Тени прошлого

            Момент, когда техника мирового разреза делит на две части сильнейшего шамана современности, он запомнит надолго. Кровь скатывается по усталому, замученному и застывшему навеки вечные лицу, она вытыкает из приоткрытого рта, из обрубленной руки, из живота, откуда вываливаются кишки. Она везде. Это мерзкое зрелище, но оно настолько сильно насыщает Короля проклятий, что тот с каким-то странным обожанием и восторгом смотрит на замершие ноги, которые ещё не упали в отличие от верхней части Сатору. Он давно не получал такого интересного, захватывающего боя, тело невольно дрожит ни то от нанесенного урона, ни то от перевозбуждения и адреналина после такой изысканной битвы. Они знатно постарались — сам Сукуна потрепан, восстанавливается медленного, но тем не менее он смотрит на труп шамана, который ценой жизни до последнего храбро защищал магический мир и людей.             Кровь медленно растекается по холодному разрушенному после битвы асфальту, образуя причудливый узор, напоминающий последние судороги жизни. Приходит тишина. Не просто отсутствие звука, а глубокая, всепоглощающая тишина, в которой замирает само время. Рёмен прислушивается к этому молчанию, и в нем он услышит музыку своей победы — тихую, торжественную, исполненную горькой сладости.             Тот, кого называли Избранным, Предсказанным, Спасителем — лежит у его ног. Все убеждения, все надежды, все молитвы — обратились в прах.             Удовлетворение разливается по жилам теплой волной, наполняя каждую клетку тела. Эмоций много: среди них даже гордость за противника, ведь он сражался не как слепой исполнитель чужой воли, а как мастер. Каждый удар выверен, каждый блок — рассчитан, каждый магический всплеск — направлен с хирургической точностью.             Что-то внутри нашептывало, что мир теперь стал беднее. Что яркое пламя, которое пыталось противостоять тьме, было слишком красивым, чтобы его гасить.             Сукуна поднимает голову и окидывает взглядом других шаманов. В тени руин, за решетчатыми, в потайных нишах, в отведенных для раненных зон — повсюду свидетели. Надежда покидает их. Не сразу, не в одно мгновение — это процесс, медленный и неумолимый, как закат. Лица застывают в масках неверия. Этого не может быть. Не должно быть. Кто-то ждал, что тело пошевелится. Что свет вернется в глаза. Что это ловушка, хитрый план, часть великой стратегии.             Осознание к ним приходит медленно, как холод, пробирающийся сквозь одежду зимней ночью. Сначала в глазах появляется понимание. Потом плечи опускаются. Потом дыхание становится поверхностным, прерывистым.             Многое в своей жизни Рёмен делал веселья ради, ему нравилось мучить, пытать и получать достойные битвы. Он любил отмечать хорошие приемы, хвалить своих невинных жертв, зная, что ничего более их не ждет — смерть в одиночестве, а потом оплакивание близкими людьми. Давал им возможность напоследок почувствовать себя достойными, значимыми, ценными для мира шаманов — это признание вызывало немыслимую гордость, легкую улыбку, ведь сам Король похвалил их мастерство. Вот только потом была звенящая пустота от последнего удара, она медленно парализовала тело и постепенно, как самый проворный убийца, отнимала жизнь.             Сейчас же Рёмен понимал, что после возвращения к жизни этот бой был действительно как глоток свежего воздуха — стоило вернуться лишь ради этого, ради возможности хорошо развлечься и понять, что соперник выложился на полную. Были ли они действительно врагами? Вряд ли. Сукуна в целом воспринимал Сатору как сильнейшего этого нового времени, как того, кто искусно овладел сложной техникой и был великолепным противником. Возможно, в ином случае, в совершенно другом мире они бы могли стать товарищами, но волей судьбы в этом мире их ждал прискорбный конец.                   — Это был достойный бой, Сатору Годжо. Я не забуду тебя никогда…             Вообще-то Сатору хотелось в своё время покоя, умиротворения и прекрасного отдыха: пляж, море, легкие, ласкающие тело волны, веселые крики друзей — ни мучительные, которые ему доводилось слышать неоднократно. Он помнит, как оказался тогда в зоне ожидания рейса, помнит, как его ждали друзья, как они с трепетом и радостью принимали его в свою компанию, пустующую без него. Он смотрел тогда на их юные, не тронутые временем и тяжелой судьбой лица и чувствовал такое приятное спокойствие, разливающееся по венам. Они ждали его не просто так, а чтобы выбрать самый верный путь: покой или перерождение, готовое стать новой главой. Последнее выбирать всем было страшно, вдруг жизнь раскидает их в разные углы мира, в разные миры, времена, и эта встреча станет последней.             В этом всёмм ощущалась бесконечность. Не та, что он создавал своими техниками — ограниченная, управляемая, подчиненная воле. А настоящая. Абсолютная. Всеобъемлющая. Сатору Годжо стоял — или, скорее, существовал — в пространстве без координат. Ни света, ни тьмы. Ни тепло, ни холодно. Просто… бытие.             Годжо смотрел на друзей, а его разум, всегда работавший на сверхскоростях, даже здесь, в небытии, анализировал. Покой — логичный выбор. Он устал. Не физически — душевно. Каждая смерть коллеги, каждый провал, каждое «не смог» — оставляли шрамы. Глубже, чем любые физические раны. Покой означал бы конец боли. Настоящий, окончательный.             Но что такое покой для него? Для существа, чья суть — движение, вызов, рост? Не станет ли вечный покой тюрьмой? Красивой, комфортной, но тюрьмой?             Возможно переродиться — безумие. Снова боль. Снова потери. Снова ответственность. Снова момент, когда ты понимаешь, что не всесилен. Что есть вещи сильнее тебя. Сильнее Бесконечности. Но ведь новая жизнь — это также новые встречи. Новые люди, новые открытия, новый рост, новые вершины, которые можно покорить. Или не покорить — и это тоже важно.             Сатору любит риски. Всегда любил. Этот раз не становится исключением из правил.             Он тяжело вздыхает, а потом каждого осматривает с предельной внимательностью, словно хочет уловить сомнения. Но понимает, что лишь он сомневается больше всех, а остальные уже часть небытия, им плевать, но они готовы быть ведомыми и следовать за ним.             — Надеюсь, что в следующей жизни я буду таким же красивым парнем из Токио.  

***

            Весна в Японии — это не просто смена сезона. Это тончайшая грань между зимним холодом и летним зноем, растянутая на несколько недель невероятной красоты. Воздух в Токио в эти дни наполнен особой свежестью — не резкой, как зимой, и не влажной, как летом. Он мягкий, прозрачный, будто отфильтрованный через тысячи лепестков сакуры, которые только-только начинают набухать на ветвях.             По утрам еще прохладно — легкий ветерок с залива приносит соленые нотки, смешивая их с ароматом свежескошенной травы в университетском парке. Облака плывут медленно, лениво, будто и они наслаждаются этим коротким промежутком между холодом и влажностью. Сейчас с самого утра всё заполонил туман — не густой, как лондонский, а легкий, как вуаль, сквозь которую проступают контуры небоскребов Сибуи и Синдзюку. Сатору обожал туман.             Улицы города преображаются. Еще вчера серый бетон и стекло казались холодными и безликими, а сегодня они отражают мягкий солнечный свет, и весь город будто улыбается. На балконах появляются первые цветы — не только традиционные азалии и камелии, но и импортные тюльпаны, нарциссы, гиацинты. Их аромат смешивается с запахом свежеиспеченного хлеба из соседней пекарни и дымком от якитори, который готовят в уличных ларьках.             Даже звуки города меняются весной. Рев моторов и гул метро не заглушают пение птиц, вернувшихся с юга. Воробьи чирикают особенно звонко, а где-то в парках можно услышать крики диких уток, обосновавшихся на прудах. Раньше, в прошлой жизни, когда забот было слишком много с самого детства, Сатору этой красоты не замечал. Он плохо спал, много нервничал и постоянно натягивал улыбку — он же был сильнейшим, надеждой человечества и тем, на кого свалился груз ответственности как небосвод, который обречен на себе держать Атлант. После гибели Годжо в полной мере осознал, что он и не жил вовсе. Так, существовал скорее, как идеальное оружие.             Сейчас же он чувствует каждой клеточкой своего тела как прекрасно это бытие без битв, проклятий и постоянных проблем.             Воспоминания, к глубокому сожалению, сохранились как вечный, излюбленный собственным сознанием кошмар. Он отчетливо помнит каждую страницу прошлой жизни: и детство рядом с отчужденными от ребенка родителями, и юность с прекрасным другом, точнее тем, кого он любил больше жизни, и последнюю битву. Он настолько отчетливо помнит лицо Сукуны в момент, когда до него долетает мысль о конце собственной жалкой жизни — довольная ухмылка, словно самый долгожданный эксперимент завершился, горящие от предвкушения алые глаза и садистское удовольствие.             Сейчас это всё неважно. У него новая жизнь. Плевать на прошлое.             Аудитория 304 на третьем этаже юридического факультета Токийского университета — место, знакомое каждому студенту. Большое помещение с высокими потолками, деревянными партами, потертыми поколениями студентов, и огромной доской, на которой еще сохранились следы мела от прошлой лекции.             Пылинки танцуют в лучах, создавая ощущение, будто время здесь течет медленнее, чем за пределами этих стен. На подоконниках стоят горшки с папоротниками — их поливает уборщица каждое утро, и они отвечают ей свежей зеленью, контрастирующей с серо-бежевыми стенами.             Сегодня здесь профессор Танака, мужчина лет пятидесяти с седеющими висками и вечно серьезным выражением лица, монотонным голосом перечисляет методы снятия отпечатков пальцев:             — …латексные перчатки оставляют микрочастицы, которые можно выявить с помощью цианоакрилата… — его голос ровный, методичный, как тиканье метронома. — Вакуумное напыление золота или серебра позволяет визуализировать потожировые следы на пористых поверхностях…             Сатору слушает вполуха, прекрасно понимая, что после пяти лет усердного труда и работы своим подвешенным языком, репутация работает за него. Он никогда не старается, но всё само идёт к нему в руки — деньги, которые дают богатые родители, собственный дом, подаренный на совершеннолетие, учеба и будущая карьера — бизнес отца как минимум. В этой жизни всё плывет своим чередом, ведь он все же заслужил покоя и умиротворения.             Сейчас его внимание рассеяно, как солнечный свет в пыльном помещение, в частности, из-за одной помехи рядом. Сидящий и лениво потягивающийся Гето рядом совершенно иной, нежели тот, кого он в последний раз видел в своей прошлой жизни. В этой жизни он всего лишь друг. Сугуру уже не смотрит на него влюбленно, но вместе с тем отстраненно — в этом мире он бета, обычный человек без запаха, без напряга, без животных инстинктов и дополнительной ебли мозгов. Он не готов принимать любовь Сатору, не готов замечать полные вожделения взгляды по той простой причине, что в отличие от друга — он прошлой жизни не помнит. Даже встречи в аэропорту.             Для него Сатору сейчас не более, чем смешной лучший друг со статусом энигмы. Сам Гето иногда ворчит и высказывает недовольство о том, что такие альфа-самцы как его друг, только и думают о сексе. Нет. Сатору в этой жизни продолжает думать о высоком, мечтать о теплых, уютных объятиях приятеля, о его сухих, воспаленных от постоянного покусывания, губах.             Здесь ноль животного желания — лишь любовь, пронзившая Годжо даже сквозь миры.             Сугуру что-то рисует в тетради — не конспект, а какие-то каракули, смешные рожицы, абстрактные узоры. Иногда он хихикает про себя, а потом толкает плечом Сатору. В этот момент сознание всё же возвращается в аудиторию. Не потому, что его так интересуют методы дактилоскопии, а потому, что Гето шепчет ему своим приятным хрипловатым голосом:             — Смотри, — и показывает рисунок. На нем профессор Танака в образе детектива с лупой, рассматривающий гигантский отпечаток пальца. — Он, наверное, дома так и делает. Приходит, включает ультрафиолетовую лампу и ищет следы на пульте от телевизора.             — Ставлю двадцать тысяч йен на то, что от него сбежал его альфа, — Сатору фыркает, а потом пририсовывает к компании преподавателя на тетрадном листе убегающего мужчину с чемоданами.             — Представь, как он от ревности снимал с его одежды улики, свидетельствующие об измене, — Гето прыскает от смеха, а на них двоих тут же недовольно смотрит тот, кого они обсуждали.             Они на мгновение тушуются, словно показывая мужчине влияние его строго, осуждающего взгляда, а потом прячутся под парту и пытаются сдержать смех кулаками. Сатору невольно вспоминает, как в прошлой жизни они вели себя ровным счетом так же: нагло, дерзко и слишком по-детски. От этого по спине пробегает холодок — возвращаться к мыслям о прошлом он не любил всей душой.             —…криминалистическая баллистика требует учета не только калибра, но и нарезки ствола… — профессор Танака рассказывает максимально нудно.             При всем понимание, что криминалистика ему важна, Сатору ничего поделать с собой не может — слушать совершенно не хочется, когда рядом Гето, на которого можно смотреть с трепетом, так, как не смотрят на просто друзей.             — Никогда не свяжу жизнь с криминалистом, — фыркает Годжо, а потом отбрасывает в сторону свою тетрадь.             Он с вожделением вдыхает естественный, легкий, едва уловимый аромат чистого тела Сугуру. Гето любит использовать духи, чтобы смешиваться с обществом омег, альф, энигм и прочего сброда, от которых за версту воняет природными ароматами. Вот только у парня это самые дешевые духи, купленные в Don Quijote за тысячу иен, с яркой этикеткой и названием вроде «Ocean Breeze». Энигма, чье обоняние в сотни раз острее, мог бы определить каждый компонент этого парфюма, каждый химический соединение. Но он не делает этого. Вместо этого он просто дышит, вдыхая этот смешной, наивный запах, и чувствует, как мерзкое, тревожное ощущение пожирает его.             Сатору пытается притупить в себе сомнения разума и язык тела, когда мысли доходят до чего-то интимного вроде запахов. Ну нет этого у Гето. Подумаешь. Он и таким его любит. Вот только все в нем кричит, что этот человек ему в целом не по судьбе, даже если он сотню раз переродится и начнет новую жизнь.             Чтобы отвлечься, он быстро вводит пароль на подаренном родителями телефоне и открывает мессенджер. Из историй своих товарищей он понимает, что только они с Гето сейчас сидят на скучных парах и пытаются не умереть от скуки. Утахиме, например, помогает матери в цветочном и отправляет ему букеты на оценку — он хмыкает от такого непривычного по сей день общения, но с ней они знакомы почти с самого детства. Пережили вместе и выпадение молочных зубов, и поход в школу, и даже сватовство с Секо — Утахиме от неё без ума, постоянно делится всей этой романтикой с Годжо.             А ему приходится слюни пускать, глядя на недоступного и отчужденного Гето. Ему отношения не всрались — он из тех, кто во всё услышание кричит о том, как обнаглели альфы, а потом добавляет: «Ты исключение, бро, тебя я могу терпеть». Вот только Сатору даже не альфа, а высшее звено, редкость современности — чертов энигма, способный не просто подчинить каждого, а даже сильных альф превратить в течных омежек. Ему от этого противно. В сторону альф он и в жизни не посмотрит. Тем более, когда рядом сидит живой, привычный ему Гето.             Вдруг за дверью слышен шум, словно там скрывается целая толпа — позже аккуратный стук в дверь, будто и нет никакого гама. Даже это не заставляет поднять Годжо взгляд, он слишком увлеченно читает сообщения Утахиме о том, как она весело провела вечер и дала своей девушке. Потрясающе. Завидно до жути.             Сатору вздыхает, откидывается на спинку стула. Что-то щемит в груди, как будто забытая мелодия, которую никак не можешь вспомнить до конца.             Резко, уверенно дверь в итоге открывается. Сначала в помещение врывается не человек, а запах. Сатору не смотрит, лишь ловит аромат — сложный, многослойный, как хорошее вино. Морось, ель и слива. Морось — свежая, чистая, как воздух после грозы в горах. Ель — смолистая, терпкая, с горьковатой ноткой хвои. Слива — сладковатая, но не приторная, с легкой кислинкой, как недозрелый фрукт.             Альфа. Сильный. Сатору чувствует это инстинктивно, как животное чувствует другого хищника на своей территории. Но ему было все равно. В этом мире, в этой жизни, он просто студент. Пусть и со странными снами, воспоминаниями о прошлом и обостренными чувствами. Смотреть на очередного самца, избалованного вниманием слабого пола, неинтересно — не заслуживает он интереса «сильнейшего» студента юридического факультета.             В кабинет входит студент бодро, если судить по шагам, он шикает что-то друзьям, стоящим, хихикающим и ожидающим его за дверью, а потом устремляется к преподавателю.             — Профессор Танака, рад вас видеть, — голос приятный, немного хрипловатый, но с хитринкой и с каким-то озорством. Что-то в нём кажется неуловимо знакомым. — Выглядите, как и всегда, прекрасно, — даже поворачиваться не нужно, чтобы понять, какую улыбку нацепил на себя этот альфа с целью угодить профессору. — Принёс вам свою курсовую работу, ну и чтобы вам не было скучно её проверять, подготовил небольшой презент, — парень с нагловатой улыбкой кладет на стол Танаки своё творение и, вероятно, шоколад.             Как любой омега Танака расплывается в добродушной улыбке, ведь кому не будет приятно получить от красивого, если делать вывод по вздохам омег, молодого и амбициозного альфы внимание. Удивительно, как на такое велся слабый пол.             — О, ну что ты, не стоило! — краснеет, смущенно хихикает, но подарок от альфы явно принимает. На это смеется сам пришедший.                   Смех.             Красивый. Звонкий. И немного хриплый. Хрипотца была едва уловимой, как царапина на идеально отполированном стекле. Она придавала звуку что-то… злодейское. Да, именно так. Как смеются антагонисты в фильмах про супергероев — уверенно, насмешливо, с легкой долей презрения ко всему миру.                   Сатору замер.             Сердце в его груди делает один мощный удар, такой сильный, что он чувствует, как кровь приливает к вискам. Потом останавливается. Нет, не останавливается — просто перестаёт биться в привычном ритме. Оно замирает, как птица, увидевшая змею.                   Он знает этот смех.             Знает его так же хорошо, как знает звук собственного дыхания. Знает его по кошмарам, которые будят его по ночам в холодном поту. Знает его в тех обрывках воспоминаний, которые не могут быть воспоминаниями, потому что в этой жизни он никогда не слышал такого смеха.             Его пальцы, сжимавшие ручку, белеют. Костяшки выступают резкими бугорками под кожей. В ушах звенит — высоко, пронзительно, как сигнал тревоги, который слышит только он.             Он медленно, очень медленно поднимает глаза.             Мир сужается до точки. До одного человека в аудитории.             Розовые волосы — пастельные, не выгоревшие, а нежные, как лепестки сакуры во время цветения. Как и раньше, легкими движениями убраны с лица, одна лишь прядка выбилась при ходьбе и упала лицо.             Глаза — винного оттенка, почти бордовые как у хищника. Как у того, кто смотрит на мир и видит в нем только добычу. На лице, руках татуировки. Черные, замысловатые узоры, которые кажутся до боли знакомыми. Сатору знает прекрасно эти узоры. Знает, как они мерцают при свете проклятой энергии…             На нем кожаная, черная, потертая на локтях, куртка. На ногах тяжелые, грубые берцы. И вся эта эстетика «опасного красавца» должна казаться наигранной, театральной. Но нет. На этом человеке это выглядит… естественно. Как вторая кожа. Как часть его сущности. Если бы в прошлой жизни Сатору бы довелось представить его обычным человеком — он бы таким и был.                         Сукуна.             Имя всплывает в сознании Сатору без усилия, как всплывает тело утопленника, когда оно уже не может сопротивляться течению. Сукуна Ремен. Король проклятий. Тот, кто…                   Тот, кто убил его.             Перед глазами невольно всплывают моменты из прошлого. Звон в ушах усиливается, превратившись в оглушительный гул, как будто он стоит под водопадом. Весь звук из внешнего мира исчезает — голос профессора, шорох страниц, скрип стульев. Остался только этот гул и стук собственного сердца, который теперь возвращается, но бьется хаотично, бешено, как птица, бьющаяся о стекло.             Он смотрит. Просто смотрит. Не может оторвать глаз.             Он здесь. В этом мире. А, значит, в том мире он тоже умер.             Испытывает ли он от этой мысли торжество? Нет. Теперь это его новая проблема.             Сатору чувствует вкус крови во рту. Он прикусывает от напряжения щеку, даже не осознавая этого. Металлический, теплый, знакомый вкус. Тот самый вкус, что был у него на губах в последние мгновения… там.             Он хватается за край стола, чтобы не упасть. Дерево под его пальцами кажется нереальным, как будто он трогает его через толстый слой ваты.             Сатору видит, как Сукуна любезничает с профессором, кивает, улыбается той же насмешливой улыбкой, будто за его спиной нет той горы трупов прошлой ипостаси. Годжо пытается уличить его за преступлением, за готовностью вонзить клинок в сердце профессора, но этого не происходит —             Рёмен прощается и устремляется быстро к друзьям, которые толпятся всё ещё возле дверей. В какой-то момент даже выглядывает лицо Кендзяку и машет энергично с хитрой улыбкой.             — Какого хрена он здесь забыл? — наконец у Сатору прорезается голос, но это только и-за ухода Сукуны. Его аромат всё ещё в аудитории — заполняет ноздри, давит и заставляет сердце пропускать удар.             — Ты про Сукуну? — Гето отвлекается от своих каракулей.             Сатору кивает. На большее его не хватает.             — Второкурсник, подающий большие надежды. Лучший среди студентов криминалистов. По совместительству тот, на кого мой брат близнец дрочит по ночам, — устало фыркает Гето. А Годжо ему сочувствует. Как можно не сочувствовать, когда брат похож на ходячий хаос, а если он ещё и влюбленный шебутной омега — это вообще пытка.             — Он сам выглядит как маньяк, — фыркает Сатору и получает в ответ смех Гето.             Годжо уже не испытывает тот трепет при взгляде на друга как пять минут назад.             Чертов Сукуна всё испортил.