Жизнь в мгновение.

Осень 1948 года. Париж ещё не совсем оправился от войны, но уже учился дышать полной грудью. Город стряхивал с себя серую пыль, словно меняя траурное платье на что-то более светлое, пусть и с заплатками. В маленькой кондитерской на одной из французских улочек, пахло ванилью и тёплым хлебом — роскошью, которая ещё пару лет назад казалась несбыточной мечтой. Элайджа Майклсон сидел за столиком у окна, держа в руках чашку чёрного кофе, к которому так и не притронулся. Он наблюдал, как она запирает дверь изнутри, ловко управляясь с ключами. Мадлен. Мадемуазель Дюпон для покупателей, для него — Мадди. Ей было двадцать шесть, она была вдовой лётчика, сбитого под Верденом, и владелицей этой крошечной кондитерской, которую открыла на скудные сбережения и благодаря своему упрямству и терпению. — Устала? — спросил он, когда она подошла и обессиленно опустилась на стул напротив. — Мои ноги сейчас отвалятся, — выдохнула она, стягивая с ног туфли под столом. — Этот день длился целую вечность. Элайджа чуть заметно улыбнулся. Ему, прожившему тысячу лет, было забавно слышать такие жалобы от смертных, но в её устах это звучало не нытьём, а милой причудой. Он ценил в ней эту жизнь — бурную, настоящую, сиюминутную. — Тогда тебе нужен воздух, ужин и покой. Именно в таком порядке. — Ты всегда всё решаешь, — беззлобно заметила она, накидывая на плечи жакет. — Я просто предлагаю. У тебя всегда есть выбор. — мягко парировал он, протягивая ей руку, помогая подняться. Париж вечером был прекрасен. Он не был подсвечен электричеством так ярко, как это будет в будущем, но фонари бросали тёплые пятна на влажный после недавнего дождя булыжник. Они шли вдоль Сены. Элайджа, как всегда, безупречный в своём тёмном пальто, чуть сбавлял шаг, подстраиваясь под её усталую походку. Она взяла его под руку, и это простое движение было наполнено такой доверительной нежностью, что любой, кто видел их со стороны, мог бы позавидовать. — О чём ты думаешь, когда смотришь на воду? — спросила Мадлен, глядя на тёмную гладь реки. — О том, сколько всего она видела, — честно ответил Элайджа. — Сколько влюблённых целовались на этих мостах, сколько отчаявшихся искали в ней покой. Реки — хорошие хранители секретов. — А у тебя есть секреты, Элайджа? — она лукаво взглянула на него. — Миллион, дорогая. Но, к счастью для тебя, ни один из них не причинит тебе вреда. Она не стала давить. Это было одним из тех качеств, что привязывали его к ней сильнее, чем он мог себе позволить. Мадлен не требовала клятв, не искала правды, не пыталась залезть к нему в душу. Она просто принимала его заботу, его странности и его тихое, всепоглощающее внимание. Булку хлеба они купили у уличного торговца, который уже закрывал свою тележку. Элайджа настоял на том, чтобы заплатить втридорога, просто потому что торговец был стар и одинок. Мадлен молчала, но в её глазах светились одобрение и благодарность. Её квартирка находилась на верхнем этаже старого дома, куда вела узкая винтовая лестница. Пока она, тяжело преодолевала ступеньки, Элайджа шёл сзади, готовый подхватить её в любой момент. Квартира была маленькой, но невероятно уютной: скрипучий паркет, на окне — герань в горшке. И книги. Много книг, которые он приносил ей в прошлые визиты. — Наконец-то, — простонала она, скидывая жакет прямо на пол. Элайджа с молчаливой укоризной поднял его и аккуратно повесил на вешалку. — Не смотри на меня так, Майклсон. Это мой дом, и я буду разбрасывать вещи, где захочу. — Безусловно. Просто мне нравится наблюдать за хаосом, который ты называешь порядком. Она фыркнула и прошла на крошечную кухню, чиркнула спичкой, зажигая газовую плиту. Поставила чайник. Элайджа появился в дверном проёме, заполнив его собой. В этом маленьком пространстве он казался ещё более нездешним. И в то же время — домашним. — Иди сюда, — тихо позвала она, поворачиваясь к нему. Он шагнул вперёд, и она прильнула к нему, уткнувшись носом в грудь. Его руки легли ей на плечи, поглаживая уставшие мышцы. — Тяжёлый день? — его голос звучал как тёплый мёд. — Нет. Длинный. Они разные. Длинные дни тяжелее тяжёлых. Он понимал. За свою жизнь он видел тысячи длинных дней, растянувшихся в десятилетия одиночества. — Садись, — он мягко отстранил её и указал на единственный стул. — Я сделаю тебе чай. — Ты? — удивилась она. — Ты же почти никогда такое не пьёшь. — Это не значит, что я не умею заваривать чай, Мадлен. Сядь. Она подчинилась, с удовольствием наблюдая, как он, такой аристократичный, возится с её простой керамической кружкой. Элайджа заварил чай, нарезал хлеб тонкими ломтиками и достал из её скудных запасов немного сыра и масла, которые купил ещё утром. — Откуда? — удивилась она. — Я заходил сегодня на рынок. Подумал, что тебе будет приятно поужинать, не спускаясь вниз. Мадлен почувствовала, как к горлу подступает комок. Забота. Самая обычная, человеческая забота. После войны, после потери мужа, после лет одиночества, этот вампир (о чьей сущности она, конечно, не догадывалась, но чувствовала, что он больше чем простой человек) дарил ей то, чего она была лишена годами — ощущение, что она не одна. — Ты слишком хорош для этого мира, Элайджа, — тихо сказала она, отламывая кусочек хлеба. — Я далеко не хорош, — покачал он головой, садясь напротив. — Но ради тебя я стараюсь им быть. Она ела, а он смотрел. Это могло бы выглядеть жутко, если бы не безграничная нежность в его взгляде. Он словно пытался насытиться её жизнью, её теплом, румянцем на щеках. Когда она отставила пустую кружку, Элайджа поднялся и протянул ей руку. — Идём. — Куда? — Тебе нужно принять ванну, чтобы ноги не болели завтра. — Элайджа, я сама… — Я знаю. Но позволь мне позаботиться о тебе сегодня. В ванной комнате было тесно вдвоём. Пока лилась вода, он помог ей расстегнуть пуговицы на платье. Его длинные пальцы двигались медленно, почти церемонно. Когда платье упало на пол, она осталась обнаженна, стесняясь наготы при свете единственной тусклой лампочки. Элайджа встал у неё за спиной, положил руки на плечи и поцеловал в макушку. — Иди в воду, — прошептал он, отводя рукой выбившуюся прядь волос с её шеи. Она забралась в горячую воду, блаженно выдохнув. Элайджа сел на маленькую табуретку у края ванны, закатал рукава рубашки и, взяв мыло, начал осторожно намыливать её плечи. — Закрой глаза, — попросил он. Она подчинилась. Его прикосновения были невесомыми, но уверенными. Он массировал её шею, плечи, медленно спускаясь по рукам. Тёплая вода, пар и его руки создавали кокон абсолютного покоя. Мадлен млела, чувствуя, как уходит напряжение дня. Когда его ладони скользнули ниже, к груди, она вздрогнула, но не от холода, а от тока удовольствия, пронзившего тело. — Элайджа… — выдохнула она. — Тш-ш-ш, — его голос звучал у самого её уха, хотя он не приближался. — Расслабься. Его пальцы очерчивали контуры её тела под водой, невесомо касаясь сосков, отчего они твердели. Он не торопился, не требовал. Он дарил наслаждение. Медленно, чувственно, не пропуская ни единого такта. Когда вода начала остывать, он помог ей встать, закутал в огромное махровое полотенце, которого раньше здесь не было и на руках отнёс в спальню. Она лежала на кровати, ещё влажная, с раскрасневшейся кожей. Элайджа лёг рядом, поверх одеяла, не желая нарушать её невесомое состояние. — Повернись — попросил он. Она перевернулась на живот. Его руки снова принялись за работу: массировали поясницу, ягодицы, ноги. Каждое движение снимало усталость, но нагнетало другое, более глубокое томление. — Элайджа… — позвала она, поворачивая голову. — Иди ко мне. Не надо быть таким осторожным. Он посмотрел на неё. В полумраке спальни его глаза казались бездонными, древними, полными голода, который он так долго сдерживал. — Я боюсь причинить тебе боль, — признался он тихо. — Ты такая хрупкая. — Тогда сделай так, чтобы мне было приятно. Ты умеешь. Это прозвучало как вызов. И как мольба. Она сама потянулась к нему, расстёгивая пуговицы его рубашки. Элайджа перехватил инициативу, мягко, но властно опрокидывая её на спину. Его губы накрыли её рот — жадно, глубоко, вбирая её дыхание. Поцелуй длился вечность, пока она не начала задыхаться. — Ты помнишь, как дышать? — усмехнулся он, отрываясь от неё. — Кажется, я забыла. — Позволь мне научить тебя заново. Его поцелуи посыпались вниз: на шею, где билась жилка, на ключицы, на грудь. Он брал в рот её соски, по очереди, дразня языком, пока она не начинала выгибаться и тихо постанывать, вцепляясь пальцами в его волосы. В его ласке чувствовалась вековая опытность. Он знал женское тело лучше, чем она сама. Знал, где нажать, где задержаться, когда ускориться, а когда замереть, сводя с ума предвкушением. Его руки скользнули между её бёдер, раздвигая их. — Ты готова? — его шёпот обжёг кожу живота. — Да… пожалуйста, Элайджа… Он вошёл в неё медленно, плавно, заполняя до краёв. Она вскрикнула, вцепившись в его плечи. Он замер, давая ей привыкнуть, целуя мокрые дорожки слёз, выступивших на глазах. — Тише, маленькая. Я здесь. И начал двигаться. Размеренно, глубоко, в такт ударам её сердца. Каждое его движение отдавалось в ней вспышкой света. Она обвила его ногами, прижимая к себе, царапая спину. Он не сдерживал силы, но контролировал каждое своё движение, чтобы не сорваться, не поддаться животному голоду, который требовал взять её жёстче, быстрее. Мир сузился до их тел, до влажной кожи, до прерывистого дыхания и тихих стонов. Когда она достигла пика, выгнувшись дугой и закричав, он позволил себе последовать за ней, уткнувшись лицом в её плечо, содрогаясь от долгожданной разрядки. Они лежали в тишине, сплетённые телами. Мадлен тяжело дышала, проводя пальцами по его груди. Элайджа, приподнявшись на локте, смотрел на неё. Тьма в его глазах рассеялась, уступив место безграничной нежности. — Ты невероятна, — прошептал он. — Ты просто хочешь льстить мне — улыбнулась она устало. — Нет. Я просто хочу запомнить этот момент навсегда. Он лёг рядом, притянул её к себе, укрывая одеялом. Она мгновенно задремала, утомлённая и счастливая. А Элайджа смотрел в потолок, слушая её ровное дыхание и биение её сердца — такое быстрое, такое уязвимое. За окном пропела ночная птица. Где-то вдалеке раздался смех запоздалых прохожих. Элайджа поцеловал спящую женщину в висок. — Спи, Мадди, — прошептал он. — Я буду рядом. Это была самая малость, что он мог сделать для своей маленькой, тёплой женщины. И он будет делать это снова и снова, пока она позволяет ему оставаться.