебивали друг друга, не давая прийти ни одной до конца. Это галлюцинации. Она слишком мало спит. Это не она. Это она. Уиллоу умерла восемь лет назад. Мишель этого не знает точно, но статистически. У неё те же глаза. Она мокрая, но каким образом? Ей нужно сесть. Но Мишель не сядет, потому что если сядет — Уиллоу исчезнет. В этот момент Уиллоу — или та фигура, стоящая в ванной. Была ли она действительно Уиллоу, никому неизвестно — подняла глаза да посмотрела прямо на Мишель без тени паники, словно ждала именно этого момента. Как будто заранее знала, что Мишель войдёт, и подготовилась. А потом произнесла тихо, немного хрипло, голосом человека, который давно не говорил вслух: — Привет, Мишель.