От сырости

      В последнюю неделю Леви казалось, что кто-то из столичных умельцев разжигал свою кузницу прямо у него в черепе. Боль приходила на рассвете и уходила далеко за полночь, пульсируя где-то за глазницами тяжёлым, мерзким ритмом. Он не спал. Он почти не ел. И, что бесило его больше всего, он пропустил бы пыль на верхней перекладине своего шкафа, если бы Эрвин не попросил его лично отправиться в город за провизией. «Тебе нужно проветриться», — сказал он тогда. Леви подозревал, что командор просто хотел сплавить его из штаба, пока он не прибил кого-нибудь за слишком громкое чавканье. Сейчас он стоял на рыночной площади в компании трёх перепуганных новобранцев, которые тащили мешки с мукой и вялёное мясо. Солнце не грело, но слепило глаза, усиливая боль. — Капитан, может, зря мы сюда пошли? — пискнул один из них. — Тут эти, гражданские трутся… — Заткнись и смотри по сторонам, — бросил Леви, массируя переносицу. Ему нужна была вода. И тишина. Но вместо этого какой-то навязчивый торговец тканями уцепился взглядом за его форму и затараторил: — Господин разведчик! Господин, видали мы ваши мундиры! А у меня для вас скидка на шерсть, ваши парни мёрзнут небось в стенах-то? А? Леви проигнорировал его, но торговец, мужичок с хитрой лисьей мордой, не отставал, семеня рядом. — Вижу, вижу, господин не в духе. Либо с похмелья, либо… — он понизил голос, — голова трещит? Вон как морщитесь. Не дело это. Вы зайдите к Нейре. Тут недалеко, за углом. Лавка с травами. Леви остановился и медленно повернул к нему голову. Взгляд у него был такой, что торговец попятился. — Я похож на человека, который покупает приворотное зелье у базарной шарлатанки? — Да какое приворотное! — замахал руками мужик. — Она от чего хошь заговоры делает! Не шарлатанка, а… ну, знахарка. Моя жена после родов месяц не вставала, так она её на ноги за две седмицы поставила! И плату берёт смешную. А главное — чистота у неё, как в операционной! Любая столичная лекарь удавится от зависти! Слово «чистота» заставило Леви задержать дыхание на выдохе. Он глянул на своих орлов, которые уже сгрузили мешки в повозку и тупо пялились по сторонам. — Ждите здесь, — приказал он. — Если хоть один мешок спиздят — лично шкуру спущу. Петляя по кривым улочкам торгового квартала, Леви поймал себя на том, что действительно прислушивается. «К Нейре сходи», «Нейра от лихорадки лечит», «Нейра травы собирает, когда луна молодая» — имя то и дело проскальзывало в разговорах. На слуху у народа, значит. Лавка нашлась в самом конце тупичка, вымощенного старым булыжником. Вывеска скромная, деревянная, с выжженным пучком полыни, вместо названия. Леви, ожидавший увидеть пыльную дверь и грязное крыльцо, замер. Крыльцо было выметено до скрипа. Ни соринки. Он толкнул дверь. Внутри пахло так, как должен пахнуть идеальный порядок — сухой травой, древесной корой и абсолютной стерильностью. Солнечные лучи падали на вымытый пол. Вдоль стен тянулись аккуратные стеллажи, и на каждом горшочке, каждой связке и каждой баночке висела бирка с каллиграфическим почерком: «Зверобой (цвет)», «Зверобой (корень)», «Настойка от кашля (детская)», «Настойка от кашля (взрослая)». Всё было разложено с системностью, которая заставила бы даже Флагона занервничать. И тут из-за прилавка на него посмотрели. Чёрные глаза. Огромные, как бездонные колодцы, и абсолютно пустые. В них не было ни подобострастия, ни страха перед формой Разведкорпуса, ни желания услужиться. Был абсолютный, непробиваемый похуизм. Девка была моложе его, но не совсем птенец. Чёрные волосы были убраны под простой льняной платок, но несколько непослушных прядей выбились и падали на бледные щеки. Она окинула его взглядом с ног до головы (задержавшись на идеально начищенных сапогах — видимо, оценила), и ровным, безжизненным голосом спросила: — Геморрой или триппер? Леви моргнул. Головная боль на секунду отступила от такой наглости. — Что? — Ну, — она чуть повела плечами, — мужики в форме просто так сюда не ходоки. Либо одно, либо другое. Или ранение, но раненых к военным лекарям тащат, а вы сами пришли. Значит, стыдно вам. Значит, или то, или это. Леви молчал секунд пять, просто рассматривая её. Под его тяжелым взглядом большинство начинали заикаться. Эта же просто скучающе ждала ответа, ковыряя ногтем щепку на прилавке. — Голова, — наконец выдавил он сквозь зубы. — Неделя. Не проходит. Черные глаза чуть оживились. В них мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее профессиональный интерес. — Мигрень, значит. Давление? — она кивнула на стул. — Садитесь. Рукав закатайте. Леви подчинился, сам удивляясь этому факту. Девушка вышла из-за прилавка. Двигалась она бесшумно, как кошка. Тонкие прохладные пальцы коснулись его запястья, нащупывая пульс. Она смотрела куда-то в сторону, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — В казармах спите? — спросила она вдруг. — Да. — Окна открываете? — Только в жару. Сквозняков не люблю. Она фыркнула, отпуская его руку. — Герои. Воздух спёртый, да еще и башка в форме зажата, как в тисках. Кровь не гуляет, застаивается. Отсюда и боль. Она отошла к стеллажам и, не глядя на бирки, ловко собрала в полотняную ткань сухие листья, коренья и что-то похожее на мелкие ягоды. — Заваривать каждый вечер, пить горячим. Ложиться спать не раньше, чем через час после кружки. И форточку открывай, капитан, — она вдруг перешла на «ты» так естественно, что он даже не возмутился. — Воздух в комнате должен двигаться. Иначе я тебе хоть ведро этой дряни выпишу, легче не станет. Она протянула ему мешочек. — Сколько? — коротко спросил Леви. — С тебя пять монет. Это была смехотворная цена. Он достал кошель, отсчитал ровно в пять раз больше и положил на прилавок. Девушка глянула на монеты, потом на него. В черных глазах снова застыло равнодушие. — Я сказала — пять. Лишнего не надо. — Это плата за чистоту. — Леви обвел взглядом полки. Она хмыкнула. Что-то вроде тени улыбки скользнуло по ее губам и тут же исчезло. — Чистота у меня потому, что я сама здесь живу. Она взяла пять медяков, а остальные сгребла обратно к нему. Леви спорить не стал. Спрятал кошель, взял мешочек. У двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил: — Если поможет, зайду еще. — Если не поможет, — раздался сзади все такой же ровный голос, — приходи. Бесплатно перетру. Значит, ошиблась. Со мной такое редко, но бывает. Хотя вряд ли. Ты, главное, форточку открой. Леви вышел на улицу. Головная боль никуда не делась, но дышалось почему-то легче. Он уже почти дошёл до своих, когда поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему было комфортно в обществе другого человека. С ней не надо было ничего изображать. Ни героя, ни грозного капитана, ни убийцу. Просто пациент с дурной башкой. «Нейра, — мысленно повторил он. — Странная девка». Вечером, заварив травы (и демонстративно приоткрыв окно ровно на два пальца, на что денщик вылупил глазища), он выпил горьковатый, пахнущий мятой и чем-то лесным отвар. Впервые за семь дней он уснул, не чувствуя, как кузнечные молоты стучат у него в висках. Первые несколько месяцев Леви ходил к Нейре раз в две недели, как по расписанию. Никаких «как дела», никаких расспросов о службе. Он заходил, садился на тот же табурет у прилавка, молча протягивал руку. Она считала пульс, смотрела куда-то сквозь стену своими чёрными глазами, полными бездонного равнодушия, и уходила к стеллажам. Собирала мешочек. Называла цену. Он платил ровно столько, сколько она говорила, и уходил. Никаких «до свидания». Никаких кивков. В этом был свой порядок. Чистый, выверенный, как расположение банок на её полках. Леви это нравилось. В следующий визит он заметил синяк под её глазом. Аккуратный, желтоватый по краям. Заживающий, но недельной давности. Она перехватила его взгляд и равнодушно сказала: — Не смотри. Не твоё дело. Он не стал спрашивать. Но в следующий раз принес баночку хорошего крема для заживления синяков. Трофейный, из конфискованного у спекулянтов. Просто поставил на прилавок рядом с деньгами. Она глянула на банку, потом на него. — Ты чего? — От сырости, — так же ровно ответил Леви. — Лицо портится. Она фыркнула, но крем забрала. Город жил своей мерзкой жизнью. Улочки воняли помоями и дешевым табаком. У пивнушек толклись пьяные стражники, которые никогда не видели титана, но получали жалованье втрое больше разведчиков. Девчонки в дешёвых тряпках ловили клиентов у каждой подворотни — некоторые совсем дети, с пустыми глазами и подведёнными углём веками. Торговцы на рынке драли втридорога, стоило им увидеть форму с «крыльями свободы», зная, что разведчикам нужна каждая крошка провизии перед вылазкой. Коррупция цвела махровым цветом. Военные пайки разворовывались еще на складах. Снаряжение, которое должно было идти в Разведкорпус, оседало на чёрном рынке и продавалось тем же разведчикам за их же кровные. Леви знал это. Эрвин знал это. Все знали это. Но пока титаны жрали людей за стенами, внутри стен жрали всех чиновники. Леви не был наивен. Он вырос в Подземном городе, где грязь была не только под ногами, но и в душах людей. Он видел, как матери продают дочерей за кусок хлеба, как дети режут друг друга за объедки, как богатые ублюдки насилуют малолетних, а стража смотрит сквозь пальцы за медяк. По сравнению с этим, рыночная площадь Стохеса была почти приличным местом. В один из визитов, месяц спустя, Леви заметил в лавке изменения. На подоконнике, где раньше сохли какие-то корешки, теперь стоял горшок с живым растением. Нелепая попытка вырастить что-то зелёное в каменном мешке. На прилавке появилась чистая тряпка, которой Нейра протирала пыль каждые пять минут. Он заметил это еще в первый визит, но сейчас тряпка была новой, расшитой каким-то дурацким узором. Явно чья-то неуклюжая попытка сделать подарок. Сама Нейра выглядела… чище, что ли. Не то чтобы раньше она была грязной — нет, но сама она носила одно и то же серое платье с заплатками на локтях. Сейчас платье было другое. И платок другой — чистый, белый. Она перехватила его взгляд и впервые за все время отвела глаза первой. — Чего уставился? — буркнула она, усиленно протирая и без того чистую банку. Леви ничего не сказал. Просто протянул руку для пульса. В этот раз она считала пульс дольше обычного, хмурясь. — Плохо спишь, — констатировала она. — На вылазку готовишься? — Откуда знаешь? — Пульс дёрганый. И под глазами синее, чем у меня тогда было. — Она мотнула головой на окно, намекая на прошлый синяк. — Нервы. Травами тут не поможешь. Только если сам не сдохнешь в очередном рейде, тогда нервы точно пройдут. Леви хмыкнул. Это был почти комплимент. Почти шутка. Почти человеческое тепло. — Травы давай, — сказал он. — Побольше. Она ушла к стеллажам, но вместе с привычным набором взяла что-то с верхней полки, куда обычно не лазила при нем. Вернулась с небольшим холщовым мешочком, перевязанным бечёвкой. Леви взял его, повертел в руках. Поднёс к носу. Пахло не травами. Пахло деревом. Свежим, чуть смолистым, сухим деревом. Он поднял взгляд на Нейру. Та стояла, сложив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое он уже знал, но сейчас в уголках её губ дрожало что-то, очень похожее на усмешку. — Это что? — спросил Леви, встряхивая кулёк. — От сырости. — От сырости, — медленно повторил он. — Травы от сырости пахнут травами. Это пахнет деревом. — Наблюдательный какой, — она закатила глаза. Так искренне, так по-хамски, как не позволяла себе ни разу за все их встречи. — В казармах ваших небось сырость, плесень скоро заведётся, дышать нечем. Я ж тебе говорила — воздух двигаться должен. А если воздух не двигается, вещи сыреют. Положишь в шкаф с одеждой, или где там свои манишки глаженые хранишь. Дерево лишнюю влагу в себя возьмет. Травам там делать нечего, сгниют. А это стружка кедровая. Специально собрала. От сырости помогает. Леви смотрел на мешочек. Потом на неё. — Ты мне делаешь подарок? — спросил он тоном, которым обычно допрашивал пленных. Нейра скрестила руки на груди плотнее, словно защищаясь. — Подарок? — фыркнула она. — Ты, капитан, с дуба рухнул? Я от сырости средство дала. Чтоб ты не жаловался потом, что травы не помогли, потому что спал в склепе сыром. Это прагматизм. Понял? — Понял, — Леви спрятал кулёк во внутренний карман куртки. — Сколько? — Сказала же, от сырости. Бесплатно. — Она отвернулась к стеллажам, делая вид, что перебирает банки. — Иди уже. Пульс у тебя нормальный. До следующего раза. Леви задержался на пороге. В дверях он столкнулся с мужиком, который входил в лавку — толстым, красномордым, с нашивками интендантской службы. От него разило перегаром и дешевыми духами, которыми пытались заглушить перегар. Мужик окинул Леви мутным взглядом, скользнул по форме, скривился и полез внутрь, толкнув плечом. — Эй, Нейра! — заорал он, даже не закрыв дверь. — Ты чего в прошлый раз мне подсунула? У меня баба третью ночь орёт, что я никакой! Давай то, крепкое, которое для стояка! Или ты мне, сучка, цену набиваешь? Леви остановился. Медленно повернулся. В щель приоткрытой двери он видел, как Нейра замерла у прилавка. Её спина была прямой, как струна. Чёрные глаза смотрели на интенданта с тем же абсолютным равнодушием, с каким смотрели на Леви в первую встречу. Но что-то в этой неподвижности показалось ему неправильным. Слишком напряжённым. — Господин интендант, — ровно сказала она. — Для того средства нужно, чтобы вы хотя бы сухим были дня три, прежде чем баб своих позорить. Я вам уже говорила. Печень лечить надо, а не член накачивать. Интендант побагровел. — Ты, шлюха, рот закрой! Я тебя быстрее на улицу выставлю, чем ты чихнуть успеешь! Кто тебе разрешил тут лавку держать? Я разрешил! Я! Захочу — и не будет у тебя разрешения! Он шагнул к ней, замахиваясь. Леви вошел обратно так тихо, что интендант даже не обернулся. Просто рука, занесённая для удара, вдруг оказалась выкручена так, что жирные пальцы хрустнули. Интендант взвизгнул поросёнком и рухнул коленями на чисто вымытый пол. — Ты… ты охуел?! Я интендант третьего ранга! Я… — Ты ссышь мне на сапоги, — спокойно констатировал Леви, глядя, как по штанам мужика расползается тёмное пятно. Он держал руку интенданта так, что любое резкое движение могло вывернуть ему сустав. Наклонившись к самому уху, Леви заговорил тихо, почти ласково: — Слушай сюда, крыса. Эту лавку ты не трогаешь. Эту девку ты не трогаешь. Ты вообще забываешь, что она существует. Если я узнаю, что ты хоть раз подошёл к этой двери ближе, чем на сто метров, я приду к тебе ночью. Не в форме и без свидетелей. И ты вспомнишь эту секунду как лучший момент своей жизни, потому что потом будет только боль. Ты меня понял? Интендант мелко затряс головой, скуля. — Я не слышу. — Д-да! Да! Понял! Всё понял! Леви отпустил руку. Интендант кубарем выкатился из лавки, даже не подобрав фуражку, упавшую на пол. Леви поднял фуражку, брезгливо держа двумя пальцами, и выбросил на улицу следом. Закрыл дверь. В лавке повисла тишина. Нейра стояла за прилавком, вцепившись в край так, что костяшки побелели. Лицо у нее было белое, как мел, но черные глаза смотрели все так же. — Я бы сама справилась, — сказала она хрипло. — Он бы орать пошёл, разрешение бы отозвал. Мне б тогда точно крышка. — Не отзовёт. Зассал. Она помолчала. Потом медленно разжала пальцы, оглаживая прилавок. — Шлюха, значит, — вдруг сказала она тихо. — Он прав. Тут все так думают. Кто к знахарке ходит или больной, или извращенец. А баба одна — значит, шлюха. Выбора нет. Либо на панель, либо травы толочь и слушать, как тебя шлюхой кличут. Леви молчал. — Ты тоже так думаешь? — спросила она, не глядя на него. — Я думаю, — медленно сказал Леви, — Мне плевать, что про тебя говорят. Она подняла глаза. В них впервые мелькнуло что-то живое. Не равнодушие. Усталость. Огромная, тяжёлая усталость человека, который слишком долго тащит все в одиночку. — Мешочек, — сказала она, кивая на его карман. — Правда от сырости. Положи в шкаф. Углы протри, если там грязно. — Протру. И вышел. На улице моросил промозглый дождь, смывающий грязь с одних улиц и приносящий ее на другие. Интенданта и след простыл. Новобранцы, которые теперь постоянно таскались с ним за провизией, ждали у входа на площадь. Один из них, самый смелый, спросил: — Капитан, а вы чего так долго? Там мужик какой-то выбежал, мокрый весь, штаны… ну, того… — Заткнись и запрегай лошадей, — бросил Леви. По дороге в штаб он сунул руку в карман и нащупал мешочек с кедровой стружкой. Маленький, тёплый от тела. Пахло деревом. Лесом. Чем-то, чего не было в стенах Разведкорпуса, воняющих смертью и потом. В своей комнате он открыл шкаф. Там висели три идеально выглаженные рубашки, парочка жабо и парадный мундир, который он надевал раза три в год. Все пахло мылом и чистотой — он сам за этим следил. Леви положил мешочек на верхнюю полку, рядом со стопкой носовых платков. Сырости в его шкафу не было. Никогда не было. Он бы заметил. Но мешочек остался лежать там. Просто так. Через две недели, когда Леви снова зашёл в лавку, на подоконнике стояло два горшка с растениями. А на прилавке, рядом с деньгами, которые он отсчитал за новый сбор, лежал аккуратный свёрток. — Это что? — спросил он, не прикасаясь. — Чай, — буркнула Нейра, протирая банку. — Настоящий, листовой. Не та дрянь, что вы пьёте. С мятой и мелиссой. Нервы успокаивает. Для себя делала, много получилось. Не выбрасывать же. — Подарок? — От сырости, — она закатила глаза. — Чай от сырости в душе. Пей и не отсвечивай. Леви взял свёрток. — Тогда и у меня для тебя кое-что есть, — сказал он, ставя на прилавок небольшую деревянную коробочку. Нейра нахмурилась, открыла. Внутри лежал новенький замок для двери. Хороший, кованый, с хитровыебанным механизмом. Такие ставили только в богатых домах, и стоили они бешеных денег. — Зачем? — спросила она, поднимая глаза. — От сырости, — абсолютно серьёзно ответил Леви. — В виде жирных интендантов и прочих ублюдков. Она долго смотрела на замок. Потом на него. — Ты ненормальный, капитан, — тихо сказала она. — Возможно. Он ушел. А Нейра еще долго стояла, вертя в руках тяжёлый холодный металл. Потом положила замок на полку, рядом с банкой меда и связкой сухой полыни. На самое видное место.