На четырнадцати языках

      Июньское солнце стояло в зените, но Илье было холодно. Он стоял в коридоре второго этажа главного здания университета, сжимая в руке телефон. Экран горел сообщением, которое он отправил час назад: «Привет! Видел тебя в столовой, хотел подойти, но ты ушёл. Как дела? Может, кофе?»       Статус был прежним: «Просмотрено». Но ответа не было.       Илья опустил телефон в карман. Вчера они столкнулись у расписания. Малинин, окрылённый новостью о принятии статьи и возвращением из Марокко, хотел поделиться. Он начал говорить про Фес, про находки в архивах, про предстоящую защиту. Андрей Торгашев, с которым они сидели за одной партой на первом курсе, делили конспекты по латыни и вместе прогуливали семинары, просто кивнул и сказал: «Ну, поздравляю. У тебя теперь времени на друзей не будет». И ушёл, не обернувшись.       Это было больнее, чем любая неудача на экзамене. Илья чувствовал себя виноватым. Неужели успех отталкивает? Неужели он стал хвастуном в глазах Андрея?

***

      Квартира встретила его тишиной. Пётр был на кухне, что-то нарезая для салата. Мисти и Миу-Миу выбежали в прихожую, требуя внимания, но Илья даже не присел их погладить. Он прошёл в комнату и сел на диван, закрыв лицо руками.       Гуменник появился в дверях через минуту. Он вытер руки о полотенце и сразу понял: что-то случилось. Они были вместе достаточно долго, чтобы читать друг друга без слов. Хотя тут и слепому было бы понятно...       — Илюш? — Петя подошёл и сел рядом, осторожно касаясь его колена. — Что случилось? В архиве проблемы? Статья?       Малинин убрал руки. Глаза были красными. — Андрей, — тихо сказал он. — Торгашев. — Твой друг? — Гуменник нахмурился. Он помнил это имя. Илья часто упоминал его в начале отношений. — Он меня игнорирует, — голос Малинина дрогнул. — Вчера в коридоре… Сегодня в сообщении. Я ему рассказал про Марокко, про конференцию… Он сказал, что у меня теперь нет времени на друзей. И всё.       Пётр вздохнул и обнял Илью, притягивая к себе. — Это из-за твоих успехов? — Да, — Малинин уткнулся лицом в Петино плечо. — Я же не виноват, что мне удалось пройти на стажировку? Я не виноват, что статьи в научных журналах получили хорошие рецензии? Я же не хвалился специально… Я просто хотел поделиться радостью. С другом.       Гуменник гладил его по спине, чувствуя, как напряжены мышцы. — Ты не виноват, — твёрдо сказал он. — Совсем не виноват. — Но почему он так? — Илья поднял голову, глядя на Петра. — Мы же столько лет вместе учились. Он помогал мне с латынью, я ему с арабским… Неужели всё это ничего не стоит против каких-то мелочей?       — Стоит, — Петя взял его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Но иногда успех работает как лакмусовая бумажка. Ты сияешь, Илюш. Ты действительно сияешь. Марокко, публикации, выступления… Это здорово. Но некоторых людей яркий свет слепит. Им больно смотреть, потому что они сами стоят в тени.       Малинин шмыгнул носом. — Значит, я должен был притворяться неудачником, чтобы ему было комфортно? — Нет, — Пётр поцеловал его в лоб. — Ты должен быть собой. Если дружба держится только на том, что вы оба на дне… это не дружба. Это сообщество по интересам «Как нам плохо». А настоящая дружба должна расти вместе.       Гуменник встал и протянул руку. — Пошли на кухню. Я тебя кормить буду. Голодный человек — грустный человек.       Илья послушно встал. На кухне пахло свежими овощами и зеленью. Кошки запрыгнули на стулья, наблюдая за процессом. Петя налил Малинину чай, положил перед ним тарелку. — Знаешь, — сказал Пётр, садясь напротив. — Вспомни нашу недавнюю «конференцию». Помнишь, кто аплодировал громче всех? — Влад, Дарина, Миша… — перечислил Илья. — Именно, — Гуменник кивнул. — Они рады за тебя. Они не будут игнорировать. Андрей… может, он просто не готов. Может, у него свои проблемы, о которых мы не знаем. Но ты не можешь нести ответственность за его обиды.       Илья посмотрел на чашку. Пар поднимался вверх, растворяясь в воздухе. — Мне просто жаль, — тихо сказал он. — Потерять друга из-за того, что у меня всё получилось. — Ты не потерял всех, — Пётр накрыл его ладонь своей. — Ты потерял одного. Но приобрёл себя. И у тебя есть я. И кошки. И ребята с потока.       Петя сжал его руку. — Илюш, посмотри на меня. Ты проделал огромный путь. Ты стал учёным. Ты не должен извиняться за свой свет. Если кто-то не может его принять… это их выбор, не твой.       Малинин почувствовал, как ком в горле начинает рассасываться. Слова Гуменника ложились на душу как бальзам. — Ты правда так думаешь? — Я знаю так, — улыбнулся Пётр. — Я же вижу тебя каждый день. Я вижу, сколько ты работаешь. Это не удача, это труд. И ты заслужил всё, что имеешь.       Миу-Миу прыгнула Илье на колени, требуя внимания. Малинин механически погладил её. — Спасибо, Петь. — Всегда, — Гуменник встал, обошёл стол и обнял его со спины, положив подбородок ему на макушку. — Мы команда.       Илья закрыл глаза, ощущая тепло Петиных рук. Обида ещё сидела внутри, занозой, но она больше не жгла. — Я напишу ему ещё раз, — сказал Малинин вдруг. — Одно сообщение. Что я ценю нашу дружбу. И что дверь открыта, если он захочет поговорить. Без претензий. — Это мудро, — одобрил Пётр. — Но не жди ответа сразу. Дай ему время. — Не буду ждать, — Илья повернул голову и поцеловал Пете руку. — Потому что у меня есть ты.       Гуменник улыбнулся и чмокнул его в щёку. — Вот и правильно. А теперь ешь салат, а не то получишь гору душеспасительных бесед сверху о правильном питании.       Малинин рассмеялся. Звук был тихим, но искренним. Он взял вилку. — Вкусно, — сказал Илья, пробуя блюдо. — Старался, — Пётр подмигнул. — Специальный рецепт, скоммуниздил у мамы.

***

      Стресс накопился как снежный ком. Андрей, напряжённая сессия, акклиматизация после Северной Африки — иммунитет Ильи сдался в конце июня. Он проснулся с тяжёлой головой и температурой под тридцать девять.       Гуменник сразу взял ситуацию в свои руки. Никакой паники, только чёткий план действий. — Лежи, — командным тоном сказал он, укладывая Малинина обратно в подушки. — Я принёс лекарства. Чай с твоей любимой малиной уже заваривается.       Илья послушно закрыл глаза. Ему было стыдно за свою слабость, но тело не слушалось. Петя суетился по квартире, тихо переговариваясь с кошками, которые с беспокойством топали вокруг кровати.       — Чтобы ты не скучал, — сказал Пётр, возвращаясь с подносом. — Я нашёл фильм. «Андалусия: Первый полёт человека». Там про ибн Фирнаса. Ты про него читал недавно.       Малинин слабо улыбнулся. — Ты помнишь… — Я помню всё, что тебе интересно, — Гуменник поправил одеяло. — Смотри. Если уснёшь — выключу.       Фильм оказался документально-художественным. На экране воссоздавали события IX века. Илья смотрел сквозь жар, цепляясь за знакомые имена. — Смотри, — шептал он, когда на экране появлялись чертежи планеров. — Аббас ибн Фирнас. Он действительно пытался летать. За пять веков до Леонардо. — А вот Аль-Фараби, — Малинин указал на кадр с книгами. — Через Андалусию его труды пошли в Европу. Такой вот мост между культурами.       Пётр кивнул. Это была его стихия. История, которая не делит, а соединяет. Но жар делал своё дело. Глаза слипались. Через полчаса Илья уснул, склонив голову на Петино плечо.

***

      Проснулся Малинин поздно вечером. В комнате было темно, горел только ночник. Температура спала, осталась слабость. Гуменник сидел рядом в кресле, читая книгу при свете лампы.       — Проснулся? — Петя отложил книгу, сразу проверяя рукой лоб Ильи. — Почти нормально. Ты голоден? — Нет, — Малинин откашлялся. — Просто… расскажи что-нибудь. Или я тебе. Чтобы не думать про… — он не договорил про стрессы последних дней. — Расскажи ты, — Пётр пересел на край кровати, беря руку Ильи в свою. — Что-нибудь из того, что ты любишь. Из Самарканда, например.       Малинин помолчал, собираясь с мыслями. В тишине комнаты его голос звучал тихо, но внятно. — Знаешь… Есть легенда. О Великой Отечественной войне, — Илья повернул голову к свету. — Существует легенда, согласно которой начало войны связано с вскрытием гробницы Тамерлана.       Петя слушал внимательно, не перебивая. — По этой версии, в ночь на 20 июня 1941 года советские учёные вскрыли захоронение полководца в Самарканде, — продолжал Малинин, и его голос стал глубже, словно он рассказывал то, что видел сам. — Некоторые эзотерики полагают, что именно тогда на волю вырвался «дух войны», а СССР стал жертвой проклятия Тамерлана.       Илья сделал паузу, глядя в потолок. — Кинооператор, снимавший процесс вскрытия, впоследствии рассказал, что ещё до этого к нему подошли трое старцев в чайхане. Показали старинную книгу на арабском языке и предупредили: если открыть гроб Тимура, начнётся война.       Гуменник сжал его руку. — Страшная история. — Да, — Илья вздохнул. — Но легенда о проклятии — не более чем миф. Надписи на саркофаге перечисляли предков Тамерлана, а не угрожали страшной карой, как утверждали некоторые. Родители проверяли.       Малинин повернулся к Петру. — Я слушал этот рассказ в детстве. В мавзолее Гур-Эмир. Мы стояли там, в зале с куполом… Ты не представляешь, Петя, какой там потолок. Бирюзовый, с золотыми звёздами. Кажется, что он дышит, как настоящее небо.       Голос Ильи дрогнул. — Я был маленьким. Мне казалось, что если я приложу ухо к саркофагу, то услышу тот самый дух войны. Или наткнусь на тех старцев. Я поражался величию архитектуры и истории Узбекистана. Там всё настоящее. Камень, время, память.       Гуменник наклонился и поцеловал его в влажный от снова начавшегося жара лоб. Малинин закрыл глаза. Пётр действовал на него лучше лекарств. — Петя? — Да? — Спасибо. Что слушаешь. Что лечишь. — Это моя работа на полную ставку, — Гуменник улыбнулся в темноте. — Главный врач одного неугомонного востоковеда.       Илья уснул снова. Жар снова медленно спадал. Пётр посидел ещё немного, глядя на его лицо. За окном шумела Москва. Петя выключил ночник. — Спи, — шепнул он в темноту.