Нелётная

Ещё одна, на сегодня уже последняя, затяжка пробирает сознание будто ток и першит в горле. Бычок, безобразно пепелясь, падает на асфальт даже без намека на промах мимо урны -- отвратительная привычка плевать на всё и всех, образовавшаяся за время общения с Егором. Или просто нервная рассеянность. Так или иначе, многого, что Дане приходилось делать сейчас, он бы раньше себе позволить не мог. Как, например, бездумно или даже откровенно тупо подражать блондинистому ублюдку, намеренно глотать язык, не давать ясности в ответах и стараться убедить себя, что всеми этими действиями ему хуже. Хуже, чем тебе. Было время жили оба внутри неимоверных глупостей, и Даня об этом отчаянно жалел, пока садился в белый салон вызывающе дорогой машины. Жалел--то скорее о том, что эти глупости из определенного промежутка жизни не перестали просачиваться в адекватность, в здравость и независимость Даниной мысли. Но сам хозяин этих мыслей уже находился там, где находился, будто виновато уводил взгляд от просящих голубых глаз водителя и поджимал губы, незаметно кивая в качестве приветствия. — Не опаздываешь? — решив так же опустить все формальности, спросил Егор. Дане захотелось съязвить. Кто он, чтобы ограничивать и цензурировать себя? — Если бы я опаздывал, я бы сел в любую машину, но только не твою. — выдохнул Даня, небрежно забрасывая рюкзак на задние сиденья. Следующие пять минут продолжилось молчание. Всем своим видом Данила явно показывал пренебрежение и неприязнь к сложившейся ситуации: молча пялил в окно, в своей голове проводя соревнования по скорости капель, скатывающихся вниз, и не смотрел на попутчика ни краем глаза, ни в отражении. Дане определенно льстило, но одновременно с этим просто сжимал, словно в кулак, сердце тот факт, что Булаткин всё знал. Знал, что Даня неожиданно остался в Москве оторванным от команды. Знал, когда у него рейс. Знал, что Даня не откажется от предложения “подвезти”, мол “такси много запросит”. Не откажется ровно в той же степени, в которой и не согласится. — Макс, Алина... — попытавшись вспомнить хотя бы еще одного члена даниной команды, о которых еще несколько месяцев назад Данька мог оживленно и заинтересованно рассказывать, Егор принял поражение и неловко продолжил, не отвлекаясь от дороги ни на что, кроме спидометра. Он старался не превышать выдуманное для себя ограничение по оптимальному километру за минуту, чтобы неподозрительно подольше задержать Данилу подольше, — они уже в Петербурге, да? В унисон скрипу дворников по мокрому лобовому стеклу, Поперечный тихо утвердительно промычал. И, наверняка, не ври он себе хотя бы сейчас — сам и не обратил бы на это внимания. Не стал бы тревожно думать, что Егор мог не услышать, а вследствие, воспринять игнорирование как грубость. Прокашлявшись, Даня повторил свой ответ вслух. Остановившись на светофоре, Егор спустил окна, протер зеркало от воды и пыли со своей стороны тряпочкой и посмотрел на Даню. Наверное, в машине не было бы такого напряжения, если бы они всегда понимали друг друга так — без слов. Данила молча забрал тряпку и повторил егоровы движения уже со своей стороны. Это были те считанные пять секунд, в которые без зазрений оставшейся гордости Булаткину предстал весь Данин уставший вид. Да, он был как никогда аккуратно выбрит, уложен сильно заранее до концерта и одет в непривычно выглаженный привычный худак. Но за последние месяцы отношений в глазах Егора сформировалось достаточно насмотренности, чтобы видеть усталость в сжатых в кулак пальцах на одной руке, а тревогу — в слишком правильном дыхании через грудь, а не живот. На мгновенье, глядя в отблеск потолочной лампочки в рыжих прядях Дани, Егору даже грязный московский воздух, сквозняком перебирающий эти ненавистные и любимые волосы, показался невероятно мягким, свежим и, противоречиво, немного табачным, как в лучшее Петербургское утро. Утро, в котором мысль о том, чтобы собственноручно взъерошить Данькины волосы кажется примитивной на уровне рефлекса, не достойного ресурсов организма на обдумывание. Утро, в котором пока Даня жмурится от золотистых лучей солнца, падающих ему в глаза, Егор вытягивает из его пальцев недокуренную сигарету и целует Даню даже для самого себя неожиданно мягко, одновременно с тем туша окурок и скидывая в пепельницу. Утро, в котором данины глаза будут непозволительно переполнены доверием и надеждой, а егоровы — небезопасно искренни. — Наверное лучше я тебе скажу, что через три секунды зеленый, чем тебе засигналит полполосы, — ворвалось Даниным голосом в сознание Егора, тут же заставив вернуть затуманенный взгляд на дорогу. Тяжелые и крупные капли дождя сбили всяческие ностальгические мысли из головы Булаткина, но сквозняком, кажется, слетели к Дане. Однако вид прогибающихся под силой ветра деревьев, шустро перебирающих блестящие зелёные ветки, и затягивающегося свинцом тучного неба, уже сверкающего вдалеке, заставили поверить, что не так уж это в самом деле важно. Ведь, в конце концов, если быть дохуя романтиком, можно вспомнить и рэп, и грубость, и скупость? Высказать всё это вслух пятый раз? Повздыхать и обиженно, со злостью, поязвить друг-дружке по телефону? Дворники стали справляться с ливнем отвратительно плохо. Набрав побольше воздуха в легкие, Даня предпринял попытку выстроить из себя человека. — Ты обычно в конце недели, важный весь, в заботах. Даже в гости, бывало, не заехать. Что сегодня? — заминаясь и вертя в руках телефон, самым безразличным из своих тонов спросил Поперечный, искоса всё-таки смотря на некогда родной профиль. Губы Егора тронуло подобие на улыбку, пальцы чуть сменили хват руля, и Булаткин сам даже немного забылся, не понял сразу, что это был взаправду вопрос. — Ты знаешь, я привык действовать на полной скорости, а тут все попинывают немного... — выпалил он довольно откровенно для себя и тут же снова вернулся сознанием в бьющую под дых реальность, где в ответ на такое Даня попросил только ускориться, “раз привык”. На улице, кажется, разыгрывалась совсем буря, срывая с людей капюшоны и кепки, выворачивая зонты наизнанку и затапливая редкие узкие московские проходы между домами так быстро, что ливневки не помогали. Даня забоялся за рейс.

“В связи с погодными условиями рейс SU-6807 задержан до

04:21 0#:0#:1# МСК”

Лучше бы боялся за силу своего слова. — Так ты отдыхаешь щас, получается? — Отдохнёшь тут. Город оставался всё дальше и дальше, переставали в окошко виднеться новостройки, так что перед глазами оставалось только полупустое шоссе, окруженное темным хвойным лесом. Дождь, усилившийся до ливня, словно сдавливал машину со всех сторон, тесня её пассажиров и делая обстановку немного интимнее дозволенного. — Скатался бы в Питер, отдохнул от душных душных понтов вечных. — Это ты меня приглашаешь? — Ни в коем случае. Это я по-дружески советую. Меня ты в Москве в свой режим вписать не мог, чего говорить про.. — Даня смолк. Да, за поездку он уже ни раз вспоминал и воротил в своей голове все эти мысли о прошлом так же, как ветер разносил Москву и безжалостно задерживал рейсы в аэропорту, но чем дольше длилась эта пытка неразорванной привязанностью и смол-толками с сумасшедшим количеством недосказанностей, тем сложнее становилось держаться тем же ледяным и бесчувственным упырем, которого, сам того не желая, из Дани сотворил Егор. Он и взаправду бы хотел видеть Булаткина там, да что уж, он был бы рад, но так тянет в душе обида на себя, что всё-таки не смог, что всё-таки зависим от Егора не меньше, чем от сигарет. Хотя и курил девяносто процентов разов именно когда он видел. Ещё лучше, чтоб чувствовал. Верх — чтоб закатывал глаза и начинал нравоучать. Отчего-то по жизни невзлюбив подземный паркинг, Егор привычно встал близ терминала B. — Рейс задерживают, — решился-таки поделиться новостью Даня, о которой еще полчаса назад бы не сказал ни слова. — До утра почти, ну из-за погоды, все дела. Будь Данила язычником, ну или хотя бы романтиком, точно решил бы, что разворачивающаяся гроза и бушующий ливень на сегодняшний день назначены исключительно кем-то свыше, кто явно понимает, что всю гниль, засевшую в рыжей голове, по-хорошему — начисто смыть. Но пока единственное, чего непогода лишила Поперечного, так это, наверное, рассудка. Егор не помнил, когда еще в своей жизни принимал решения настолько бездумно, но это Данины глаза подействовали гипнотически, отчего он и решил взять себе билет на последний ряд того же рейса. Чёрт с его задержанием. Не задержали бы их, беспардонно цепляющихся друг за друга и целующихся в первом же туалете аэропорта, где Егор старался быть сдержанным, но жадность губительна, а Даня просто старался. Наверное, старался не сломать момент, и отдаться, и взять Булаткина настолько полно, насколько позволял недолгий момент принятия и смирения. В будущем они узнают, что и Даня не такой стеснительный, чтобы не попросить незнакомую женщину уступить ей соседнее место с тем, которое было куплено Егором совсем накануне. А ещё немного позже — что как бы Булаткин не стелил, он тот еще пассажир. Всё что было — миражи.