Пак Джинен, я беру Сынмина в жены!

***

— Нет, Чанбин, стой! Даже не думай! Ну, пожалуйста, остановись! Хенджин цепляется за Чанбина, пытается на нем повиснуть, но тот прет вперед, как танк, и лишь отмахивается и зло фыркает. — Он омега! В первую очередь — чертов жучара, конечно, но вдобавок еще и омега! И все эти шуточки про то, что Джупик его батя… Оказались вовсе не шуточками! Чанбин натурально рычит, а Хенджин уже мысленно начинает паковать вещи и рассылать заявки брендам, на предмет не нужна ли им модель на подработку. Потому что Чан его точно убьет и выгонит из группы, когда узнает, что он разболтал чужой случайно узнанный им секрет. И ведь Хенджин обещал никому ничего не рассказывать, уверил Чана, что случайно попавшая к нему информация о статусе и семье Сынмина будет им сохранена, но Чанбин ведь его ближайший друг и не разболтать ему такую сплетню было просто невозможно. Особенно после пары бутылочек соджу. И вот теперь Чанбин рвется вперед, покорять чужое сердце. Или что-то пониже и послаще. — А я все думаю, чего он ко мне липнет, чего висит на мне денно и нощно, отпугивая омег, — продолжает возмущаться Чанбин, — я полагал, что он просто издевается и специально от меня всех отваживает, чтобы я злился, а у него больше поводов со мной попрепираться, но нет! Ставлю на то, что чертов Ким Сынмин пьет подавители и прячет свою истинную суть, но сам от нее сбежать не может, вот и трется возле меня. — Чанбин, прекрати, он же твой друг! В конце концов, ты не менее восторженно с ним препирался, обжимался и клубочился. Что ты теперь намерен делать? Не затащишь же ты его в темный уголок, чтобы… Чанбин наконец притормаживает и хмурится. А потом начинает жевать губу, постукивая пальцами по подбородку. — Если я затащу его в темный уголок, чего прямо сейчас мне очень-очень хочется, сниму с него штаны и наконец дам ему почувствовать, кто из нас настоящий альфа и где его место… Если Джуп и правда его отец, то после такого меня вышвырнут из группы на следующий же день. — Я бы сказал в ту же секунду, как Сынмин из-под тебя выберется и доберется до отца, — вздыхает Хенджин, — да и вообще, зачем он тебе сдался, Чанбин? Не ну это прикольно, конечно, что под носом всей группы, стаффа и всего мира, в общем-то, прятался омега под видом альфы на подавителях, но тебе-то это зачем? Трахнуть его только потому, что он омега? Серьезно? Неужели ты и правда готов так поступить? — Не только потому, что омега, — тихо выговаривает Чанбин, — не только потому, что омега. Я… Его глаза бегают, и он тяжело сглатывает, а потом и вовсе отворачивается, пряча взгляд. Чанбин выглядит одновременно и раздраженными, и каким-то понурым. — Он тебе нравится? — в ужасе осознания восклицает Хенджин, — он же до этого альфой всем представлялся, как ты вообще… — Но ведь альфа на подавителях ощущается как… да никак не ощущается! И он же и правда лез всегда, обнимался, спал в моем номере бесчисленное количество раз, был так близко, что… Клянусь, иногда я едва держался, чтобы не нарушить законы природы. Но теперь-то я знаю, что ничего бы не нарушил. Я наверняка просто чувствовал, что что-то не так, ощущал в нем омегу, вот меня и тянуло к нему в ответ. А разве ты ничего не чувствовал? — Нет, — пожимает плечами Хенджин, — он на подавителях, а их смысл в том, чтобы никто ничего вокруг тебя не ощущал. И ничего такого не хотел. Как альфа без запаха мог вообще вызывать у меня желание? В любом случае, не ходи к нему, Чанбин. Ты только наделаешь глупостей, если с порога начнешь обвинять, в том, что он это скрывал. Или еще хуже — приставать начнешь. Надо как-то зайти издалека, подобраться аккуратно. — К его отцу, — кивает вдруг Чанбин. — Чего? — К Джупику, говорю, надо сразу идти, да и все. Я все равно себя сдерживать долго не смогу, а Сынмин не выглядит как человек, который собирается от меня отбиваться. Так что придется выгрызать разрешение его бати пристроить в него член. То есть, — Чанбин красноречиво фыркает, — начать с ним отношения. — Ага, да. Очень умно, — Хенджин смотрит на него как на умалишенного. — Правда? — Нет, конечно! Пакуй чемодан, Чанбин, и предупреди Чана, что у них теперь дварача. Джуппик-оппа тебя живьем сожрет за своего щеночка, так и знай.

***

— О, Сынмин-а, привет, проходи, — Пак Джинен ласково улыбается и тут же встает, чтобы поприветствовать Сынмина, обнять его и уткнуться носом в волосы. — Ты серьезно будешь продолжать вызывать меня к себе на разъяснительные беседы относительно моего поведения, чтобы просто поздороваться со мной? — Ну я же не могу просто прийти в репетиционный зал с лайтстиком и поддерживать тебя кричалками? Хотя я очень хотел бы. Но приходится скрываться у всех на виду. Тем более, ты молодец, твои шуточки обо мне очень хороши, и так мы убиваем двух зайцев — никому и в голову не придет, что ты мой сын, и твое поведение, такое наглое и почти хамское, заставляет окружающих думать, что ты маленький альфа-язвочка. Это очень хорошо, Сынмин, я очень тобой доволен. — Но это реально странно, — вздыхает Сынмин, пока отец обходит его по кругу, придирчиво рассматривая его внешний вид, — я хожу на эти воспитательные беседы примерно раз в неделю. У тебя никто в компании ничего не спрашивает? Меня там наш менеджер в целях услужения тебе не решит выгнать случайно? Ну знаешь, избавится от самого надоедливого, чтобы тебе приятно было? Вот это сенсация будет. — Нет, конечно, я всем говорю, что ты самый настоящий талант, и твой голос бесподобен и бесценен. Но с поведением надо поработать. А кто, кроме меня, тут еще может наставить молодежь на путь истинный? — фыркает Пак Джинен. — А вдруг они решат, что мы любовники? Серьезно, я хожу сюда слишком часто. Вдруг пойдут слухи, что это не просто так? Как будто всеобщее знание, что я всего лишь твой сын намного, намного лучше, чем это. — Не говори ерунды, все прекрасно знают, что я люблю омег. — Но… ладно, о чем ты хотел поговорить на этот раз? — Начнем с того, что эти шорты коротковаты, Сынмин. — Они же прикрывают колени. — Этого недостаточно. Ты же знаешь этих ушлых альф. Им только дай повод и только позволь подобраться к себе чуть ближе. — Ты же буквально тоже альфа, пап, — подкатывает глаза Сынмин. — Вот именно! И посмотри, что я себе позволяю и как себя веду. И все это исключительно потому, что я альфа, а альфам дозволено все, — довольно хмыкает тот. Сынмин смотрит на него, а потом хихикает, прикрывая лицо. Он обожает смотреть выступления отца и фантазировать, что в будущем, лет через двадцать, тоже так будет отплясывать на сцене в ярких странных костюмах. А всем придется смотреть и вежливо хлопать. Но пока приходится держаться в рамках приличий. — Как у тебя дела? Нет никаких проблем? С Феликсом нормально живется? — Ты же знаешь, что да, пап. Я живу с ним кучу времени. И его почти не бывает дома. Иногда мне реально кажется, что это ты инициатор того, чтобы ему предлагали все новые и новые контракты. Чтобы он все время был в разъездах и почти не появлялся дома. — Я волнуюсь за тебя. — Тогда бы сказал менеджеру отселить меня, чтобы я жил один. — Это было бы слишком подозрительно. — Тогда всех по одному расселили бы. — Это навредило бы вашему имиджу. Вы должны поддерживать образ семьи и жить вместе хотя бы по двое, чтобы ваши фанаты буквально ощущали вашу связь. Так что да, тебе придется и дальше жить с Феликсом, а я и дальше буду из раза в раз спрашивать, как у тебя с ним дела, потому я переживаю и не хочу, чтобы какой-нибудь альфа тянул к тебе свои ручонки. — Но ведь когда-нибудь у меня все равно будет альфа, — тихо протянул Сынмин и взглянул в глаза отца, с осторожностью отмечая любые эмоции и изменения. — Конечно, — беспечно отмахнулся тот, — но не сейчас. Айдолы должны быть эталоном, примером для подражания, а не источником сплетен и пересудов. И мой собственный сын точно таким не станет, поэтому никаких альф, Сынмин! И никакой открытой одежды, никаких провокационных фотосессий. Ты должен быть скромным и вежливым. Ты должен быть безупречным. И ты должен поражать и пленить своим голосом, а не коленками. — Ну пап, — Сынмин скривился и уже хотел поспорить, как в дверь кто-то несдержанно постучал, а потом она распахнулась, являя им взбудораженного запыхавшегося Чанбина. — О, привет, Чанбин-и, — вежливо кивнул Пак Джинен, — чего это с тобой? Ты сюда бежал, что ли? — Здравствуйте, — Чанбин медленно поклонился и прожег Сынмина взглядом, да так, что тот сглотнул и неосознанно сделал шаг назад, — нам надо поговорить. Это очень важно и очень срочно. Сынмин, ты не оставишь нас? — С чего это вдруг? — тут же взвился Сынмин, чувствуя, как начинает учащаться пульс. Подавители, которые он принимал, оказывали на него, в том числе, и успокаивающий эффект, чтобы он всегда мог держать себя в руках и трезво оценивать ситуацию, но вид грозного, мечущего молнии глазами Чанбина, и не на сцене, а просто так, в повседневной одежде, почему-то вызвал у него легкий приступ тахикардии. Тем более что Чанбин усмехнулся, сверкнул клыками, и его запах… Сынмин прикрыл глаза и сжал зубы, стараясь не дышать, а Пак Джинен удивленно вскинул брови. — Чанбин, что это с тобой? — Сынмин, выйди. Сынмин не мог выговорить ни слова, поэтому просто мотнул головой и уставился на собственного отца беспомощно. Ему не хотелось уходить, ему жизненно необходимо было знать, что привело Чанбина в такое состояние, и что он собрался обсуждать. И он не хотел отходить от Чанбина, пока тот в таком состоянии, ему нравилось смотреть на его злость и агрессию. Сынмин понимал, что это его собственная природа поднимает голову и желает подчиниться альфе. Он никогда не обманывал сам себя, он знал, почему лезет к Чанбину и доводит его до белого каления. Ему хотелось видеть в Чанбине властность и силу, и ему хотелось, чтобы это было направлено на него самого. Но Чанбин был ласковым, смешливым и самым терпеливым альфой на свете, так что Сынмину никогда не удавалось видеть его в настоящем гневе. А сейчас он сверкал глазами и одуряюще пах, и Сынмин, хоть и понимая, что ему надо проваливать отсюда, если он хочет сохранить свой секрет, до дрожи в ногах хотел остаться. Посмотреть хоть еще немного. Вдохнуть глубже. Успокаивающе мурлыкнуть в ответ. Подойти ближе. Подчиниться. Сынмин дернул головой, чувствуя, как начинает повышаться температура, как сохнет в горле, а картинка перед глазами размывается. — Сынмин, пошел вон, — спокойно и безэмоционально проговорил Пак Джинен. — Но… — булькнул Сынмин и так и не смог продолжить, все сглатывая и продолжая таращиться на Чанбина. — Я сказал, живо покинул мой кабинет. И Сынмин почувствовал это. Сквозь подавители, сквозь годы тренировки противостоять альфам и умение умело скрываться и оставаться среди них своим — сейчас эти двое альф давили так, что ему пришлось тоненько проскулить, схватиться за голову и выбежать из кабинета.

***

— В чем дело? — спросил Пак Джинен, впервые, кажется, на памяти Чанбина, являя свою грозность и натуру альфы. — Сынмин, — коротко ответил Чанбин, — я пришел за Сынмином. — Нет, — тот даже не стал спорить и отпираться, просто раздраженно махнул рукой, — и откуда ты вообще узнал про него? — Он сам рассказал мне. И показал. Надеюсь, вы понимаете, что это значит? Чанбин стал ровнее и посмотрел прямо в чужие глаза. Эта была ложь, у них никогда не было близости, но все же смотреть в глаза главе компании и врать, не сомневаясь, было легко. Потому что прямо сейчас Чанбин и правда думал, что Сынмин принадлежит ему. Потому что Сынмин сам его выбрал. Потому что Сынмин спал с ним рядом, обнимал его, ластился к нему и лез всеми не запрещенными способами. Они оставались только вдвоем в номерах отелей, лежали рядом, близко-близко, касались пальцами, глазели в потолок и болтали до утра. Они проводили больше времени, чем со всеми другими мемберами вместе взятыми, и Чанбин не верил, что для Сынмина все это было просто так. Сынмин не мог ему ничего рассказать, не мог признаться, вероятно, боялся даже хоть словом намекнуть на свою симпатию, но, на самом деле, он делал гораздо больше. Он был рядом. Всегда был рядом. Чанбин уверен, что Сынмин хотел бы ему принадлежать, и все, что его останавливало — это группа и его отец, которому эта группа, по сути, принадлежала. И, буквально минуту назад посмотрев в глаза омеги, которого Чанбин желал до дрожи, до цветных пятен пред глазами, Чанбин был уверен в своей правоте и своем праве. — Лжешь! — зло гаркнул Пак Джинен, — ты лжешь! — Нет. Можете сами у него спросить. Я не знаю, сможет ли он вам что-то связное ответить, но, думаю, вы все поймете, просто взглянув на него. — Нет… — По нам это заметно, разве нет? — хмыкнул Чанбин, — просто взгляните на нас. Послушайте, что говорят другие. Со Чанбин и его верный щенок Ким Сынмин. Он давно мой, и наши отношения… Это больше невозможно скрывать, да я и не хочу. Я хочу его. Официально, как своего омегу. Хочу заявить о нем, хочу иметь право называть своим. — Ты с ума сошел? — вдруг фыркнул Пак Джинен, — ты кем себя возомнил? Ну даже если развлекся он с тобой пару раз, что с того? Это вовсе не значит, что ты имеешь на него какое-то там право. Не неси чушь. — А что о нем будут говорить, вы подумали? — Чанбин сделал шаг вперед, замечая, как тень пробегает по чужому лицу, как вздрагивает глава их компании, очевидно понимая, что он имеет в виду, — мы не остановимся. Потому что мы… мы любим друг друга, хенним. Вы вправе выгнать меня из группы, вправе лгать о причинах, но что вы сделаете с Сынмином и с тем, что он будет тянуться ко мне? Что вы сделаете со слухами? Я знаю, что он омега, Чан знает, что он омега, потому что это было условием, под которым вы согласились сформировать эту группу. Еще некоторые знают, что он омега, потому что такую тайну невозможно удержать в секрете. Слухи будут множиться. Правду о нем все равно узнают и отношение к нему изменится. Альфе ведь можно все, не так ли? Но что насчет омеги? И что вы выберете? Ваш сын, подстилка для всех альф своей группы, а, возможно, и всей компании, или ваш сын — омега в официальных отношениях с альфой, под защитой закона и компании. — Если ты думаешь, что я просто позволю тебе… — Он мой! — рявкнул Чанбин, подходя еще ближе и хищно раздувая ноздри. Он видел, как смотрел на него Сынмин перед тем, как покинул кабинет, видел, как дрожали его губы, как выступила испарина на лбу. Он глазел и не мог оторваться, и Чанбин чувствовал и без запаха — был бы у Сынмина выбор, он бы обвился вокруг него, уткнулся бы в шею и тихо мурчал, стараясь успокоить, как может только омега. Сынмин на самом деле часто так делал. Касался локтя, чтобы заземлить, успокоить. Клал руку на плечо и сжимал, если Чанбин начинал закипать. Смотрел издалека и медленно моргал, а потом улыбался, мягко, едва-едва, как мог только он. По большему счету, он может и не вел себя как типичный омега, но и как альфа — тоже никогда не вел. Но если присмотреться внимательнее, если оценить каждый его поступок, каждое его касание — в нем это было, его омежья суть поднимала голову и проглядывала и сквозь подавители, и сквозь наставления отца, и сквозь годами носимую маску. Чанбин знал, что когда выйдет за дверь — обнаружит там Сынмина, и тот пойдет за ним. Сынмина уговаривать не придется, а вот его отца — да, так что сейчас Чанбин смотрел так грозно, как только мог и атаковал Пак Джинена феромонами, транслируя свое возмущение. — Это всего лишь роман с коллегой, — вздохнул вдруг тот и правда отступая, делая шаг назад и зачесывая волосы пальцами, — с кем из нас ни бывало? И Сынмин… даже если он влюбился в тебя, даже если я и сам это замечал — его уж слишком явный фаворитизм, хотя я прямо запрещал ему вешаться на вас и велел показательно держать дистанцию… Даже если так, то ты, Чанбин, — я не верю тебе. Я все знаю и про риски, и про последствия, и не думай, что у меня нет плана, как исправить ситуацию на случай форс-мажора с раскрытием пола моего сына. Но я не думаю, что ты достаточно серьезен и понимаешь, о чем просишь. Потому что, если ты решил, что я просто разрешу тебе с ним спать, то ты тут вообще не угадал. — Вы разрешите нам оформить брак? — чужие глаза полыхают гневом, — я серьезно. — Ты даже не понимаешь, чего просишь! — шипит тот, перед кем Чанбин должен исходить благоговейном взглядом, но одна мысль, про то, что этот человек в скором времени может стать его свекром, обрубает весь страх на корню. Чанбин, наоборот, чувствует прилив адреналина и смелости. Он, конечно, о таком всерьез не думал, но мысль о Сынмине в белом костюме на брачном ложе, заваленном лепестками нежных лиловых цветов… Раскрасневшемся, в распахнутой рубашке, с огромными глазами и протянутой в его сторону рукой… — Я прошу его руки. — Нет! — Из доказательств моих добрых намерений у меня есть только это, — Чанбин достает из кармана телефон, снимает блокировку и протягивает вперед, — зайдите в галерею, посмотрите. Я не особый любитель сортировать и наводить порядок, так что у меня все фотографии в галерее идут сплошным потоком. Посмотрите, посмотрите. Вы сразу заметите нечто особенное. Пак Джинен берет его телефон, а Чанбин усмехается, глядя, как на чужом лице сначала пролегает глубокая морщина между бровей, а потом оно разглаживается, и он приоткрывает рот, а потом поджимает губы, будто хочет сдержать улыбку. Чанбин знает, что там. Много-много Сынмина. Его дурашливые фотки, его красивые фотки, миллион их совместных селок, а еще множество видеозаписей — Чанбин часто снимает, как Сынмин распевается перед концертом или поет в кабинке звукозаписи, как он играет на гитаре или как совершенно по-щенячьи один в уголочке пытается прорепетировать хорягу. Чанбин снимает, как он улыбается, замечая камеру и подходит ближе, чтобы повиснуть на плече. Чанбин снимает, как будит Сынмина, падая на его постель гаркая что-то забавное в ухо, заставляя Сынмина корчиться, гудеть и пытаться завернуться в одеяло с головой. У Чанбина есть фотографии и остальных тоже. Но больше всех — Сынмина, и это заметно. Слишком сильно заметно. — Хотите посмотреть, что он мне пишет? — хрипло спрашивает Чанбин, — и что я отвечаю ему? Хотите покажу тексты песен, которые я написал, размышляя о том, как мы могли бы петь с ним только вдвоем? Хотите покажу песни, которые я писал для него или думая о нем? Хотите расскажу, какие песни, написанные мной для группы и исполняемые со сцены, я на самом деле писал, думая о Сынмине? — Я… — Я мог бы спать с ним и не спрашивая вас. Как вы думаете, зачем мне все это, если мне не нужна серьезность? Зачем этот разговор, зачем мне самому ставить себя в неудобное и уязвимое положение? Почему с вами пришел говорить я, а не убедил Сынмина попросить за меня? Ему бы вы, наверное, сдались, не так ли? Вряд ли бы вы всерьез смогли бы пропустить мимо ушей слова своего ребенка, особенно если бы он сказал, что любит кого-то, и это не просто так? — Ты… правда готов сделать это? Зная, что, если ты хоть немного оступишься, я следа от тебя не оставлю? — Оступлюсь? — фыркает Чанбин, — как? И я ведь тоже не один, вы думаете, моя собственная семья позволила бы мне «оступаться»? Они любят Сынмина. Не знают пока ни о чем, но, когда узнают, поверьте, серьезности от меня будете требовать не только вы. Я сделаю все, что надо. Кольцо куплю сегодня же. Документы можем оформить завтра. Про метку молчу и не заикаюсь до конца контракта. Веду себя вежливо с Сынмином, с вами, со всеми окружающими. Думаю головой. Я правильно все перечислил? Пак Джинен прикрыл глаза, тяжело вдохнул, выдохнул и махнул ему рукой. — Скажи Сынмину, чтобы зашел. — Он зайдет, но… — Чанбин осекся, понимая, что Сынмина сейчас отпускать к отцу нельзя, — но попозже. Я хочу, чтобы он услышал эту новость от меня. И я не хочу, чтобы вы на него кричали. Вам бы лучше выдохнуть, может даже немного выпить. Он придет к вам позже.

***

Чанбин покинул кабинет и за дверью предсказуемо обнаружился взбудораженный Сынмин с растрепанной челкой и горящими глазами. — Что случилось? Что вы там… Сынмин замолк, когда Чанбин снял с уха серьгу-колечко, взял его руку и надел ее Сынмину на первую фалангу безымянного пальца. — Вечером будет нормальное, а пока просто обозначаю свои намерения. И я бы спросил твоего согласия, но я боюсь, что ты начнешь увиливать и делать вид, что ты не понимаешь, в чем дело. А я не хочу тратить наше время на споры. Твой отец согласился на наш брак, так что… — Чего, блять? Сынмин вытаращился на него с открытым ртом, и Чанбин хихикнул, а потом схватил Сынмина за руку, переплетая их пальцы, и быстро потащил за собой в свою студию. Им надо было поговорить один на один без чужих глаз и, желательно, не под дверью у Джупа, чтобы тот не услышал ни слова, про то, что Сынмин еще пока не в курсе, что у них есть отношения. Чанбин закрывает за ними дверь, а Сынмин резко разворачивается к нему и спрашивает так, будто приказывает: — Что ты ему сказал? Что ты сказал такого, почему он согласился? — Я сказал, что ты будешь моим в любом случае, — мягко отвечает Чанбин, подходя ближе, касаясь руками, с улыбкой наблюдая, как по телу Сынмина будто волной идет дрожь, но он все равно старается стоять ровно, и пытливо смотрит в глаза, не позволяя себя сбить с толку, — сказал, что я буду твоим альфой и ты будешь принадлежать мне, и он этого не изменит. Все, что в его силах — дать нам согласие на то, чтобы это было в браке, а не как глупая интрижка. Я не отпущу тебя, Сынмин. — Но… — Только в одном случае — если ты, глядя мне в глаза, скажешь, что мне показалось. Что ничего нет. Что ты засыпал в моей постели, утыкался в мою подушку и мою шею просто так. По-дружески. Сынмин стоит и смотрит на него, закусив губу, и в его глазах отчаяние, стыд, а еще желание. Много желания. Чанбин это чувствует, как чувствует вдруг и запах. Совсем тонкий, слабый, сладковато-горький, оседающий вязкостью на языке. — Сынмин… — предупреждающе тянет Чанбин. — До брака я не дотерплю, — хрипло выговаривает тот, и Чанбин охает, когда Сынмин кидается ему навстречу и обвивается вокруг шеи руками. Его сердце отчаянно колотится, и Чанбин чувствует это, кладет руки ему на спину и успокаивающе поглаживает, а сам старается вдохнуть поглубже чужой запах. А потом понимает, что Сынмин цепляет его футболку и тянет наверх. — Что ты делаешь? — Хочу тебя, — коротко отзывается Сынмин и отстраняется, поразительно быстро стаскивая с себя толстовку. Чанбин подвисает, разглядывая его обнаженное тело, и в себя приходит, только когда звякает пряжка ремня, который Сынмин роняет на пол, вытащив из шлевок шорт. — Стой, ты же на подавителях! Мы не можем сейчас, для этого нужна смазка, я не стану этого делать силой! — Ты же слышишь запах, да? — фыркает Сынмин, — отец тоже услышал, еще там, в кабинете. Поэтому меня прогнал. Рецепт на таблетки-подавители надо периодически обновлять, потому что организм начинает справляться с ними, и они перестают действовать. В последнее время я… меняю подавители раз в пару месяцев, потому что мой организм справляется с ними очень быстро. Врачи говорят отцу, что это сильные омежьи гены, но все дело в том, что объект моего постоянного непрекращающегося желания находится на расстоянии вытянутой руки. А иногда еще ближе. Так что прямо сейчас… смазка у нас есть. Чанбин кидается вперед, валит Сынмина на диван и вгрызается в него поцелуем. Он совершенно не нежен, не осторожен и он буквально сдирает с Сынмина шорты и белье. Вообще не думая ни о чем. А тот только стонет и гудит и тихо на грани слышимости шепчет на ухо: — Не тормози себя, Чанбин. Слышишь? Возьми меня так, будто дело не в том, что ты как-то случайно узнал, что я омега, а в том, что я наконец смог раздразнить тебя достаточно, чтобы ты сорвался. Ты ведь хотел этого, правда? Я читал это в твоем запахе. Видел в твоих глазах. Ты держался из последних сил, а я не мог тебе ничего рассказать. Я дал слово не разглашать никому то, что я омега, и я слова не нарушил. Но я пытался тебя довести. — Ты знал, что делаешь, не так ли? — рычит Чанбин, впиваясь пальцами в чужие бока. Талия Сынмина такая тонкая, что это сводит с ума. А он еще и разводит бедра в стороны, и запах становится сильнее, и Чанбин почти может различить его вкус. Что-то фруктовое вяжущее на языке, как гранатовое вино жарким летом. Что-то терпкое и сладкое, но с горчинкой, с остринкой, подстать характеру Сынмина. — Я мечтал о том, что мне удастся сломать твою выдержку, что твои слова о том, что еще немного и я об этом пожалею, претворятся в жизнь. Я мечтал об этом, Чанбин. Поэтому сейчас дай мне то, чего я так желал все эти годы. — Перевернись, — рыкнул на него Чанбин и приподнялся, давая ему пространство, и Сынмин, сверкнув глазами, мурлыкнул и медленно повернулся к нему спиной. И Чанбин уложил его на диван, позволив вытянуться во весь рост, а сам стащил с себя всю одежду. Ему нужно было касаться кожи Сынмина своей. Ему было жизненно необходимо, чтобы между ними не осталось ни кусочка лишней ткани. И Чанбин, не в силах сдерживать гудящий рык, рождающийся прямо в грудной клетке, улегся на Сынмина сверху, сдавил его, сжал в объятиях, положил руку на шею и надавил, почувствовав, как Сынмин мелко затрясся под ним. — Я мечтал, что сделаю так, — пророкотал Чанбин, толкаясь в чужие ягодицы и наслаждаясь тем, что Сынмин отвечает ему тихим потерянным скулежом, — я мечтал, что не сдержусь, позволю инстинктам взять вверх, что схвачу тебя, повалю лицом вниз, стащу с тебя белье и просто… Но я верил, что ты альфа. Поэтому запрещал себе продолжать думать дальше. Так было нельзя, это неправильно, плохо. А ты продолжал выводить меня из себя, продолжал трепать мои нервы и проверять мою выдержку на прочность. Ты меня лапал, и я заводился с пол-оборота. Ты касался, щипал, царапал, ты был невыносим, и все, что меня держало, одна единственная мысль — я не посмею причинить тебе боль, даже если сойду от своих желаний и чувств с ума. Я никогда бы не посмел, Сынмин. — Знаю, — выдохнул тот, — я знаю. — Но сейчас меня ничто не держит, и знаешь… мне жаль, что мы не поговорили раньше. Потому что сейчас меня вообще ничто не остановит, ты будешь моим, и я на эту регистрацию завтра тебя за шкирку силком потащу. — Я… согласен, — выдохнул Сынмин и неловко, стараясь не свалиться на пол, попытался раздвинуть бедра еще шире, приглашая, предлагая, и Чанбин утробно зарычал, глуша и его, и себя, заставляя Сынмина потеряться в пространстве, расслабиться, ослабить контроль. Чанбин мазнул головкой между его ягодиц, почувствовал густую влагу, и больше совершенно ничего не видя перед собой, толкнулся внутрь, опускаясь на Сынмина полностью и впиваясь зубами ему в загривок. Джуп его натурально убьет, но это будет потом. Потому что сейчас Чанбин держит Сынмина зубами, рычит и скалится и толкается в его тело, глубоко, ритмично, сжимает его и чувствует тихое мерное гудение — Сынмин мурчит для него, успокаивая, умиротворяя, и он сам спокоен, расслаблен, и Чанбин отпускает его шею и влажно лижет оставленный след, а Сынмин стонет в ответ, заводит руку назад и прижимает его к себе, что-то бессвязно шепча. В нем тесно, жарко, и смазка все еще слишком густая и ее, наверное, недостаточно, но Чанбин не может остановиться, а Сынмин сжимает его только сильнее, пульсируя и сладко выстанывая его имя, прося еще, хрипя и задыхаясь, и его запах становится уж совсем пьянящим и сладким, и он еще гуще, чем смазка, и по нему, как по открытой книге, можно прочесть все, что Сынмин умалчивал, что скрывал все это время. Чанбин наконец его чувствует, не только телом, но и разумом, он касается Сынмина, ластится к нему, трется щекой о его затылок и тихо спрашивает: — Чего ты хочешь прямо сейчас? — Быстрее, — просит Сынмин, и Чанбин выпрямляется, подхватывает его под бедра, заставляет приподнять задницу, и он видит теперь, как входит в чужое тело, видит, как исчезает внутри его член, как блестит все вокруг от смазки, а потом видит, как Сынмин скребет ногтями по кожаному дивану, не в силах ни за что ухватиться, как он изгибается, чтобы посмотреть назад, проверить, столкнуться взглядами. На задней стороне его шеи кровавый след, и Чанбин не знает, пока не понимает, будет ли этот укус что-то значить, а Сынмин тянется к нему, чуть привстает, и его тело, тонкое, гибкое, позволяет ему это, и он улыбается, приподнимается на руках, и Чанбин понимает — выпрашивает поцелуи. И Чанбин целует его коротко, хищно, кусает за губу, оставляя ранку и толкает обратно, заставляя лечь. Он бьет Сынмина по ягодицам, по обеим по очереди, и толкается глубже, сильнее, и Сынмин воет на одной ноте, и Чанбин чувствует — сжимается так, что перед глазами только цветные искры. Но Чанбин продолжает, толкается еще и еще, наслаждаясь чужим скулежом, видя, как лишняя смазка стекает по краям из покрасневшего отверстия, и разводит чужие ягодицы руками, чтобы смотреть внимательнее. Он трахает Сынмина. Он будто сам себе показывает и доказывает. Он трахает Сынмина. И это можно, это разрешено, он омега, он течет, и ему хорошо, он захлебывается стонами и мольбами, и его тягучий голос обволакивает и ласкает слух, и это лучше, чем любая песня, которую Чанбин когда-либо писал, и он знает теперь, что будет слышать ее всегда. Эта мысль о чужой принадлежности и собственном праве, о чувствах, которые хоть и были взаимны, и Чанбин где-то в глубине души это подозревал, все же были запретными, и их отношения были невозможны. А теперь Сынмин принадлежит ему, и его собственный отец дал им согласие на брак, и это вообще на шутку не походило. Чанбин обращает внимание, как Сынмин сжимает кулак, а на фаланге его безымянного пальца, все еще надета серебряная серьга-колечко. И Чанбин кончает внутрь него, валится сверху, прижимая всем весом, загоняя член так глубоко, как только может, и замирает на долгие мгновения, наслаждаясь этим чувством. Ему так хорошо, что хочется расхохотаться, но он обнимает Сынмина, трется об него носом, выцеловывает шею, и когда Сынмин капризно что-то выговаривает — приподнимается, покидая его тело с влажным стыдным звуком и позволяет Сынмину перевернуться под ним. — Ладно, Со Чанбин, это было неплохо, — устало шепчет Сынмин, но его глаза огромные и беспокойные, — но то, что ты сказал… что то, что я … — Ты мой, — кивает Чанбин и укладывается Сынмину на грудь, сползая чуть ниже, — я не шутил. Как бы тебе помягче сказать… Я заявил на тебя свои права, я тебя укусил, и я потащу тебя завтра регистрировать брак, и теперь я даже сомневаюсь, что меня это остановит, если Джупик передумает. Ой, то есть я хотел сказал Пак Джинен-хенним. — Да понял я, можешь пиетет не разводить, — фыркает Сынмин. — Я тебя не отпущу, — сообщает Чанбин, — я серьезно. Я задушу любого альфу, который попытается заявить на тебя свои права. Я не шучу Сынмин, ты мой, и это реально больше не обсуждается. Я дал тебе шанс высказаться, а теперь… — Я же сказал, что согласен, — лениво тянет Сынмин, и его голос слабеет на конце, и он сонно зевает, — скорее всего, мне будет плохо ближайшие пару дней. Подавители надо или менять, или отменять, а это всегда морока. Ты будешь обо мне заботиться, м? Будешь охранять мой сон, залезать в гнездо, кормить вкусняшками? Ты не думай, что я самостоятельный, и что мне вот эти глупые омежьи инстинкты не свойственны. Я просто держался ради имиджа, Чанбин, но сейчас… я обращу на тебя все свои омежьи желания за все то время, с момента, когда я понял, что я влюбился в тебя, и это не проходит. — Звучит здорово, вообще-то, — улыбается Чанбин. — Ты просто не понимаешь, что тебя ждет. — Счастье? Взаимность? Упреки твоего отца и его наезды с целью проверить, все ли в порядке с его драгоценной бусинкой? Кстати, от Феликса ты съезжаешь сегодня же. — Собрался меня ревновать? — Собрался превентивно оградить группу от потасовок. К другим альфам ты не подходишь, глазки им не строишь, меня не бесишь. Ты замужний омега, Сынмин, привыкай вести тебя соответственно. — Эй! — Сынмин вдруг хохочет, и Чанбин улыбается, ощущая, как вибрирует чужая грудная клетка, — я ж отказаться могу! — Не-а, не можешь. Ты не слушал, что я говорил? Ты мой. Вон на тебе мое кольцо. — Ерунда это, а не кольцо. — Ну какое есть. Ты его нацепил и вон держишь до сих пор, так что это вполне считается. И твой отец дал добро на этот союз. Так что… кажется, мы теперь женаты, Сынмин-а. — Поверить не могу, — ворчит Сынмин, но на удивление больше не спорит. — Это звучит как ожившая мечта. Но раз сегодня никаких бумажек на руках у нас нет, давай насладимся нашим статусом? Сегодня мы влюбленные и мы любовники. Круто звучит. Я всегда тайно мечтал, что ты будешь моим любовником, Чанбин. — А я буду твоим мужем. Хорошо, что наши мечты сбываются по максимуму, не так ли? Осталось пережить завтрашней день и не быть задушенным твоим отцом в какой-нибудь подворотне. — Ты справишься, Чанбин, — мурлычет Сынмин, — файтин!

***

Он смотрит Сынмину в глаза. Секунду, две, три. Склоняет голову набок, а Сынмин весь вспыхивает краской, не выдерживает и отворачивается. — Я убью этого идиота! — рявкает Пак Джинен, — не было у вас ничего, да? Он развел меня как пацана, чтобы я дал ему согласие на этот цирк, а теперь… — А теперь уже все было, — хрипло и смущенно выдыхает Сынмин, потирая укушенную шею, — теперь уже реально поздно устраивать разборки. — Он тебя… Сынмин, как ты мог вообще? Как ты позволил этому… — Ну это же Чанбин, пап, — тихо ноет Сынмин, стараясь прикрывать лицо, чтобы никто его тут не узнал. Они вдвоем ожидают своей очереди на регистрацию брака, и Сынмин начинает нервничать без поддержки и присутствия Чанбина, — мы ведь о Чанбине говорим. И ты его знаешь. И меня знаешь. Если бы я сам не хотел, я бы в жизни ему к себе подобраться не позволил. — Но что это за безответственность! Знаешь, чего он мне наговорил? Что вы любовники уже кучу лет, и вот буквально завтра все о вас узнают, и это будет такой позор! Он меня обманул! Если бы он просто сказал, что глаз на тебя положил, я бы вышвырнул его взашей и Чану сказал работой его нагрузить, чтобы ерундой не занимался. А теперь… где он вообще? Как можно опаздывать на собственную регистрацию? Ты вообще уверен, что он придет? Вдруг он сладкое получил и свалил в закат? Сынмин-а, если это правда, я его собственными руками задушу, так вот и знай. И можешь не плакать потом и не умолять меня остановиться. — Ну успокойся, — Сынмин усмехается, вспоминая, сколько сообщений отправил ему Чанбин, и, судя по непрекращающейся вибрации телефона, продолжает писать прямо сейчас, — он поди самый шикарный букет выбирает и самое дорогое кольцо ищет. Приедет он, не беспокойся. Тем более, он никуда не опаздывает, это мы рано приехали. — Мне это все равно не нравится. — Я люблю его, — тихо говорит Сынмин, — и в каком-то смысле он прав. Если о нашем романе пойдут слухи, в первую очередь это негативно скажется на мне. А так… да, это нарушение всех правил компании, но моя репутация будет чиста. Разве это не то, о чем ты печешься больше всего? Да и Чанбин… он будет лучшим мужем, я тебе обещаю. — Хотелось бы такие обещания от него лично услышать, — ворчит Пак Джинен. — А если не будет, то я его с крыши нашего нового здания сброшу. Не за зря же мы его таким высоким строим. Вот, чтобы избавляться от ушлых альф, посмевших на мою бусинку глаз положить. — Ну пааап, — стонет Сынмин, — все будет в порядке, успокойся. — И если он тебе щенков заделает и карьеру твою сломает, я сломаю ему хребет, понял? — Прекрати! — пищит Сынмин, хватаясь за лицо и беспокойно пританцовывая на месте, а потом вздрагивает, когда чувствует знакомый запах, а еще шуршание упаковочной бумаги. Чанбин появляется сзади, и в его руках действительно огромный, буквально неприличных размеров букет, и вместе с ним его семья, и они все улыбаются так радостно, что Сынмин глупо хихикает и только дергает отца за рукав, чтобы тот не пошел претворять в жизнь свои угрозы с первой же секунды. — Раз уж… гм… так вышло, что регистрация брака у нас через пятнадцать минут, то я все равно хочу сделать это заранее, — тихо говорит Чанбин, вручает ему букет и вдруг встает на одно колено, — ты выйдешь за меня? — Этот вопрос мне надо задавать, умник, — ворчит Пак Джинен, а Сынмин отмахивается от него и пихает отцу в руки букет, загораживает от него Чанбина собой и тянет к тому руку, касаясь открытой коробочки с кольцом. — Конечно, выйду. Он протягивает руку, и Чанбин надевает на него кольцо, яркое, броское, помолвочное. Вряд ли он сможет носить его открыто, как и обручальные кольца, которые они наденут друг другу через несколько минут. Им придется скрываться. Нельзя будет никому рассказать. Этот брак буквально мера защиты на случай, если кто-то про них узнает, но, если нет, им точно не позволят признать этот брак официально. Пока нет. Но все же… — Нам нельзя будет носить кольца на пальцах, но, кажется, я кое-что придумал, — шепчет он Чанбину, когда тот поднимается на ноги, — ты же не потерял вторую сережку? Я про ту, что ты мне на палец вчера нацепил? Думаю, что я могу проколоть ухо и носить ее как аксессуар. Но на самом деле предложение ведь ты мне именно ею сделал. И я буду ее носить. В этом будет глубокий смысл и большая тайна. А ты можешь носить свою как парную мне. Вряд ли кто-то заметит, но при этом мы будем у всех на виду. — Разве тебе можно прокалывать уши? — шепчет Чанбин и косится на своих родителей, атакуемых главой их компании и по совместительству новым свекром. — Нет, но мне и с альфами спать нельзя было. И уж тем более замуж выходить. Как будто это не самое страшное нарушение, которое я себе позволю, — хихикает Сынмин, — папа будет в ярости, но он привыкнет. Главное, никаких детей в ближайшее время, а тот он нас реально сожрет. — Конечно, нет! Мы же разумные люди, пока что группа в приоритете! Чанбин улыбается, и Сынмин цепляется за его локоть и укладывает голову ему на плечо, томно и радостно вздыхая. Их ждут хлопоты, но это приносит радость и удовлетворение. Особенно то, что хоть ему и придется дальше прятаться от всего мира — от Чанбина он больше не будет прятаться никогда.

***

* Срочные новости: Пак Джинен покидает пост директора компании JYP Entertainment, чтобы сосредоточиться на своем творчестве. Срочные новости: Ким Сынмин нуждается в перерыве от групповой деятельности, чтобы залечить стрессовый перелом, полученный из-за накопившейся усталости после травмы ноги. На восстановление понадобится несколько месяцев. * — Вообще, он говорил, что скинет тебя с крыши, если ты мне ребенка заделаешь, — говорит Сынмин, с сомнением разглядывая, как его отец, уже бывший глава компании, воркует и перекладывает детские игрушки, а еще поправляет рюшечки над новой кроваткой, — а теперь он отказался от своего поста, чтобы воспитывать нашего ребенка, которого я смогу родить как раз в этот перерыв вызванный якобы осложнением травмы. Я в шоке, если честно. — Ну, — Чанбин улыбается, поглаживая его по спине, — начало года выдалось не сильно загруженным с точки зрения твоего появления на публике. Думаю, никто ничего не заметил, а пару последних месяцев ты проведешь дома, будешь строчить сообщения в баббл, а стафф будет публиковать давно записанный с тобой контент. Никто и не заметит. — Да, но отец… Он реально в восторге, а мы боялись ему говорить. — Все альфы такие, Сынмин. Они рычат и машут кулаками, а как им бэйбика покажешь, так сразу воркуют и умиляются. А для нас это неплохой вариант, на самом деле. Мы сможем сосредоточиться на карьере, а за ребенком присмотрят наши семьи. Мне кажется, так намного лучше, чем если бы мы избавились от него. Сынмин ойкает и дергается, а Пак Джинен грозно поворачивает голову к ним и сверкает глазами: — Что ты там сказал, Чанбин-и? Я не расслышал. Повтори, пожалуйста. — Я говорю, что вы станете прекрасным дедушкой, хенним, нашему ребенку очень повезло, — Чанбин вцепляется в руку Сынмина и старается спрятаться за него. — То-то же. Сынмин-а, золотце, подойди сюда. Папочка хочет потрогать твой животик и убедиться, что все в порядке. — Я в какой-то параллельной реальности, не иначе, — обреченно шепчет Сынмин и послушно идет вперед, позволяя отцу приложиться ухом к своему животу и радостно мурчать, чувствуя едва заметные толчки. Чанбин же старается слиться с интерьером и не отсвечивать, чувствуя, что если этого ребенка тоже воспитает Пак Джинен, то из него вырастет маленькая ехидная копия Сынмина. Это слегка пугает. И одновременно заставляет сердце затрепетать от восторга. — Хенним, а сколько внуков вы хотите? — радостно спрашивает Чанбин, чувствуя прилив смелости, — я вот всегда хотел большую семью и много детей. — Очень сложно иметь много детей, если ты лежишь с проломанной черепушкой, Чанбин-и, — сладким голосом выдыхает Пак Джинен, так и не отрываясь от живота Сынмина, — поэтому закатай губу и вали работать. Тоже мне, альфа-осеменитель! Я что говорил про ваши карьеры? Вот мою прелесть мне отдадите, и чтобы кроме нот, текстов песен и продаж альбомов ни о чем не думали! Иначе я вас расселю, группу разделю на юниты и на пару лет отправлю гастролировать в разные страны. — Но вы же больше не директор, у вас нет такой власти! — пугается Чанбин. — А ты попробуй проверить, Чанбин. Так все, брысь отсюда оба, мне еще здесь все надо доделать. У моей прелести должно быть все самое лучшее. Ее бестолковые родители явно это обеспечить не смогут. Он мурчит, продолжая порхать по комнате, а Сынмин быстро идет на выход и тащит желающего поспорить Чанбина за собой. — Нет, ну ты слышал! — Слышал, слышал. Не спорь с ним, Со Чанбин, и иди молча. И вообще, у нас теперь целибат. — Да за что мне это все! Я же альфа! Я твой муж! — Ну ты знал, на ком женился. И никто тебе не обещал, что будет легко. И вообще радуйся, а то он способы как тебя извести только последние пару месяц перестал мне присылать. Давай не будем его злить и будем вести себя хорошо. — Кошмар какой-то, если бы я знал, что все будет так… — То что бы ты сделал? — Сынмин притормаживает и смотрит грозно. В его неизменном огромном спортивном костюме так сразу и не поймешь, что животик уже приличный. — Прошел бы углубленные курсы по подготовке к стрессовым ситуациям, — бубнит Чанбин и берет его за руку, — твой батя надо мной доминирует, еще и ребенка моего себе заберет. Я буду рыдать ночами в подушку, Сынмин-а, так и знай. Если ты меня после этого разлюбишь… — Мы будем приезжать к нему каждый день, это же буквально в пяти минутах от нашей квартиры, — подкатывает глаза Сынмин, — да что с тобой? — Просто я люблю тебя, — тихо выговаривает Чанбин, — и ты беременный. И… я очень счастлив, понял? Просто пока поверить в свое счастье не могу. — Все будет в порядке, — улыбается вдруг Сынмин и обнимает его, мягко утыкаясь носом в шею, — отец воспитает из него задорного зубастого щенка, который будет портить нам жизнь. Будет классно. — Будет классно, — соглашается Чанбин, и осторожно касается чужих лопаток, вдыхает измененный запах и вдруг чувствует умиротворение. Все и правда складывается удачно. У них есть семья, их ребенок будет под присмотром, и группе пока что ничто не угрожает. И это действительно ощущается как счастье.

***