Жизнь в мгновение.

Венеция, 1697 год. Карнавал длился уже вторую неделю, и город на воде сошёл с ума. Каналы отражали тысячи огней, маски скрывали лица, а дозволенные границы приличий раздвинулись настолько, что даже самые благочестивые матроны позволяли себе то, о чём в обычное время не решились бы и подумать. Виоланта Джустиниани была одной из тех, для кого карнавал был не праздником, а стихией. В свои семнадцать лет она уже успела прослыть самой дерзкой девушкой Венеции. Дочь обедневшего дожа, она компенсировала отсутствие приданого избытком остроумия и полным пренебрежением к приличиям. Её отец, старый сенатор, давно махнул на неё рукой, предоставив своей единственной наследнице прожигать жизнь в надежде, что она всё же найдёт богатого мужа, который закроет глаза на её выходки. Виоланта не искала мужа. Она искала развлечений. — Ты видела его? — спросила её кузина Бьянка, когда они стояли на мосту Риальто, глядя на проплывающие гондолы. — Того синьора, который появился вчера у дожа? Говорят, он из Флоренции, но никто не знает его семьи. — Я видела, — Виоланта поправила маску, изображавшую лисицу. — Он скучен. Стоит в углу, смотрит на всех, как будто мы мыши, а он кот, который не решился, стоит ли нас есть. — Он красив, и богат— мечтательно протянула Бьянка. — Красота — это скучно, — отрезала Виоланта. — Я и сама не бедна, а если бы я хотела красивого мужчину, я бы купила статую. Но она всё же пошла на приём к дожу, где, как было известно, появится загадочный синьор. Элайджа Майклсон, представленный венецианцам как синьор дель Монте, торговец шелками из Флоренции, стоял у окна и смотрел на канал. Его чёрный бархатный камзол, безупречное кружево и полное отсутствие маски (он не носил её) выделяли его среди пёстрой толпы. Он не пил, не танцевал, не сплетничал. Он просто стоял, и в этом стоянии было что-то такое, что заставляло дам шептаться, а мужчин хмуриться. Виоланта подошла к нему с той самоуверенностью, которую могла себе позволить только девушка, чьё имя было достаточно старым, чтобы простить ей любую дерзость. — Синьор дель Монте, — сказала она, не делая реверанса, — вы, должно быть, ужасно скучаете. Или вы так наслаждаетесь видом, что не замечаете никого вокруг? Он повернулся к ней, и она впервые увидела его глаза — серые, холодные, с оттенком, который она не могла определить. Он смотрел на неё так, словно она была забавной безделушкой, которую он нашёл на полу. — Синьорина, — он чуть склонил голову, — я наслаждаюсь тишиной. В Венеции её так мало. — Вы нашли тишину на приёме у дожа? — она рассмеялась, звонко и вызывающе. — Вы, должно быть, плохо искали. — Я нашёл её в вашем приближении? — он приподнял бровь, и в этом жесте было что-то, что заставило её на мгновение растеряться. Но только на мгновение. — Вы дерзки, синьор. — Я честен. Это в Венеции одно и то же. Она шагнула ближе, чувствуя, как её щёки начинают гореть под маской. Она привыкла, что мужчины таяли от её улыбки, но этот… этот смотрел на неё так, будто она была ребёнком, который пристаёт к взрослому. — Вы не танцуете? — спросила она, меняя тактику. — Не умею, — ответил он с лёгкой улыбкой, которая не затронула его глаз. — Вам стоит научиться. В Венеции это необходимо. — Зачем? — он склонил голову. — Чтобы кружить девушек в зале, пока их матери считают мои дукаты? — А у вас есть дукаты? — она улыбнулась, сверкнув глазами. — Достаточно, чтобы не нуждаться в том, чтобы меня считали, — ответил он, и в его голосе впервые проскользнула сталь. Виоланта почувствовала укол. Ей отказали. Ей, перед которой заискивали самые богатые купцы, отказали так же легко, как отказывают назойливой мухе. Это было невыносимо. И невероятно интересно. — Вы всегда такой? — спросила она, не отступая. — Какой? — Надменным. — Я бы сказал, терпеливым, — он перевёл взгляд на окно, давая понять, что разговор окончен. — Всего доброго, синьорина. Она ушла, кипя от злости. Но это был только первый раунд. Виоланта начала охоту. Она появлялась везде, где бывал он. На утренних мессах (она не была в церкви с прошлого карнавала), на прогулках в гондолах (она терпеть не могла гондолы), на приёмах у самых скучных сенаторов, куда она никогда раньше не заглядывала. Она заговаривала с ним, бросала ему вызовы, приглашала его на прогулки (он отказывался), рассказывала последние сплетни (он слушал с вежливым интересом, но не участвовал), пыталась заставить его рассмеяться (он улыбался — той самой лёгкой, невесомой улыбкой, которая сводила её с ума). Он был безупречно вежлив. Всегда. И это было самым унизительным. Он смотрел на неё с той же снисходительной усмешкой, с какой смотрят на котёнка, который пытается поймать свой хвост. — Синьорина Джустиниани, вы сегодня особенно остроумны, — говорил он, когда она отпускала какую-нибудь колкость. — Ваш отец, должно быть, гордится вами. — Мой отец гордится только своей коллекцией картин, — бросала она в ответ. — Тогда картинам очень повезло, что у них такая снисходительная соперница. Она ненавидела его за это спокойствие. Ненавидела и — это она признавала только глубоко в себе, — хотела его внимания так, как не хотела ничего в своей жизни. Это было смешно. Она, которая могла иметь любого мужчину в Венеции, добивалась взгляда этого флорентийца, который смотрел на неё как на забавного, но утомительного ребёнка. Однажды она застала его в саду палаццо Гримани, где он разглядывал статую Нептуна. Вечер был тёплым, пахло жасмином и морем, и огни карнавала отражались в чёрной воде канала. — Вы всегда гуляете в одиночестве, синьор? — спросила она, подходя ближе. — Это не опасно в таком городе? — Для кого, синьорина? — он не обернулся. — Для меня или для тех, кто мог бы на меня напасть? — Вы самоуверенны. — Я реалистичен. Венецианские разбойники предпочитают тех, кто носит больше золота и меньше ума. Она подошла почти вплотную и встала рядом, тоже глядя на статую. Она понятия не имела, почему этот Нептун так его заинтересовал, но сейчас это было не важно. — Почему вы избегаете меня? — спросила она прямо, отбрасывая все светские условности. Он наконец повернулся. В сумерках его лицо казалось вырезанным из старого мрамора, а глаза — ещё более холодными. Но в глубине их мерцало что-то, чего она не могла разобрать. — Я не избегаю вас, синьорина. Я просто не поощряю то, что не должно иметь продолжения. — А что не должно иметь продолжения? — Ваше… — он чуть запнулся, подбирая слово, — ваше любопытство. Вы молоды, красивы, привыкли получать желаемое. Но я не игрушка, которую можно положить в карман, когда надоест играть. Она вспыхнула. Ей было семнадцать, она была дочерью дожа, и никто никогда не говорил с ней так. — Я никогда не считала вас игрушкой. — Нет? — он чуть приподнял бровь. — А чем же я для вас являюсь? Развлечением? Способом скоротать время, пока вы ждёте, когда какой-нибудь богатый купец сделает вам предложение? — Мне не нужны богатые купцы! — выпалила она, сжимая кулаки. — Мне нужны вы! Она сказала это. Сказала вслух, на этом тёмном мосту, в городе, где за каждым углом прятались сплетники. Она сказала это, и ей стало одновременно страшно и легко. Элайджа смотрел на неё долго. Очень долго. В саду было тихо, только вода плескалась о камни, и где-то вдали играла музыка. — Вы не знаете, чего хотите, — сказал он наконец, и в его голосе не было насмешки. Была странная, почти отеческая усталость. — Вы играете в игру, правила которой вам неведомы. Вы думаете, что хотите меня, но вы хотите приключения. Вы хотите истории, которую сможете рассказывать своим внукам. Но я не история, синьорина. Я… слишком сложен для истории. — Тогда объясните мне, — она шагнула к нему, и на этот раз он не отступил. — Объясните, что я делаю не так. Почему вы смотрите на меня как на… как на… — Как на ребёнка? — закончил он за неё. — Да! — она почти кричала, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец брызнули из глаз. — Я не ребёнок! Мне семнадцать, я управляю домом своего отца, я веду переговоры с купцами, я… я… Она всхлипнула и замолчала, уткнувшись лицом в ладони. Это было ужасно. Она, которая никогда не плакала, которая смеялась над всеми неудачами, стояла сейчас перед этим невозможным мужчиной и плакала, как девчонка. Она почувствовала, как его рука легла ей на плечо. Холодная, но странно успокаивающая. — Виоланта, — сказал он, и её имя в его устах прозвучало иначе — не как имя ребёнка, а как название чего-то ценного, — я смотрел на вас как на ребёнка, потому что вы вели себя как ребёнок. Вы бросались на меня, как на крепость, которую нужно взять любой ценой. Вы не спрашивали, чего хочу я. Вы хотели победить. Она подняла голову, вытирая слёзы рукавом. Его лицо было серьёзным, и в его глазах не было насмешки. — А чего хотите вы? — спросила она тихо. Он помолчал, и она чувствовала, как его пальцы сжимают её плечо. — Я хочу, чтобы вы перестали играть, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы вы поняли, что если вы войдёте в мою жизнь, обратного пути не будет. Я не из тех, кто играет в светские игры. Я… сложный человек, Виоланта. У меня есть тайны, которые вы, возможно, не захотите знать. И есть желания, которые вы не сможете понять. — Тогда покажите мне, — прошептала она. — Покажите мне свои желания. Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом его рука скользнула с её плеча на затылок, и он поцеловал её. Это было не похоже на те поцелуи, которые она знала — жадные, торопливые, которыми её угощали молодые купцы в надежде на её приданое. Его губы были холодными, но в этом холоде была такая глубина, что она забыла, как дышать. Он целовал её медленно, властно, как мужчина, который знает, что она никуда не денется, и она таяла в его руках, цепляясь за его камзол, чтобы не упасть. Когда он оторвался, она стояла, тяжело дыша, с кружащейся головой. — Вот что я хочу, — сказал он, и в его голосе появилась хрипотца, которой она раньше не слышала. — Но не здесь и не сейчас. Не на виду у всего карнавала. — Тогда где? — спросила она, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Мои покои. Завтра. В час, когда карнавал затихает, а все добрые венецианцы спят, — он отпустил её, и она почувствовала, как холод уходит, оставляя на коже след. — Если вы придёте, я перестану смотреть на вас как на ребёнка. Но если вы не готовы… — Я приду, — перебила она, не дав ему закончить. Он чуть улыбнулся — той самой странной улыбкой, которую она так хотела увидеть. — Тогда до завтра, синьорина. Он поклонился и ушёл, оставив её стоять на мосту, с пылающими щеками и чувством, которого она никогда не испытывала. Она пришла. На следующую ночь, когда Венеция затихла после очередного дня карнавального безумства, Виоланта прокралась в палаццо, где снимал комнаты синьор дель Монте. Она была без маски, в простом тёмном платье без кружев и украшений, и впервые в жизни чувствовала себя не дочерью дожа, не охотницей за приключениями, а просто женщиной, идущей к мужчине. Он открыл дверь сам, без слуг. На нём была простая белая рубашка, распахнутая на груди, и чёрные штаны. Он не носил парика, и его тёмные волосы были слегка растрёпаны, отчего он выглядел моложе и опаснее. — Вы пришли, — сказал он, отступая в сторону, пропуская её. — Я обещала, — ответила она, переступая порог. Его покои были обставлены просто, но со вкусом — тяжёлые портьеры, старые книги на столе, камин, в котором горел огонь. Ничего лишнего. Она заметила, что на столе нет еды, но не придала этому значения. Он закрыл дверь и повернулся к ней. В свете камина его лицо казалось золотым, а глаза — почти чёрными. — Последний раз спрашиваю, — сказал он. — Вы уверены? — Я никогда ни в чём не была так уверена, — ответила она. Он подошёл к ней, и она не отступила. Его рука коснулась её щеки, холодная, как всегда, и она прижалась к этой ладони, чувствуя, как её сердце бьётся всё быстрее. — Вы дрожите, — заметил он. — Это не от страха. — Я знаю. Он наклонился и поцеловал её, но на этот раз иначе. Медленнее, глубже, исследуя. Его язык скользнул в её рот, и она застонала, вцепившись в его рубашку. Он пах ладаном и старыми книгами, и в этом запахе было что-то, от чего у неё кружилась голова. Он расстегнул её платье — медленно, пуговица за пуговицей, и она чувствовала, как его пальцы касаются её спины, холодные, но такие уверенные. Когда платье упало на пол, и она осталась в одной тонкой сорочке, он отстранился и посмотрел на неё. — Вы прекрасны, — сказал он, и в его голосе не было лести. Было удивление, как будто он действительно не ожидал этого. — Вы тоже, — ответила она, и он чуть улыбнулся. Он подхватил её на руки, легко, словно она ничего не весила, и отнёс к кровати. Опустил на тёмные шёлковые простыни и навис сверху, опираясь на руки. — Вы знаете, что будет дальше? — спросил он. — Догадываюсь, — она провела рукой по его груди, чувствуя под рубашкой гладкую, холодную кожу. — Но я хочу, чтобы вы показали мне. Он снял с неё сорочку одним движением, и она осталась обнажённой перед ним. Она хотела прикрыться — инстинкт, воспитанный годами стыда, — но он не дал, убрав её руки. — Не надо, — сказал он, и в его голосе была такая нежность, что у неё защипало глаза. — Вы красивы. Не прячьтесь. Он провёл рукой по её животу, по рёбрам, по груди, и она выгнулась под его пальцами, чувствуя, как по телу разливается жар. Его пальцы были холодными, и этот контраст сводил её с ума. Он наклонился и поцеловал её шею, спускаясь ниже, к ключицам, к груди. Когда его губы коснулись её соска, она вскрикнула, вцепившись в его волосы. Он улыбнулся, не отрываясь, и она чувствовала эту улыбку на своей коже. — Вы не представляете, как давно я этого хотел, — прошептал он, поднимая голову. — Тогда почему вы ждали? — Потому что вы были ребёнком. — Он поцеловал её в уголок губ. — А теперь вы — моя женщина. Слова ударили её сильнее любого поцелуя. Моя женщина. Она почувствовала, как что-то переворачивается внутри, как её тело становится невесомым. Он раздвинул её бёдра, и она почувствовала его пальцы там, где её никто никогда не касался. Она вскрикнула, но не от боли — от неожиданности, от того, как это было правильно. — Расслабься, — прошептал он. — Я не сделаю тебе больно. Он двигался медленно, осторожно, и она чувствовала, как её тело открывается ему, как тает под его пальцами. Когда он вошёл в неё, она замерла на секунду, привыкая к ощущению, но боль была не такой сильной, как ей рассказывали подруги. А потом боль ушла, и осталось только он — заполняющий её, двигающийся внутри неё, и она слышала свой голос, но не узнавала его. Он двигался медленно, глубоко, и смотрел на неё. В его глазах не было ни насмешки, ни снисходительности. Там было что-то, от чего её сердце сжималось — желание, и не только физическое. Он хотел её всю. Без остатка. Она обхватила его ногами, прижимая ближе, и он застонал — тихо, сдавленно, как человек, который привык сдерживаться, но больше не может. Он ускорился, и мир вокруг перестал существовать. Не было Венеции, не было карнавала, не было её гордости и её страха. Был только он — холодный, невозможный, чужой — и её тело, которое горело под ним. Она кончила с криком, вцепившись в его плечи, и он последовал за ней, содрогаясь, уткнувшись лицом в её волосы. Они лежали в темноте. Камин догорал, отбрасывая красные блики на потолок. Она чувствовала его вес на себе, его холодное дыхание на своей шее, и это было самое уютное чувство, которое она испытала за всю жизнь. — Ты плачешь? — спросил он, поднимая голову. — Нет, — она улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Это просто… я не знала, что так бывает. Он вытер её слёзы большим пальцем, и его лицо было серьёзным. — Теперь ты знаешь, — сказал он. Он перекатился на бок, притягивая её к себе, и она уткнулась носом в его грудь, слушая тишину там, где должно было биться сердце. На секунду ей показалось это странным, но она отбросила мысль — наверное, от усталости ей всё чудится. — Ты не спишь? — спросила она, чувствуя, как веки тяжелеют. — Я никогда не сплю, — ответил он, и в его голосе была лёгкая усмешка. — Но ты спи. Я посторожу твой сон. — Обещаешь? — Обещаю. Она заснула, а он смотрел на неё — на её растрёпанные волосы, на раскрасневшиеся щёки, на следы его укусов на её плечах (он не пил её кровь, только оставлял отметины, чтобы помнила). Она была такой юной, такой самоуверенной, такой живой. Он не рассказал ей правды. Не сказал, что он старше её города, что он пьёт кровь, чтобы жить, что он убивал больше людей, чем она видела за свои семнадцать лет. Он хотел, чтобы хотя бы одна женщина смотрела на него без страха. Хотя бы одна ночь была просто ночью. Она пошевелилась во сне, прижимаясь ближе, и он обнял её крепче. — Спи, Виоланта, — прошептал он. — Завтра будет новый день. Но сегодня ты моя. За окном канала плескалась вода, и где-то вдали пел гондольер. Элайджа смотрел на спящую девушку и думал о том, что, возможно, в этой женщине, которая бросила ему вызов и выиграла, он нашёл нечто, ради чего стоило помнить, что такое быть живым. Он поцеловал её в лоб, и она улыбнулась во сне. Он не знал, сколько это продлится. Но сейчас, в эту ночь, когда Венеция спала после очередного дня карнавала, он позволил себе быть просто мужчиной, который держал в объятиях женщину, которая выбрала его сама. Без тайн. Без страха. Без правды, которая могла бы всё разрушить. И этого было достаточно.